Может спать спокойно

Они не похожи друг на друга ни капли, так же, как оба не похожи на своего отца – будто бы все, что было, начисто выбрали у своих матерей. Валеркина мамка, с которой его объединяла разве что фамилия, чуть вьющиеся волосы и лисьи глаза (и те другого цвета), про таких говорила: счастливыми будут, а на собственного сына только качала головой – не везет, мол, тем сыновьям, кто не в мамку лицом пошел. Валеркина мамка пила и, бывало, поколачивала его скалкой, особенно после того, как по синей дыне вздернулся отец – Валерке девять было, они чай с тортом пили в честь его дня рождения, а он отошел в туалет – и так и увидел батю болтающимся на дверном косяке. На этом косяке он потом прикрутил турник – не то чтобы как символ какой-то, просто больше негде – и потихоньку из хилого подросткового тельца принялся делать хоть что-нибудь внятное. Чтобы быть, как он, кстати – как Вовка Адидас, чемпион по боксу, гроза двора и кумир шелухи. Валерка пришился, когда он уже в суперах ходил. Собственно, так и пришился: его пыталась обшакалить универсамовская скорлупа, он, забитый в угол, подрался с ними насмерть, но не дался – и их кошачью драку разнял проходивший мимо Адидас, буквально за шкирку достав Валерку из клубка рук и ног. Спросил, за что он так сражался. А там денег и жвачку «Турбо» отжать пытались, которую якобы мамка подарила (какой там, но не говорить же, что сам у третьеклассника стряс), и Адидас белозубо улыбнулся: ну, мол, приходи вечером на сборы, Турбо, нам такие нужны. И пошло. Если вдуматься, Валера Адидасу всем, что есть, обязан: под крыло взял, драться научил, бабки добывать и телок, человеком сделал. Так что и логично - что хвостом за ним ходил, что в рот смотрел. До последнего. Теперь Адидаса нет, зато есть Адидас-младший: ему даже кличка по наследству досталась, и куртка, и шапка дурацкая эта (у Турбо такая же, только красная и без кисточки), а все равно – не похож. Турбо смотрит на него внимательно, когда тот гнет свое: хочу, мол, с улицей, задолбался быть чушпаном – силится увидеть Вову, не может, но не может сказать «нет». С Маратом он выходит сам, хоть не совсем по правилам, и ждет тяжелых, как у брата, кулаков – хоть тут остается не совсем разочарован, потому что Вова брата, очевидно, тренировал. Но силушки не хватает, и веса, и роста, так что Турбо легко его уделывает, удовлетворяясь только знакомым злым огоньком в глазах. Он говорит Зиме потом, что не хотел брать Марата в группу, ведь Вова почему-то не привел брата сам – Вахит только ухмыляется и качает головой, будто знает больше, чем Валера, и Марат, и весь «Универсам» вместе взятые. Теперь Адидаса нет. Армия – ладно, но война – страшное слово. Турбо ловит себя на том, что таскает у матери газеты, пока та не пустила их под семечную шелуху, и читает списки погибших, неделю за неделей. «Владимир Суворов» пока не мелькает, но в сердце екает от любого похожего сочетания букв. Это бесит. Что оно такое было? Ну, хвостом ходил. Ну, в рот смотрел. Ну, дрожал, как чертов первоклассник, когда Вова впервые притащил его с собой в подвал – после махыча с разъездовскими, попросил зашить ему бровь; почему-то не в качалку пошли, где зализывал раны Кащей, получивший по зубам, и где были и аптечка, и девочки рукастые, кто-то с медучилища даже, чтобы помочь – нет, их с Зимой Адидас позвал отдельно, сам, и Валера тогда там с этой ниткой-иголкой чуть на месте не кончился. Ну, думал, что на особом счету. Когда стало известно, что уходит, и важнее – куда, Валера кинулся искать Адидаса по всему району. Не было дома, не было в комиссионке, не было у почты, не было на трубах у скорлупиного костра, не было в коробке во дворе и в качалке тоже. Подумал – ждет; не мелькнуло в голове даже, что ждал бы – послал за ним, или сам про отъезд передал; а так собрал слухи по двору и ринулся в подвал, на ходу думая всякое: за кем теперь останется «Универсам» – за одним Кащеем? Что с шелухой, как теперь