Не по-пацански

            Писать письма — это не по-пацански. А писать письма другому пацану тем более. Не так поймут, засмеют, запишут в петухи или чушпаны, если не в оба сборища местных отбросов сразу, не то что перестанут руки пожимать, но и вообще смотреть в его сторону без презрения не смогут. Поэтому Валера уже третий конверт несет не на почту, а к себе домой, в верхний ящик тумбочки, где прячет под никому не сдавшейся книжкой по черчению, лежавшей там еще со школьных времен.       От усталости и злости на самого себя хлопает дверцей несчастной тумбы так громко, что стоящая на ней фоторамка падает, ударяясь стеклом о лакированную поверхность. Туркин спохватывается проверить цельность, но тут же себя одергивает: не по-пацански это — из-за такой херни волноваться. Швыряет рамку с фотографией на стол, а та, пролетев лишние пару сантиметров, соскальзывает, падает на пол, разнося по комнате звон стекла. Парень медленно сползает вниз, оперевшись на стенку позади себя, прячет лицо в ладонях, что глушат вырывающийся из горла крик отчаяния.       Весь нервяк в жизни Валеры начался еще год назад, когда Владимир Кириллович, как любил себя представлять перед скорлупой Вова, ушел служить в Афганистан. Он долго отшучивался, что время пролетит быстро, настолько, что Турбо даже сигарету до самого фильтра не успеет скурить. Но сейчас это больше напоминает лапшу, что Туркину навешали на уши: за этот год он скурил столько пачек, что на пальцах руки не сосчитаешь, уже на четвертом десятке по-любому собьешься. А крепкие объятия перед отбытием поезда напоминают о себе фантомным ощущением в еженедельных кошмарах, сопровождаемых голосом Суворова.       И ведь именно эти сны побуждают думать о том, что такого важного человека не только для него самого, но и для всего Универсама, уже нет в живых. Может, уже давно лежит где-нибудь на земле и стеклянным взглядом смотрит в небо, пока на боку расползается кровавое пятно. Как чертова сцена под небом Аустерлица, про которую постоянно так назойливо, словно пищащий над ухом комар, рассказывала одна девчонка. Турбо и не вспомнит, как ее зовут, ведь пропустил это мимо ушей, как только Зима привел ее к ним в круг на дискотеке в местном ДК для поднятия настроения Валеры. Стоит ли говорить, что он ушел оттуда через какие-то двадцать минут?       На самом деле потеря стала ощущаться ближе к зиме. Может, холод квартиры и мороз на улице так действовали на Туркина, а может, дело в постоянных развлекаловках, что сопровождали весь Универсам на протяжении весны, лета и осени. Лишь вздохи Марата: «а вот Вова бы сейчас» и «Вова не одобряет таких выходок, но раз уж все согласны, то поехали» — напоминали об Адидасе покалыванием в левой стороне грудной клетки.       В начале зимы Валера заметил, что сигареты в пачке кончаются очень быстро, а стрелять у кого-то и вовсе нет желания. Единственное, что ему хотелось в тот момент — вмазать кому-нибудь. Неважно кому: мимо проходящему чушпану, универсамовцу или какому-то пацану с другой улицы. Хотелось почесать кулаки о лицо вечно довольного и улыбающегося Марата, что не переставал таскаться за девчонкой из новой школы и таскать ее везде с собой. Хотелось разбить нос новенькому, которого — опять же — притащил Марат. Ему некогда было возиться со скорлупой в группировке, да и сам он находился на пределе, чтобы не рявкнуть на каждого универсамовского, загнать в угол и записать в чушпаны за один свой раздражающий вид. Он даже был зачинщиком мордобоя в ДК несколько недель назад, а все из-за тупых вопросов о Суворове, которые петлей ложились на шею Турбо.       От такого паршивого настроения супера страдали все. Даже их столь долгая дружба с Вахитом пошатнулась от постоянных всплесков агрессии Валеры. За установкой нового бизнеса, который Универсам решил построить с помощью спизженного видака, Турбо не раз покрывал матом друга, посылая во все возможные места, даже если был не прав. Так, ссора из-за провода, после которой его в течение нескольких дней никто не видел, стала отправной точкой.       После этого случая Зималетдинов немедля созвал пацанов под предлогом обсуждения улучшения их видеосалона. Но ни о каких кассетах и речи идти не могло. И почти все, кто пришел в подвал поняли это, увидев серьезное лицо Вахита и вновь пустующие кресло и ринг, так часто занимаемые Туркиным.       — Ну, пацаны, — начал Зима, хлопнув в ладони. — Что с Турбо-то делать будем? Надо парня в чувства приводить.       — А что ты с ним сделаешь? Поговоришь? Да он тебе за одно только «пойдем, выйдем» пропишет в фанеру так, что мамка родная не узнает. — хмыкает кто-то из группировки, за что тут же получает затрещину от Вахита. Как будто он сам не знает и будто с Турбо ни разу морду друг другу не квасили за все годы дружбы.       Зима тихо вздыхает, нервно вышагивая по качалке и считая шаги от одного угла до другого. В голове звенящая пустота, а под ребрами что-то тянет: может, это обида от того, что Валера ничем не делится со своим лучшим другом, а может, волнение из-за отсутствия Туркина вот уже который день берет верх над разумом. Сейчас бы сигаретку, желательно одну на двоих с Турбо и где-нибудь за гаражами, как в школьные времена, чтобы учителя не запалили и не вызвали предков в школу.       — Может, Адидасу напишем? — спрашивает Ералаш, шмыгая носом. Все резко оборачиваются на Тилькина, смеряя того внимательным взглядом. — Ну, а что? Вы же знаете, как он легко Турбо приструняет, когда тот лишний раз кулаками махать лезет.       — Черт, а это идея! Вот, что значит светлая голова. Молодец! — треплет по голове Мишу Зима. И на губах сразу улыбка появляется, делая такое хмурое и местами заторможенное выражение лица супера более мягким. Казалось, таким последний раз его можно было увидеть, когда на прошлой неделе он схомячил перемячики, купленные Маратом для Айгуль.       — Да нихера это не идея. — подает голос Суворов-младший, вмиг портя радостную атмосферу. — Все письма читаются. А если вы там чего лишнего про Универсам сболтнете? Нас всех тут повяжут, и до Турбо никому дела уже не будет.       — Так, пишите. — раздается со стороны входной двери. Валера собственной персоной: весь помятый, непричесанные непослушные кудряшки торчат из-под перекосившейся шапки, а мешки под глазами темнее тех, что они зарабатывают во время особо кровавых потасовок. Он больше похож на ходячего призрака, ну, или на местного алкаша без определенного места жительства. Неизменно чистыми и идеальными по состоянию оставались лишь кипельно-белые кроссовки на ногах Туркина.       — Турбо...       — Не турбкай мне тут! Пишите, кому вы там хотели? Адидасу? Пишите, жалуйтесь своему любимому Вовочке. Может быть, он вас пожалеет! — толкая плечом Зиму, спешным шагом проходит вглубь помещения, начиная рыскать по ящикам стола. Громкие хлопки дверок, сопровождаемые тяжелым дыханием Валеры, разрезают тишину, образовавшуюся в качалке. Когда в руках оказывается свежая пачка сигарет, заныканная кем-то из пацанов, он поплотнее запахивает олимпийку и, также не обращая ни на кого внимания, направляется к выходу под пристальным взглядом чужих глаз. Зима порывается было пойти следом, как Туркин переходит на злостный крик.       — Да съебите вы все! Пол жизни никому нахуй нужен не был, а тут весь Универсам превратился в кур-наседок. Вы бы лучше так за улицей следили, как сейчас пытаетесь сунуть нос не в свое дело. — входная дверь тяжело бьется о дверной проем, заставляя Ералаша резко вздрогнуть. Уж лучше бы он молчал, уж лучше бы и дальше сидел так тихо, как никогда раньше.       Зима хватается ладонями за гондонку, то и дело елозиющую по лысине. Все вышло совсем не так, как он планировал. Вахит отчетливо чувствовал, как заветное «чушпаны» чуть не слетело с губ Туркина, и от этого становилось только больнее и тревожнее. Что же творится с его другом?       — Может, он скоро остынет? — так по-глупому наивно спрашивает Андрей, что с самого первого знакомства ощущал тяжелую энергетику, исходящую от раздраженного Турбо. Однако супера ему нравился, ведь несмотря на вспышки агрессии Валера почти всегда относился к нему, как к младшему брату. К каждому из Универсама он относился с особой теплотой.

