Вся жизнь с тобой

      Когда с неба падают изящные снежинки, Кэйа, ловящий языком каждую, верит в то, что он самый счастливый на свете ребёнок.       Потому что он валяется на мягком, не колючем, пушистом снегу, которого в этом году выпало неожиданно много, и вместе с Дилюком, раскинув руки и ноги, делает снежных ангелочков. И только лишь лёгкий морозец приятно холодит кожу, но смех Дилюка под боком что-то греет внутри Кэйи, и ему становится тепло. И вовсе не от натянутой Дилюком на уши смешной шапки, и не от пушистого шарфа, завязанного им же. Хотя и от этого тоже, конечно, ведь Дилюку всего двенадцать, но он уже дотошно следит за их здоровьем и ворчит, словно дед, отчего Кэйе становится безумно смешно.              И приятно, что о нём заботятся.       — Я бы хотел быть с тобой всегда, — Кэйа приподнимается с снега, чтобы взглянуть на Дилюка, который всё ещё лежит словно красная морская звезда — самая красивая, которую хочется спрятать ото всех себе в коллекцию, сдувать с неё пылинки и никому не показывать, чтобы, не дай Архонты, ничего не надломить. — Как думаешь, хорошее рождественское желание? Ты бы хотел остаться со мной на долгие годы?       — Хотел бы… Мне кажется, что мы вообще никогда-никогда не поссоримся, — Дилюк смотрит Кэйе в глаза и видит, как его улыбка становится ещё шире и ярче, ведь это именно тот ответ, который он и хотел услышать. Кто ещё, как не Дилюк будет с ним играть в снежки, порой поддаваясь, читать ему сказки про храбрых принцев и дуть на больнючие ушибы? Кэйе хочется прожить с Дилюком всю свою жизнь, чтобы каждой год в преддверии Рождества они делали снежных ангелочков, а потом, оттряхнув одежду друг друга от снега, чтобы не занести его в дом, пили фруктовый, согревающий чай.       С Дилюком хорошо настолько, как не хорошо ни с кем другим — Кэйе не нравится играть ни с громкими девчонками, ни с задиристыми мальчишками. Кэйа любит проводить всё свободное время только с Дилюком, даже если он порой громок или в шутку подначивает сделать что-то сумасшедшее. Это ощущается настолько по-другому, что Кэйа жить не может без заливистого яркого смеха Дилюка и их детских споров. Даже работать на винокурне не так тоскливо и сложно, потому что с Дилюком всё превращается в сплошное веселье, забавную игру, огромнейшее приключение.       И Кэйе искренне хотелось бы провести всю свою жизнь именно так — рядом с человеком, который бежит от него среди деревьев, чтобы спрятаться в огромных сугробах и слепить ровный снежок, который прилетит прямо в Кэйю — в зимней одежде становится даже жарко, потому что внутри разливается невинное озорство и коварство, когда всеми силами хочется победить, а потом, пожав друг другу руки, прийти к ничьей и радостно, опять наперегонки, побежать домой вешать промокшие вещи на камин и кушать рождественские сладости.       У них хорошее детство — такое, где они горой друг за друга, такое, где желаниям суждено сбываться.       Поэтому сбывается и желание Кэйи.       И они в свои семнадцать всё ещё бегут по тому же самому зимнему лесу, недалеко от дома, где когда-то играли, будучи ещё совсем детьми. Снег так же звонко скрипит под ногами, и громко раздаются два смеха, которые смешиваются в общую симфонию. Сегодня канун Рождества, и этот праздник ощущается волшебством, чудом как внутри, так и снаружи.       — У тебя опять шапка не поправлена, — Дилюк хмурится и подходит совсем близко, чтобы, сняв варежки, поправить шов чужой вязаной разноцветной шапки, которую Кэйа почему-то всегда надевает криво.       (Кэйа никогда не признается, что делает это специально, потому что ему чертовски нравится, когда Дилюк о нём заботится).       Кэйе нравится Дилюк — весь, целиком и полностью. Он обожает его пушистые волосы, и, хотя Дилюк моет их тем же шампунем, что и Кэйа, пахнут они как-то по другому, очень приятно, чем-то с светяшками, и хочется спрятать в них нос и просидеть так много-много часов, обняв Дилюка со спины. Уткнуться в его плечо подбородком, прижавшись сзади и простоять, просидеть, пролежать, без разницы, так всю свою жизнь.       Потому что когда Дилюк неуклюже, нечаянно касается его холодного лба своими горячими пальцами, натягивая шапку так, чтобы голова не мёрзла, Кэйе хочется лишь сильнее прильнуть щекой к его прикосновениям, прикрыв глаза. Положить на его ладонь свою и запретить отстраняться — будет намного лучше, если, наоборот, Дилюк накроет рукой и вторую его щëку и проведёт по ним большими пальцами — нежно и мягко.       — Ты же со мной на всю жизнь, будешь мне всю жизнь поправлять шапки, — хмыкает Кэйа и смотрит на Дилюка невозможно близко — к нему хочется потянуться, приблизиться и навсегда слиться с ним в одних объятиях. Можно Кэйа поменяет своё детское желание? Кэйа загадал бы, чтобы Дилюк хоть раз поцеловал его, хотя бы в щёчку, легонько и быстро, может, даже неловко. Но Кэйа тогда бы почувствовал себя самым счастливым подростком на свете. Ведь в нём живёт очень и очень много нежности, и ему хочется всю эту нежность подарить лишь одному человеку.       Дилюку.       