набирать? А сам-то он, Валерка Турбо, остаться может (а то мало ли)? Пришел и сразу понял, что ждали не его. И дождались, кажется. Из-под двери чуть не таранило запахом голого, разгоряченного тела, из-за нее слышалась характерная возня и странные стоны: высокие, но не женские, а как будто выкрутили яйца пацану; и потом еще шумный выдох: «Адидас, ну живей, блядь, я сейчас…» Он отпускает Маратика и пару других – Мишку, кажется, и Альберта, только что пришившихся; курит с Зимой одну, две, три, лениво пихается с ним локтями, потом расход – и он бредет по пустому стылому двору, и внутри что-то мечется, и неймется. Сегодня в газете он видел страшное: «Владимир Сув…», потом мать из рук выхватила – и места теперь себе найти он не может никак. В подвал ноги приводят сами. Там горит свет - как тогда; и, в целом, неудивительно. Из-под двери теперь чуть не по полу стелется запах одеколона «Шипр», такого же неуместного здесь, как знакомое кожаное пальто - дверь прикрыта неплотно, видно пальто это, перекинутое через подлокотник, и слышно знакомый голос: «...И видеть сны, и зеленеть среди весны. Когда ж домой товарищ мой вернется, За ним родные ветры прилетят...» Этот голос Валера бы узнал из тысячи. Кащея петь тянет, когда он пьян, а когда поет, то срывается почти на фальцет, будто яйца ему крутят, и все мимо нот. Когда Валерка вваливается внутрь, он даже не сбивается: «Любимый город другу улыбнется: Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд». И только тут поднимает на него глаза. - Пришел, - утверждает, будто знал. - Че, тоже хуевит? Ощущение, будто все знают все лучше Турбо – и раньше, и точнее, потому что Кащей смотрит на него пьяно, но в самую суть – как Вахит часом раньше. Он делает вид, будто не удивлен, и, не споря, берет кружку, в которой белая плещется: сегодня никакой он не спортсмен. Водка дерет горло, обжигающим комом проваливаясь в пустой желудок, и сразу же бьет в дыню. Валерка занюхивает рукавом, ощущая один только чертов «Шипр». Кащей смотрит насмешливо: - Споешь со мной? - он развязный и властный, в этом нет ничего нового, но Турбо против воли думает (как часто думает с тех пор), что на самом-то деле… - Хотя какой он друг тебе? А песня про друга, смекаешь? Турбо нехорошо стреляет исподлобья глазами. - Тебе он так, - продолжает разглагольствовать Кащей, обнажая в ухмылке свои щербатые зубы. - Кумир. Предмет, как там говорят уж… обожания, во. Как телка, по которой слюни пускаешь, а подойти не можешь, потому что масть не та. Турбо не выдерживает: заткнуть бы только эту грязную пасть; кидается вниз, к дивану – так и не сел еще – и хватает Кащея за грудки. Он младше, но крупнее, и у него преимущество; ну и что, что перед ним старший – неча бухать, как скотина, и языком своим мести, как помелом, – но Кащей юрче, поэтому за секунду перехватывает его руки, дергает на себя и валит с собой вместе на диван, в мгновение ока оказываясь сверху. - Так, молодежь, - говорит он, чуть присвистывая сбитым дыханием. - Ты на кого попер, понимаешь? И тычет сквозь свитер по ребрам. Потом продолжает почти по-дружески: - Валер, - говорит и улыбается, одной рукой удерживая между ними Валеркины кулаки, а второй какого-то черта заправляя ему под шапку выбившуюся прядь. - Мы с тобой щас или подеремся, или поебемся. Выбирай. И, когда Валера в возмущении, шоке, ужасе дергается – снова тычет в ребра и придавливает всем весом, дыша синим в самое лицо: - Думаешь, я не видел рожу твою наглую из-за угла? Как ты пялил, как прилип и уйти не мог? Думаешь, не знаю, что сам хотел? Он агрессивно двигает внизу коленом, заезжая сразу между ног, разводя их в стороны, и наваливается сильнее. - Ты подумай, Валер. А у Валеры перед глазами встает то, давнее: они оба на диване, на коленях, лицом к стенке, Кащей держится за спинку так, что костяшки белеют, руки Адидаса у него на боках, сжимают сильно, оба блестят от пота, и то, как Вова тянет его бедра на себя – назад и вниз – и