***

      За ночь снега навалило больше обычного, такой зимы давненько не видели в Казани. Валера уж тем более; хотя, может, в детстве он и смог застать большие снежные покровы во время прогулок с отцом или матерью, однако это всего лишь воспоминания, четкие края которых уже давно смылись, а середина стала больше напоминать черную дыру, что не оставила ни капли хорошего. Мягкий хруст блестящего снега под белыми кроссовками звучал расслабляюще и так приятно, что в какой-то момент Турбо и вовсе не заметил, как быстро дошел до нужного ему места, а в голове не было ничего, чтобы маячило где-то на подсознании, как красная тряпка для быка.       Серая пятиэтажка ничем не отличалась от других, точно таких же серых и унылых, которыми буквально кишела родная улица и весь город. Коричневая дверь нужного ему подъезда казалось не менее мрачной, нагнетая не самые приятные ощущения, заставляя волосы на загривке встать дыбом. Валера, немного колеблясь, топтался на месте, сжимая в ладони несчастную и совершенно не тронутую пачку сигарет. И зачем брал, спрашивается? Он прячет ее в карман с мыслью, что потом обязательно вернет, и заходит внутрь здания.       Нужная квартира находится не сразу, но дело не в том, что парень не помнит номер или как выглядит ее входная дверь; Валера просто оттягивает момент встречи и разговора, которые сам же и затеял. Сейчас же, стоя на пороге, возникают лишь вопросы о том, даст ли это что-то и нужно ли это вообще? Он шмыгает носом и, пока не передумал, пару раз вдавливает кнопку дверного звонка. Перекатывается с пятки на носок, пряча руки в карманах, и внимательно прислушивается к шагам и мату, раздающимся по ту сторону двери.       — Кого тут еще черти принесли... Опа, какие люди! — кудрявый мужчина в одной майке и трениках смотрит прямо на Турбо, зажатая в губах сигарета тут же оказывается между пальцев, а в лицо прилетает облако табачного дыма. Его тон меняется так резко, что Валера не сразу улавливает суть чужих слов. — Что надо?       — Разговор есть, найдешь время?       — Один момент. — произносит Кащей, закрывая перед носом Туркина дверь. Валера прислоняется спиной к стене, ожидая, что старший оденется малясь теплее и выйдет поговорить на лестничную клетку или предложит прогуляться по улице. Но спустя несколько минут из квартиры мигом вылетает пара парней, наспех надевающих куртки, старший что-то бормочет себе под нос, поскорее выгоняя тех. — Ну, сами понимаете, пацаны, вопросик надо важный обкашлять. Так что выметаемся побыстрее.       Турбо смотрит на это, скептически выгнув бровь. Все же странный авторитет у Кащея: вот вроде старший в Универсаме, всех под себя подгинает, крутит свои воровские делишки, на зоне отсидел, сколько страха наводил не то что на скорлупу их группировки, но и на многих старших с других улиц; а с другой стороны распивает невесть с кем, ехидничает, как последняя гиена и строит из себя невесть кого.       — Ну, проходи, чего встал? — Валера отлипает от стены, в развалочку проходя мимо Кащея вглубь квартиры, где все пропахло табаком и каким-то одеколоном, запах которого всего приносил на своем кожаном пальто старший. Мужчина аккуратно обхватывает ладонями плечи Туркина, направляя того на кухню. Он вальяжно присаживается на табуретку, туша сигарету в хрустальной пепельницке (по-любому сбарыжил где-нибудь, но уж точно не купил — все деньги спускались на водку, хлеб, сигареты и одеколон). — Что там на улице такого стряслось, что ты, Валерка, ко мне напрямую пожаловал?       — Когда Адидас вернется? Ты же все знаешь. Просто скажи дату, — видя на чужом лице отчетливый вопрос «И это все что ли?», Турбо тут же спохватывается. — И я тут же свалю, тогда ты сможешь и дальше заниматься своими делами. Я больше не приду.       Кащей шумно выдыхает, доставая из пачки новую сигарету, бегает взглядом по крошечной кухне в поисках спичек. Выгибаясь, тянется к тумбе, из-за чего майка чуть сползает в бок, открывая вид на татуировки, усеявшие грудь старшего. Валера, чувствуя небольшой дискомфорт от всей ситуации и собственной глупости, тушуется и отводит взгляд в сторону, утыкаясь в стенку с пошарпаной штукатуркой.       — Я думал, ты умнее. А оно вон чего, оказывается. — тон резко меняется, зрачки, кажется заполоняют радужку его глаз, а дым сигарет вновь путается в кудрявых волосах. Дерьмо. — По Адидасику соскучился, значит? Живется плохо без его теплого бока, где он и прикроет, и ранку залижет, и разрешит сопли развести?       — Не неси чушь, Марат спрашивал, поэтому я-       — Ну, так раз Марат спрашивал, чего сам не пришел? Ему тут всегда рады!       Турбо хочется поскорее свалить из этой тесной кухни, где на него давят стены, тяжелый запах табака и как будто в кожу въевшегося одеколона, хочется выйти из этой квартиры и напрочь забыть о существовании этой пятиэтажки, забыть адрес и желательно стороной обходить. Он и забыл совсем, как легко читает людей старший из Универсама, как он умеет душить одним лишь своим тоном, пригвождать к стенке одним лишь взглядом, как жестоки его слова, которым никто не смеет противоречить.       — Валера, — чуть ли не нараспев произносит его имя, растягивая гласные буквы. — Я тебе это место подарил, когда ты еще в чушпанах ходил. Я дал тебе возможность почувствовать себя свободным на улице, когда твой батя домой пьяным шастал. Я, Валера! А ты — неблагодарная скотина — пришел ко мне за Адидаса спрашивать, так получается? Ну, как-то не по-пацански, Валер.       И ведь знает, что правда вышло все криво и косо, что изначально приходить было плохой идеей. Но тогда он мыслил лишь своими разбушевавшимися эмоциями, буквально захватившими его разум и не дававшими здраво мыслить. Собственное имя, которое используют от силы пара человек из группировки, набатом в ушах раздается, отчего желудок в узел скручивает, вызывая сильное желание проблеваться.       — Я тебе так скажу, — более спокойно начинает Кащей после небольшой паузы, он отчетливо видит эмоции супера, всегда, начиная с момента, когда тот познакомился с ним, будучи еще совсем мальчишкой, легко читал его. — Чтобы ты ко мне с такой херней первый и последний раз приходил, уяснил? Уяснил, я спрашиваю? И поменьше вот эти свои щенячьи глаза строй: я это я, мне по барабану на эту хуйню, а вот пацаны не оценят. Свободен.       Валера поджимает губы и тут же срывается с места, опрокидывая табуретку, он даже не удосуживается поднять ее, как делал обычно в порыве сильных эмоций. Просто пулей выметается из квартиры, желая вдохнуть свежий воздух. Но мороз, бьющий по щекам за пределами подъезда, лишь обжигает горло, заставляя сильнее задыхаться в панике. Туркин перебегает дорогу, падая коленями на снег, зарывается в него ладонями, чувствуя, как покалывают пальцы от соприкосновения с ледяной глыбой. Он ощущает тяжелый взгляд из окна, прикованный к его спине. И в глотке вновь присутствует запах одеколона, душащий посильнее, чем тревога и паника, охватившие парня. Турбо аккуратно приподнимается, спеша покинуть эту улицу, хоть ноги и не слушаются, подрагивают, а самого его трясет и шатает из сторон в сторону. Зря все-таки он пришел сюда.

***

      Прошло несколько дней, и, казалось, все наладилось, вернулось на круги своя: Турбо снова каждый день появлялся на сборах, активно обсуждая что-то с пацанами, прописывая люлей скорлупе за курение и отчитывая за неосторожность в каких-то аспектах. Он вновь по-дружески общается с Зимой, ругаясь по пустякам и шатаясь с лучшим другом по всем гаражам их района, выкуривая, как в старые добрые, одну сигарету на двоих.       Валера даже неплохо сработался с новеньким, которого недели две-три назад приволок Марат. Помог тому решить пару проблем с разъездовскими и поспаринговал с ним в качалке, обучая дельным приемам. А совсем недавно на панике побежал искать младшую сестренку Андрея, что прибежал в качалку весь белый, как снег и кроссовки Туркина, с просьбой помочь найти маленькую Юлю. Супера и сам сказать не может причину того, что тут же сорвался с места, натягивая на себя свитер и олимпийку, и в течение часа или даже двух мотался как угорелый по всей Казани. И какое счастье почувствовал, когда мерзли его уши без шапки, что он успел натянуть на околевшую малышку, то и дело голдящую про пятнадцать копеек.       Небольшая часть Универсама (включающая в себя двух суперов и скорлупу) даже успела сгонять в Москву на выходные, чтобы стрясти хоть мало-мальскую долю с зажравшихся столичных. Не обошлось без крови и ментовки, куда угодил Пальто, но сейчас это лишь вспоминалось со смехом и радостными улыбками пацанов. Ведь теперь все вновь чувствовали себя единым целым, не просто группировкой или братанами с улицы, а семьей.       Но вскоре все стихло, выходные сменились буднями; скорлупа разбежалась по школам, чтобы получать знания, а ребятам постарше особо и заняться было нечем, сборы пока не планировались, поэтому многие просто разбрелись по своим делам, а остальная часть торчала в качалке или видеосалоне. Кащей после последнего визита Турбо почти не появлялся в подвале, казалось, что и вовсе залег на дно, не желая высовываться. И вроде бы к счастью, но не пропадало ощущение, что добром эта ситуация не кончится.