дышит хрипло, уткнувшись лбом ему между лопаток, – как оно закручивало внутренности узлом, отдаваясь в слабых коленях – и прямо в паху. А потом Кащей на него посмотрел, безошибочно найдя щелку в двери, будто знал или чуял, и его затуманенные сытым удовольствием глаза светились какой-то победой. Турбо не выдерживает: рвется из захвата, сам перехватывает руку Кащея, второй тянет его за лохмы – и почему-то приклеивается ртом ко рту, зло и грубо, чувствуя губами, как тот растягивает свои в довольной ухмылке. - Вот и молодец, - невнятно шепчет Кащей, а потом целует по-настоящему, да так, как ни с одной девчонкой прежде у Валерки не выходило. Это голодно, сильно, мокро, он кусается и больно втягивает в рот то губу, то язык Турбо, и все это под аккомпанемент совершенно развратных чмокающих звуков. Против воли Турбо возбуждается и бедром чувствует, что Кащей тоже уже готов. Это неправильно ни по каким понятиям: ни улицы, ни зоны, с которой тот откинулся, и это Кащей, но он все делает так уверенно – задирает свитер, срывает шапку, возится с резинкой треников, не переставая медленно и настойчиво тереться бедром – и на его губах, кажется, если закрыть глаза, можно представить чужой вкус. Валера сдается, как сдавался тогда, почти два года назад, когда бежал из подвала, как ошпаренный, когда дома заперся в ванной и никак не мог уняться – так трясло, когда долго стоял под душем и исступленно дергал себя, все прокручивая в голове калейдоскоп кадров: один падает другому на плечо, они ловят губами друг друга, едва соприкасаясь, и один другому шепчет: «Только попробуй не вернуться, понял? Из-под земли достану», а потом коротко, с каждым выдохом: «Люблю… люблю, сука ты...» Он представлял себя на месте то одного, то другого, никак не определяясь, что было бы лучше: почувствовать Адидаса всем собой, изнутри, или взять его грубо и яростно, чтобы понял, понял… Кащей вздергивает его на ноги, деловито дергая за низ свитера: - Не тупи, ну, - и принимается сам как-то по-армейски быстро и четко раздеваться. - Чего стоишь? Отступать поздно; Турбо вышагивает из треников и трусов, тянет через голову несчастную колючую кофту с высоким воротником – и как только показывается голое горло, голый Кащей нетерпеливо присасывается к нему, задевая зубами и сразу же зализывая языком, так что по затылку принимаются маршировать мурашки. Его уверенный кулак сгребает их вместе, и, стоит посмотреть вниз, голова кружится. Кащей чуть ниже, и у него чуть меньше, но его это совсем не смущает, нахальная грязно-розовая головка мелькает, то показываясь, то скрываясь за крайней плотью, и на этом фоне крепко, нетерпеливо вытянувшийся наголо член Турбо выглядит почти стыдно; и он так оглаживает обе щелки большим пальцем, что с губ само срывается хриплое «ох». - Ты вообще без понятия, что делать, да? - усмехается Кащей, упираясь лбом в лоб, и Валера может только укусить того за губу в отместку: руки правда цепляются тому за локти без сил, ноги едва держат. Он решается: это как в воду с тарзанки прыгнуть; спускает ладонь между их бедрами и таки берет того за яйца, несильно сжимая, как нравится самому, и Кащей, наконец, довольно склабится: - Другое дело. Валера, осмелев, шагает вперед, возвращая их к дивану и опрокидывая Кащея спиной вперед, и тот сразу, с готовностью задирает ногу на спинку, представая перед Турбо максимально раскрытым во всем своем безобразии: с темной дорожкой по животу вниз и кудрявым треугольником между ног, темной ложбинкой между ягодиц, тяжелыми покрасневшими яйцами и крепким, на живот от тяжести прилегшим членом. Это вообще не те образы, что Турбо представляет себе одинокими вечерами в своей кровати в общей комнате за занавеской, но почему-то рот моментально высушивает Сахарой, а собственный член дергается в кулаке. - Погоди, ща, - тем временем изгибается Кащей, шаря где-то между диванных подушек; у него корпус как напополам ломается острой кромкой выступивших ребер. - Да