***

      — Пацаны, пацаны, смотрите! — раскрыв настежь входную дверь качалки, внутрь вбежал запыханный, радостный и розовощекий Марат. На куртке и штанах налип снег, а на коротких волосах виднелись растаявшие капли, под ногами уже образовалась небольшая лужа из-за контраста температур. Вслед за ним показались и другие младшие из группировки, что один в один повторяли внешний вид Суворова.       — Ну, дверь-то закрой, дует невесть как! — возмущенный голос Турбо раздался из глубины помещения, а после показался и его обладатель, вытирающий полотенцем пот с шеи. — Чего там у тебя, новая кассета?       — Ну, здорово, пацаны.       И как же знакомо прозвучала фраза, которая год назад была немного другой — «Ну, бывайте, пацаны» —, но тон, хриплость голоса и интоннация оставались прежними, словно не целая пропасть, а какие-то несчастные десятки секунд разделяли эти слова. Все тот же прищур глаз, легкая ухмылка в один бок, тонкие губы, обрамленные усами, высокий рост, да только вот вместо старой олимпийки — куртка, зеленая форма и тельняшка, вместо поношенных кроссовок — черные, натертые до блеска сапоги.       Валера стоял посреди качалки, как истукан, не веря собственным глазам и ушам. Все было как в тумане: крики пацанов о возвращении старого-доброго Адидаса, крепкие объятия с отслужившим и взгляд Суворова, пробирающий до костей. Все слова застряли где-то в горле, ни один звук не мог покинуть то и дело раскрывающихся и закрывающихся, как у немой рыбы, губ. И Турбо так бы и стоял, если бы не локоть Вахита, прилетевший прямиком в бок.       — С возвращением! Мы не готовились, но вот тут остались перемячики, которые Марат в видеосалон вчера приносил, будешь? — предложил Зима, радостно пожимая руку старшему, которого так не хватало в этот год.       — Не, не голоден, спасибо, — на ходу принимаясь снимать куртку, сказал Адидас. Он обходил качалку по периметру, внимательно рассматривая каждый угол помещения, щупая ладонями деревянные балки, прутья ринга и спинку потертого дивана; все казалось таким родным, таким знакомым, он определенно скучал. Улыбка тронула его губы, и, развернувшись он спросил: — Ну, рассказывайте, чего тут у вас на улице происходит?       И на Суворова полетел шквал историй, накопившихся за прошедший год. Рассказали ему и про бизнес с видеосалоном, и про то, чем Кащей сейчас промышляет. Что-то он слушал предельно серьезно, даже выявлял желание пойти и разобраться с теми, кто не поделил территорию с Универсамом, и ему было абсолютно все равно, что эта ситуация была разрешена еще весной. До слез на глазах смеялся с весьма курьезных ситуаций: как Марат разъездовских чушпанами назвал, как Лампа не мог плакат с объявлением повесить и еще множество других ситуаций. Ссора Зимы и Турбо из-за провода также позабавила старшего, и тот, вытирая скопившуюся в уголках глаз влагу, невзначай кинул взгляд в сторону единственного, кто явно не был весел.       Валера словно вовсе ушел в себя. Он так и не поздоровался, не удостоил Вову даже обычным кивком головой или еще более элементарным хлопком ресницами. Руки, сложенные на груди уже покраснели от постоянного терзания кожи пальцами, а между бровей залегла глубокая складка, которую хотелось расправить как можно скорее и хоть так обратить внимание Туркина на себя.       — У Марата вон, девчонка появилась! Так что она теперь везде с нами.       — Вот это новость! — по-настоящему удивился Адидас, всем корпусом развренувшись в сторону сидящего по правую руку младшего брата, и прописав тому подзатыльник. — А ты чего не писал?       — Так вас же читают.. — потирая затылок, пробурчал Суворов младший.       — Да кому ты нужен кроме меня, Маратик? — ласково приобняв за плечо, съязвил Вова. — Тогда решено — пойдем сегодня вечером в ДК. Я сто лет на дискачах не был!

***

      Пиная снег около доски объявлений возле ДК, Валера успел десять раз себя проклясть за то, что вообще пришел. Не было же приказа об обязательной явке, просто неофициальное празднование возвращения Адидаса и исполнение его желания потанцевать и послушать музыку. Зачем тогда явился и вот уже десять минут морозит уши?       — Турбо! — Туркин обернулся вокруг себя, пытаясь выяснить, откуда крик и кто его зовет. Издалека виднелись две знакомые фигуры: девчонка в пальто и сапогах и парень в голубой яркой куртке, которую здесь, в Казани, не каждый себе позволить мог. Марат и Айгуль. Теперь ему точно не отвертеться и не свалить втихаря, чтобы никто не заметил, что он вообще приходил. — Ты чего тут?       — Да вот, смотрю, как бы нам объявление в видеосалоне усовершенствовать, а то в последнее время никто особо не заходит. — кивает на доску, раскачиваясь с пяток на носки. Старается выглядеть максимально непринужденно, словно вовсе не метался между двух огней, касаемо похода в злополучный ДК. Это так забавит Ахмерову, что та прыскает со смеху, заставляя супера покоситься в свою сторону, и она вмиг прикусывает губу.       — Ты идешь? Или так и будешь доску рассматривать? — язвит Марат, на что Туркин слегка замахивается, но только ради того, чтобы припугнуть оборзевшего скорлупу, который только разражается смехом, утягивая подругу в сторону здания.       — Иду, иду... — бормочет Турбо, доставая пачку сигарет из кармана — так и не вернул ее на место. Он закуривает, выдыхая теплый воздух вперемешку с табачным дымом, легкие жжет то ли от холода, то ли от горького привкуса сигареты. Мысли мешаются, не помогает ни леденящий ветер, забирающийся под кожаную куртку, ни никотин. Валера морщится, в последний раз поднимает взгляд на афишу и выкидывает и наполовину не скуренную сигарету, втаптывая окурок в снег белым носком кроссовка, и, шумно вздохнув, спешным шагом направляется ко входу ДК.       Внутри было так тепло, что после долгого присутствия на морозе по коже пробегает волна дрожи. Турбо медленно поднимается в главный зал, обходя стороной обжимающиеся по углам лестницы парочки, желание скривиться и отвернуться возрастало с каждой ступенью, как и желание вернуться на улицу, домой или в ту же качалку. С каждой ступенькой возрастала и громкость музыки, удивительно, что играла не «Седая ночь», которую бы Адидас попросил поставить первым делом, хотя, может, Валера просто припозднился.       Найдя глазами круг Универсама, Туркин протискивался в его сторону сквозь толпу людей. Первое, за что цеплялся взгляд, — ширина круга; видимо большая часть универсамовских решила прийти ради того, чтобы повидаться с так долго отсутствовашим старшим группировки. Но как только Валера оказывается внутри и проходит круг пожатия рук, останавливаясь на Адидасе, ничего кроме него не занимает его мысли. Не просто пацан с его улицы, не мальчишка, да и уже не парень, а мужчина в парадной форме, цвет которой так подходит его карим глазам, в которых почти не осталось того десткого азарта, какой горел там еще год назад. Музыка как будто и вовсе перестала играть, все вокруг будто стихло, оставляя для Туркина лишь одного Вову. Он бегает глазами по чужому лицу, пытаясь впитать в себя его черты, что не успел разглядеть при встрече сегодня в обед.       — Руку-то хоть пожмешь? — вопросительно выгибая бровь, спрашивает Суворов, моментально выводя Валеру из транса. Тот спохватывается, протягивая ладонь, и сжимает в ней чужую, хватка которой оказывается сильнее собственной. Уши обдает волной жара. Песня резко сменяется голосом ответственного за музыкальное сопровождение, и Адидас тут же переключает свое внимание с Турбо. — Харе болтать, музыку давай!       Остаток вечера проходит не так уж и плохо. Валера танцует в кругу рядом с Зимой, выслушивая его рассказы о кассетах, и почти (честно, почти) не обращает внимания на вовсю веселящегося и улыбающегося Суворова; тот выглядит счастливым. Вова никогда не был обделен вниманием — и со стороны девушек, и со стороны уважающих его пацанов из группировки —, можно было даже сказать, что он любил это внимание, но никогда им не злоупотреблял. Разве не идеальный лидер? Да, конечно, но пока он занимал лишь позицию на ступень ниже.       Песни сменяли друг друга, любимый «Ласковый май» братьев Суворовых даже включали несколько раз. Родная богатырская тоже не прошла мимо этого дискача, а наизусть выученные и отточенные движения были синхронны у всего круга и этим заставляли улыбаться каждого универсамовского.