где, бля… У Турбо все еще кружится голова. Кащей, наконец, выуживает плоскую банку вазелина, привычно снимает крышку - полупустая, и Валеру на секунду кроет дурацкой ревностью: они тут часто, значит, у них это было… Потом становится не до мыслей: Кащей набирает на пальцы густо и касается себя в самом низу, играючи погружая внутрь сначала один, затем два и три пальца, хоть и самыми кончиками. Это завораживает до тошноты. Ощущение, будто воздуха не осталось, только густой, как облако, «Шипр», и низкая жирная нота вазелина, пота еще, может, и звуки тоже все глушит, поэтому Валера не сразу слышит, как он спрашивает: - А гандоны есть у тебя? Ой, да че, блять, у тебя есть… Тут не осталось. Похер, давай так, - и кладет вымазанную руку ему на член и властно за этот член на себя тянет. Валера не может ничего лучше, как снова злобно его поцеловать, а потом перед глазами становится белым-бело: так туго вокруг него никогда еще не было. - Погоди, погоди, ай, с-с-с-сука… - рычит Кащей сквозь зубы, а потом как-то расслабляется, изгибается и сам влезает до упора. - Вот та-а-а-ак. Он дышит носом, и кадык туда-сюда ходит, как он сглатывает, и кадык этот очень острый и соленый на вкус, когда Валера, не выдержав, его целует. В нем такой взрыв восторженного удовольствия, что он готов сейчас Кащея на руках носить, а лучше – влезть в него целиком и двигаться, двигаться, двигаться… - Двигайся, ну, - он нетерпеливо пришпоривает его пяткой в задницу, сам себя подхватывая под колено, а вторую руку опуская себе на член. Валера, вытянувшись над ним чуть не в планку, аккуратно качает бедрами и видит, как у Кащея натурально закатываются глаза. - Не тормози. Не первый раз же, а? Не первый, но что бы там сравнилось – его девчонки никогда не поощряли его быть активней, никогда не рулили процессом, никогда не болтали не затыкаясь – только тоненько поскуливали и будто терпели, будто все это надо было ему одному. Кащей другой: он будто сам Валерку трахает, а не наоборот, и ему так очевидно хорошо, что ни о чем больше не думается. Даже о том, каково ему было с Вовой – видел же, что и стонал так же, и дрочил себе нетерпеливо, и тянулся за поцелуями, и болтал, болтал: «Люблю, долбоеб», а тот отвечал: «Заткнись, господи, я тебя тоже». Надолго его не хватает: он не успевает предупредить, и сам ничего предпринять тоже, как изливается в тугую горячую глубину, сумев выдавить из себя только: «Извини». Кащей дотрахивает себя сам, ерзая на еще твердом члене, и дрочит себе сильно и грубо, а потом брызгает белым себе на живот, отзываясь довольным и ядовитым: - Не Вова, но и так сойдет. А потом откидывает голову через подлокотник - и вдруг начинает смеяться: - Плюс один. Валера как-то сразу понимает, в чем дело, и со страхом вскидывает глаза на дверь в подвал: конечно, притворил неплотно, конечно, в щель видно край синей куртки и стремительно взявшие с места пятки в знакомых кедах. Он отшатывается от Кащея, как подстреленный, зачем-то принимаясь комкать вокруг себя снятую одежду, а тот только лениво морщится, потягивается и садится, сразу втыкая в рот сигарету со столика рядом. - Уймись, - говорит он, прикуривая. И потом: - Я так же дергался. И знаешь, что он мне сказал? Перерастет. Турбо садится рядом, не спрашивая, выбивает из пачки сигарету и закуривает тоже. В теле ядом расползается нега и горькое осознание произошедшего. А Маратка-то за ним хвостом ходит, в рот заглядывает… Впрочем, куда страшнее другое: то, что он услышал про своего брата. Кащей подливает водки в единственную кружку и снова толкает ее Валере, тем временем вытирая себе живот его, Валериным, шарфом – фу. - Пишут, наших оттуда выводят скоро, - говорит он, сосредоточенно оттирая подсохшие капли. - Ты пей-пей. Я к тому, что вернется скоро, если все хорошо. Валера пьет, жмурясь, и чувствует щекой пристальный взгляд, и как ладонь Кащея ерошит ему волосы на макушке: - Не боись, малой, все с ним будет нормально. Можешь спать спокойно.