Я хочу быть с тобой — Наутилус Помпилиус

      Свет чуть приглушился, а медленная мелодия заполнила зал ДК, знаменуя медляк. Парни пошли разбирать девчонок, а особо прыткие девушки первыми предлагали танцевать ребятам. Валера видел и ту, что позвал когда-то на дискач Зима, но намеренно сменил траекторию своего движения, когда она направилась к нему. Было так странно стоять в стороне, как вся эта стесняющаяся скорлупа и не особо симпатичные пацаны из разных группировок, и смотреть на танцующие парочки. Он обводил взглядом зал, цепляясь за знакомые лица: не только за универсамовских — Марата там или Вахита —, но и за других пацанов, вспоминая где и с кем он пересекался, а кому из них с улыбкой разбивал нос. Но вся радость от приятных воспоминаний о перепалках пропадает, когда Турбо видит знакомую зеленую форму. Адидас. И не один, а в обнимку с какой-то девчонкой, трудно было понять, кто кого позвал первым, но это не отменяло факта, что каждый из них наслаждался компанией. Они оба, но точно не Валера.       Он хмурится, чувствуя как кривятся губы в отвращении, как колит что-то в районе грудной клетки, как тогда в комнате, когда разбилась фоторамка, когда очередной конверт с сотней громких слов был запрятан глубоко в ящик тумбы. Туркин считает удары своего сердца, что в ушах раздаются так громко, что заглушают даже музыку. И вовсе не сразу замечает, что чужие глаза, такие карие и серьезные, уже некоторое время прожигают в нем дыру, как делал он сам на протяжении всего сегодняшнего вечера, как делал это в обед в качалке, как делал это год назад, когда внимательно слушал о быстротечности времени.       Ужас охватывает Турбо от осознания того, что был так бессовестно пойман, и не абы кем, а Вовой, которому и на глаза попадать не хотел.. Хотя, кому он врет? Разве только самому себе, ведь с самого приезда хотел быть центром чужого внимания, хотел быть тем, на кого Суворов будет смотреть также, как год назад, тем, кому скажут все то, что он сам запечатлел на бумаге черными чернилами. Он срывается с места, резко разворачиваясь и направляясь в сторону лестницы, по пути сталкиваясь плечом с кем-то из пацанов.       — Глаза разуй, чушпан! — прилетает в спину Валеры. И злополучное слово оказывается последней каплей, спусковым крючком и наконец мелькнувшей красной тряпкой перед глазами уже разъеренного быка.       Он разворачивается с замахом, направляя кулак в лицо группировщику. Слышится неприятный хруст, и красная струя мигом стреляет из чужого носа. Парень трет лицо ладонью, размазывая кровь, но не спешит сдаваться, налетая на Турбо с ответным ударом. Туркин толкает того назад, в толпу, порождая возмущения особо вспыльчивых пацанов. Поднимается шум: крики озлобленных группировщиков, визги девчонок и звук свистка от милиционеров. Начинается потасовка.       Валера краем глаза замечает, как убегает Марат, за руку таща за собой Айгуль, и он ни в коем случае не осуждает младшего Суворова — своих девчонок надо защищать. Где-то в толпе мелькает зеленая форма, и Турбо теряет концентрацию, получая удар в щеку. От металлического привкуса во рту начинает тошнить, как и от всего происходящего в целом. С собственной кожей вновь сталкивается чужой кулак, и все резко начинает плыть перед глазами. Черт. Скоро сюда прибудут менты, нужно убираться.       И, словно читая его мысли, все знакомые универсамовские стараются уйти. Вахит пролетает мимо, быстро что-то выкрикивая другу, но Валера не слышит, удар настолько обескуражил его, что звон раздается в ушах уже некоторое время. Несмотря на это Туркин сдирает костяшки, продолжая выбивать все гадкие слова, которыми группировщик назвал или еще не успел его назвать.       Кто-то хватает его за рукав, пытаясь оттащить от пацана, чье лицо почти не было похоже на то, чем являлось, а уже больше походило на полотно, покрытое кровью и синяками. Турбо разворачивается, желая наорать и оттолкнуть того, кто мешает расплатиться по заслугам, но, встречаясь взглядом с хмурым Адидасом, тут же отпускает группировщика, которого держал за грудки, отчего он падает навзничь.       — Брось его, надо сваливать. — Валера заторможенно кивает и, не оборачиваясь на пытающегося встать пацана, следует за Вовой, что до самого выхода продолжает держать его за руку.       Главный вход уже оцеплен, поэтому туда соваться смысла не было. А вот к запасному, который давно не используется по назначению — скорее как склад для разного хлама —, Адидас и потащил Валеру. Когда-то давно, как Суворов рассказывал, они с пацанами пробирались в ДК поздно ночью и, когда нагрянула милиция, нашли этот проем с деревянной, бесхозной дверью, которую приперал лишь засов, не выполняющий своих основных функций. Здесь было холодно, ведь дверь особо и не сдерживала пытающийся пробраться вовнутрь ветер. Сейчас бы очень кстати оказались их куртки, висящие в гардеробе.       На улице, словно чувствуя накаляющуюся обстановку, погода стала портиться: вьюжило так сильно, что даже самые старые жители Казани вряд ли бы вспомнили, когда было что-то схожее. В лицо бил ледяной ветер, забирался под свитер, заставляя ежиться, снег щипал щеки, впиваясь в кожу тысячей ледяных игл. Ноги утопали в сугробах, из-за чего передвигаться по улице было еще более неудобно.       По прибытию в качалку Валера понимал, что просто не чувствует пальцев на руках и ногах. Красные ладони еле сжимались и разжимались, глаза слезились, а дышать теплым воздухом помещения было больно. Было больно и смотреть на не менее продрогшего Адидаса, что в отличие от Турбо был не в свитере, а в сравнительно тонкой форме. Но несмотря на это он непоколебимо расшагивал по качалке, максимально серьезно рассказывая о потасовке в ДК; залегшая меж бровей складка и грубый, буквально командный тон показывали Суворова не тем, кем его еще год назад знал Валера, теперь он взрослый, уверенный в себе мужчина с авторитетом, твердым устоем и силой, за которой потянутся люди, а они обязательно потянутся: Универсам уже за ним, Турбо тоже.       — Что там произошло? Рассказывай. — садится напротив Валеры, протягивай тому стопку водки для разогрева. Туркин за раз опрокидывает ее в себя, морщится, занюхивая рукав свитера.       — Да чушпаном какой-то недалекий назвал. Я мимо шел, случайно столкнулся и-       — Кто это был? Кинопленка? Низы? Разъезд? — перебивает его Вова, совершенно незаинтересованный в подробностях, ему уже хватило причины для того, чтобы недобрый огонь вспыхнул на дне темных зрачков.       — Разъездовские вроде...       — Так, понятно, — хлопнув себя по коленям, Адидас поднимается с корточек. — Пацаны, собирайтесь, поедем разговаривать.       — Я с вами! — подрывается с места Турбо, отставляя на пол пустой стакан.       — Ты не поедешь. — приказной тон режет уши.       — Почему? — а сам Валера становится похожим на потерянного котенка с этим недоумевающим взглядом, направленным на Вову.       — Ты нервный, пылить начнешь. Вон, лучше себя в порядок приведи, погрейся. — кивает взглядом на аптечку и рядом стоящий с ней чайник. — Узнаю, что ушел куда-то, найду и убью.       Слова Адидаса пригвождают Туркина к дивану, он не один раз слышал подобное от старшего, и всегда с легким смешком воспринимал такие угрозы, но сейчас что-то екнуло в груди, отдаваясь в мыслях набатом раздающимся «Опасная зона». Валера затыкается, молча наблюдая за тем, как Вова отдает команды ребятам из группировки, хватает чужую куртку, а затем, пристально зыркнув на недовольного супера, уходит, громко хлопая дверью.

***

      Глупо пытаться выяснить что-то кулаками, когда весь ДК буквально полчаса назад накрыли менты. А дипломатическими способностями Вова особо в Афганистане не обзовелся: там только над физической подготовкой заставляли работать, ну и уверенно оружие в руках держать, целясь точно в цель. Был у него один дипломат на примете, но поговорить с ним и в одиночку можно было. Зачем тогда пацанов с собой взял? Да просто для подстраховки, если разговоры пойдут не по плану.       В подъезде тихо, все также желтым светом горит лампочка на лестничной клетке. Адидас подает универсамовцам знак оставаться на лестнице, а потом, как только он зайдет внутрь квартиры, подождать прямо у двери. Несколько раз подряд жмет по кнопке звонка, пока по ту сторону не слышатся шаги, а вслед за этим открывается дверь.       — У вас тут медом что ли намазано? Чего тебе? — исподлобья смотрит на него Кащей. Выглядит тот мягко говоря не очень: вид настолько потрепанный, словно его по всей Казани гоняли дворовые псы или группировщики на жигулях.       — Поговорить надо.       — Ну, проходи раз пришел, — шумно вздыхает старший, пропускает Суворова в квартиру, про себя бормоча о том, как его заебали такие внезапные визиты. Он ведет Адидаса на кухню, где на столе по-прежнему стоят бутылки от спиртного (как будто за год только их расположение на столе и количество изменились), а на плите медленно кипятится чайник. — Поздравляю с дембелем.       — Ага, спасибо. Тебя стоит поздравить с еще здоровой печенью? — присаживается на табуретку, кивая в сторону заполненного стола.       — Ты поязви мне еще, мигом вылетишь. — бросает Кащей, выуживая из шкафчика новую, запечатанную пачку сигарет, указывает ей на Адидаса, предлагая, но слыша отказ, закуривает сам. — Мне из тебя тему для разговора самому вытягивать? Я вроде не бабка-ясновидящая, на ладони не гадаю.       — Ты можешь как-то вопрос порешать с Разъездом, а то в последнее время уж больно часто границы переходят: язык за зубами не держат, вон, пацаны говорят, что не по своей территории шастают, так еще и без повода.       — Какие мы белые и пушистые, оказывается. А я кого-то заставлял пару месяцев назад к ним бежать и звать чушпанами? А, Вова? — выдыхает облако табачного дыма в лицо Адидасу, хмыкает на скривившегося Суворова и тянется, чтобы открыть форточку. — Вот, ты думаешь, что приехал со своего Афгана и можешь тут спокойно качать права, предъявлять мне что-то и указывать что делать? А нет!       — Наших сегодня из-за них в ментовку чуть не засадили. Разве не повод словечко замолвить?       — Чуть не считается! — щелкает кнопкой на плите, перекрывая газ, и снимает с конфорки дымящий чайник. Заваривает чай в двух кружках, одну из которых ставит прямо перед Вовой, чуть расплескивая горячую воду по столу.       — Я не чаи гонять к тебе пришел, а вопросы решать. Поможешь или нет?       — Какой ты резвый, — делает пару глотков чая. — Валерка вот не такой смелый был, хотя по нему и не скажешь, что он мямля. Что же с людьми эмоции делают!       — Какой Валера? Турбо? — хмурит брови, напрягаясь всем телом.       — А ты другого Валеру в Универсаме знаешь? Пришёл ко мне, как побитый щенок: Кащеюшка, скажи пожалуйста, когда мой любимый Вовочка придет, мне так без него плохо. — изображая пищащий, чуть ли не девичий голос, говорит старший, растягивая гласные. Чёртов клоун.       Слушать все это невозможно. Чужая хрипота ездит по ушам, как мел по школьной доске, скрипя и вызывая неприятные мурашки. Кулаки сами по себе сжимаются от злости на Кащея, которого все это только забавит, на Валеру, что вообще приходил к старшему и говорил на такую тему, и на себя, потому что явно не должен был знать, слышать и ощущать эту непередаваемую тоску на сердце.       Адидас мимо ушей пропускает все последующие издевательства, рекой льющиеся из щербатого рта старшего. Лицо его вновь спустя столько лет кажется сплошной раздражающей картиной, которую не хочется никогда больше видеть. Желание плеснуть улыбающемуся Кащею в лицо кипяток с заваркой, который ему из доброты душевной (хотя у него ни души, ни доброты не имеется) тот поставил прямо перед носом.       — ...ты бы что ли сказал ему, чтобы он не так явно свои влюбленные глазки показывал. И сам поменьше на это отвечай. А то, знаешь, в петухи запишут, и тогда вам не только на улице, но и во всей Казани места не найти. — говорит так, словно сам готов устроить им такую жизнь, и лыбится при этом, как кот, нажравшийся сметаны; вовсе не по-доброму, ехидно, показывая свое превосходство.       — Ты бы помолчал. А то, знаешь, у меня рука тяжёлая. — твердо проговорил Адидас, подняв глаза на Кащея. Смотрит прямо в чужие, неестественно расширенные зрачки, наполненные волной азарта от всех этих пафосных речей, что он толкал перед Вовой.       Сначала тихие смешки, а после и громкий, скорее даже безумный смех заполняет маленькую кухню. Казалось, что этот раскатистый, хриплый звук слышно на улице из приоктрытой форточки. Суворова же все это совсем не веселило, чужие слова набатом раздавались в голове, бились о стенки черепа, прося как-то разрулить ситуацию, узнать правду и понять, что ему не послышалось.       Но Кащей был тем, кто раздражал сильнее, чем эти мысли, жужжащие пчелиным роем. Раздражала довольная физиономия, щербатая улыбка и обкуренный вид. Бесило то, как он смотрел с высока, будучи при этом ни на йоту лучше Суворова. Нарциссичный ублюдок.       Вова приподнимается с места, отодвигая в сторону так и не тронутую кружку с чаем. Подходит к чуть успокоившемуся старшему, чей взгляд затянут пеленой; стоило понять, что тот не был настроен ни на какие переговоры и клал на все просьбы Адидаса большой и толстый. Но так дела не делаются, по крайней мере, Суворова учили не так.       — Захлопнись уже, раз ничего толкового сказать не можешь, — он бьёт кулаком в щеку, и Кащей рефлекторно хватается за неё ладонью. Довольное выражение лица быстро меняется на недоумевающее, а после старшего охватывает злость, искрами тока сверкающая на дне темных зрачков.       — Да ты... Хана тебе, Вова!       И Адидас бьет снова, но сильнее: до белых пятен под веками и металлического привкуса во рту. Кащей чувствует как щиплет губа, как тонкой струйкой кровь вперемешку со слюной стекает вниз по подбородку. Нос щекочет от резкого запаха, а голова идет кругом от резкого столкновения челюсти с чужим кулаком. Он размазывает кровь по лицу, пытаясь убрать ощущение липкой дорожки на коже, но лишь больше пачкает себя в красной жидкости.       — Ну, ты это, поговори с разъездовскими. — как ни в чем не бывало, произносит Суворов, засосывая нетронутую руку в карман штанов.       — Пошел вон... — еле слышно прорычал Кащей, исподлобья смотря на возвышающегося над ним Адидаса. Его начинало трясти от гнева, как при белой горячке. — Пошел вон, я сказал!       Он ударил кулаком по столу, да так, что чай из кружки благополучно хлынул за края, разливаясь темными каплями по сероватой поверхности стола. Ни один мускул не дернулся на лице Вовы, он стоял смирно, выжидал чего-то, хотя чего? Того, что Кащей поднимет на него руку, ударит в ответ? Да никогда он так не сделает, дипломат херов. Всю «грязную» работу за него всегда выполняли верные псы, что только могли да-кать, кидаться на других по первому зову старшего и заглядывать тому в рот. Никчемные мальчики на побегушках.       Адидас хмыкает и, в последний раз осмотрев кухню и озлобленного старшего, выходит из квартиры, прикрыв за собой входную дверь. Кивает уже заскучавшим пацанам, что все это время ждали его на лестничной клетке, и спускается вниз, выходя из подъезда.       На улице вновь морозно. Но колючий снег больше не бьет по лицу, а медленно падает с неба крупными хлопьями. Ветер тоже утих. Вова закуривает сигарету, выдыхая облако белого, почти сливающегося со снегом дыма.       — Вы идите домой, пацаны. А я пойду Турбо проверю.

***

      Валера места себе не находил. Вот кто за язык его тянул?       Адидас ведь только вернулся, а ему даже отдохнуть не дают нормально. И Туркин этому не способствует, вон, снова только проблем доставляет. Как раньше доставлял, когда без разбирательств лез в драку, махал кулаками и орал на других. Доставлял как тогда, когда брался за ручку и писал о своих чувствах и переживаниях, что до сих пор прожигают бумагу в тумбочке. Хотелось волком выть от чувства вины, но изо рта вылетало только тихое шипение, когда Валера наощупь пытался обработать порванную губу.       Хлопнула входная дверь, и Турбо вновь проскользил вымоченной в водке ваткой по засохшей кровавой пленке. Чертыхнувшись, бросил все на пол и поспешил ко входу.       Суворов выглядел устало, не так устало, как после долгой игры в футбол против малышни, не так устало, как после разборок с Домом Быта. Те, прошлые разы совсем не были похожи на ту усталость, что тенью легла на лицо Адидаса. Он сразу стал выглядеть болезненно худым, скулы и впавшие щеки выделяли залегшие под глазами мешки. Может, все это время он скрывал свое состояние за ухмылками?       — Ты чего как олень в свете фар? — небрежно кинул Вова, стягивая с плеч настывшую на морозе куртку. А ведь обеспокоенный Турбо и правда выглядел так: брови вздернуты вверх, уголки губ опущены, а глаза расширились до размера 5 копеек.       Валера кроме тихого и чуть хриплого «Я... я..» выдавить из себя ничего не мог. Он стоял столбом в дверном проходе и внимательно смотрел за передвигающимся по качалке Суворовым. Даже когда тот вплотную, почти прижавшись к нему носом, протиснулся в дверной проем, чтобы подойти к брошенной на пол аптечке, Турбо лишь осоловело похлопал глазами.       — Тебе сколько лет? Пять? Ты раны обработать не можешь? — Адидас шумно вздыхает, садясь на корточки перед диваном и укладывая выпавшие клочки ваты на диван. — Совсем без меня распоясались. Садись, чего встал столбом?       И Валера не мог ослушаться. На ватных, негнущихся ногах он подошел к дивану и также медленно опустился на него.       — Ты бы еще в Москве на лавочку сел, — пожурил его Вова и, дернув за колени, придвинул ближе к себе, сталкиваясь носом с чужой грудью, спрятанной за немного колючим свитером. Он трет нос ребром ладони, пытаясь отогнать неприятное ощущение шерсти на коже, а затем поднимает взгляд на Туркина, улыбаясь, и проводит ладонями вверх по чужим бедрам. Валера отводит в сторону взгляд, не в силах выдержать тот, что напротив, неожиданно теплый, не обжигающий злостью.       Вова берет в руку ватку, заранее смочив ее в водке, берет чужое лицо за подбородок, поворачивая отвернувшегося Турбо обратно к себе. Хмурится, прижимая ватку к уголку губ, на что Валера шипит, как кот, увидевший большого пса; и Суворов не сдежривает желания подуть, чтобы сбить это неприятное пощипывание спирта на израненной коже.       Он еще немного мучает Туркина, мажа влажной ватой по губам и кромке носа, оттирая от крови и обрабатывая раны. Закончив, запускает ладонь в кудрявые волосы, треплет такую мягкую наощупь шевелюру, которую пальцы уже давно не ощущали своими подушечками.       Валера цепляется взглядом за разбитые костяшки на руке Адидаса, когда тот начинает собирать куски ваты обратно в упаковку. Он выхватывает их из рук старшего, катает небольшой комочек, промакивая в оставшейся на дне бутылки водке и, притянув ладонь к себе, проходится по поврежденным участкам.       — Не больно? — спрашивает супера, осторожно дуя на костяшки.       — Без тебя душа болела. Ты пришёл, и все прошло. — знакомые слова режут уши. Валера резко поднимает глаза, сталкиваясь с чужим теплым взглядом, шоколадная радужка которого грела, как горячий напиток в минусовую температуру.       Вова улыбается, бегая глазами по удивленному лицу напротив. Валера совсем не изменился: все такой же доверчивый и открытый при Суворове, все такой же замкнутый и резкий при других. Он все также преданно смотрит, хмурит брови, пытаясь выловить малейшую причину грубого тона Адидаса или его плохого настроения, также ярко улыбается, когда танцует в ДК или болтает с Зимой. Валера все также чувствует то, в чем они признавались друг другу по пьяни. И это видно — не только мудаку Кащею, но и самому Вове. И это чувствуется. Также как раньше.       Суворов останавливает свой взгляд на чужих потресканных губах, в уголке которых снова начинает собираться кровь. Он наклоняется вперед, сталкиваясь носами, трется своим прямым и острым о чужой чуть пухлый и с маленькой горбинкой. Тихо вздыхает и, набрав побольше воздуха, целует. Так, как целовал в ту ночь, когда они напились. Как хотел поцеловать, когда уходил и прощался, когда сочинял про пачку сигарет, когда долго оборачивался, сидя в автобусе. Как мечтал каждую ночь, лёжа на кровати в казарме и смотря в тёмный, пошарпаный потолок.       Валера мычит в поцелуй, чувствуя как под напором чужих губ начинают вновь кровоточить ранки, металлическим вкусом оседая на их сплетенных языках. Он тихо сглатывает, отстраняясь, смотрит на Суворова и вытирает пальцем его блестящие от слюны, слегка красные от трения и крови губы. Вова усмехается так, как делал это всегда: одним уголком рта, с искрой в глазах. И Туркин не может не улыбнуться ему в ответ слегка смущённо и неловко.       — А я ждал тебя, Вов. — трет заднюю часть шеи, пытаясь скрыть легкую нервозность в голосе. Но Адидас всегда читал его как открытую книгу. — Скучал.       — Да я знаю. Кащей рассказал. — Турбо тут же хмурится, слыша кличку старшего, которого в последнее время и не видно, и не слышно, но как он сам считал — это к лучшему. — Но ты не парься, весь тот бред, что он нес касательно тебя, я даже не слушал. Знаю же, что он любит языком почесать не по делу.       — Я.. Просто узнать хотел..       — Знаю, знаю. Ты в следующий раз просто напиши мне, ладно?       — Так я писал!       — Но я ничего не получал. — хмурится Адидас.       — Я писал, но так и не осмелился отправить. К тому же Марат сказал...       — Марат сказал, Марат сказал, мало ли что он сказал! Нашел кого слушать, Валер, ну ей богу! — возмущается Суворов, хлопая себя по коленям.       — А чего я то! Сам ушёл, ничего не сказав, просто перед фактом поставил, я ж волновался... — все возмущения Туркина тонут в очередном поцелуе, которым его так ловко затыкает старший, решивший, что рот Турбо в этот момент работает явно не по назначению. Валера стучит ладонями по плечами Суворова, сопротивляясь, но быстро сдаётся, отвечая.       И пусть другие скажут, что все это неправильно. Пусть откажутся пожимать ему руку. Ведь в конечном итоге они будут не правы: влюбляться, как это сделал Валера, так по-пацански.