Ему хочется целовать Дилюка абсолютно всегда — потому что любит он его не так, как все девчонки любят мальчишек, нет. Более трепетно, ярче и солнечнее — отдаёт Дилюку всего себя, без остатка, потому что чувствует заботу Дилюка всем своим сердцем, которое бьётся внутри него быстро-быстро. И зрачки, наверняка, расширяются, когда он дольше положенного зависает на нём взглядом. И касаться его вот так, даже так мало и не совсем так, как хочется, уже настоящее волшебство.       Но если бы только можно было загадать желание…       Кэйа поднимает глаза на небо, чтобы вновь, в миллионный раз мысленно обратиться к Архонтам и попросить у них взаимную любовь Дилюка, запретную, но такую настоящую, огненную, согревающую и заботливую. Чтобы воспринимали его как человека, с которым можно встретить старость, целуя друг друга в щëки. И чтобы каждое Рождество они были вместе, как настоящая семья, принимали бы гостей, устраивая праздничные ужины с зажаристой индейкой и узорными свечами, а ночью бы, посмотрев фейерверки, засыпали друг у друга в объятиях — самых крепких, что есть в этом мире.       С неба не падают снежинки, и Кэйа даже не замечает, как задумывается настолько глубоко, что не успевает понять, когда в него прилетает снежок — Дилюк хохочет во весь голос, загибаясь от смеха, и прячется за высоким, большим деревом, наверняка лепя ещё снежки. Кэйа быстро соображает, что нужно наступать в ответ, а не стоять так, будто он примëрз к земле, и сам прячется за деревом. В его руках быстро появляется небольшой снежок, и он осторожно выглядывает из-за своей крепости, чтобы оценить обстановку, но Дилюк вновь оказывается точным стрелком и неприятно попадает в его плечо.       И смеётся. Смеётся так, что Кэйа готов принять на себя миллионы, миллиарды снежков от Дилюка, если это будет его веселить.       — Ну же защищайся, Кэйа! А то следующий снежок прилетит прямо в лицо!       Кэйа смеётся тоже, потому что знает, что Дилюк никогда не сделает ему больно — он просто так не умеет. Дилюк слишком заботливый, слишком родной и искренний, чтобы причинить грызущю боль. И Кэйа решается больше не отсиживаться в стороне, а взять Дилюка резкостью и неожиданностью, когда он будет не готов нападать в ответ, растерявшись. Кэйа делает несколько длинных, быстрых шагов, перепрыгивая через сугробы, и плевать, что снег попадает в обувь, и обрушивается на испуганного Дилюка со спины.       Нависает на него сверху и роняет прямо в снег — им точно придётся вновь сушить вещи на камине и отогреваться чаем.       — Не ожидал такого, да, Дилюк?       — Кэйа, ты совсем сдурел? — они смеются, борясь и оставляя уже совсем не ангельские следы, и пытаются посильнее засыпать друг друга снегом — становится очень жарко, но никто не думает сдаваться. Это — настоящая, серьёзная снежная битва, когда от детского веселья и дурачества внутри играет адреналин.       Только Кэйа не успевает понять, как оказывается под Дилюком, который крепко сдерживает его ноги своими бëдрами, восседая сверху, и прижимает грудь ладонями к земле, смотря прямо в глаза и тяжело дыша. Они молчат, и вдалеке слышно, как на морозе скрипит кора деревьев, только вот у них двоих внутри всё горит. И каждая секунда в такой неловкой позе ощущается не просто теплом внутри, а целым сносящим всё на своём пути пожаром.       Дилюк неловко трëтся задницей о бёдра Кэйа, проводя кончиками пальцев по шуршащей куртке, и нависает над его лицом — их губы в невозможно небольшом расстоянии друг от друга, и оба загнанно дышат, то ли от произошедшей борьбы, то ли от ситуации. Потому что ощущается это всё как безумное сумасшествие. Когда ещё чуть-чуть и настанет запретная черта, которая манит к себе, зазывая. Хочется. Они моргают, съедая взглядом губы друг друга, и Дилюк, сдаваясь, быстро, неожиданно, даже чуть резко целует Кэйю, прикасаясь к его губам своим. И Кэйа не уверен, но ему кажется, что это прикосновение длится всего миллисекунду, но на бесконечность он становится счастливее уже сейчас.       — Ди-люк… — Кэйа не понимает, как реагировать, хоть и представлял этот момент множество раз, не зная, кто из них решится сделать первый шаг.       — Ты всё ещё хочешь прожить со мной всю свою жизнь? — Дилюку страшно, потому что секундный порыв поцеловать Кэйю переходит в визжащую панику — их губы всё ещё совсем близко друг к другу, можно вновь ощутить, попробовать Кэйю на вкус, но сердце быстро клокочет, как будто вот-вот выпрыгнет из груди, так как по-настоящему страшно. Он ведь поцеловал Кэйю не просто потому, что захотелось — он Кэйю любит, а когда любят — целоваться хочется очень много. До безумия.       — Хочу… И чтобы губы от поцелуев на морозе трескались, тоже хочу…       И Дилюк, правильно трактуя смысл сказанного, целует вновь — уже глубже и свободнее, чувствуя, как язык Кэйи уверенно проникает в его рот, и сердце стучит ещё быстрее, но уже не от страха, а желания — горячо настолько, что создаётся ощущение, будто они вот-вот сгорят и снег вокруг поплавится, но останавливаться не хочется. Ведь если запретный плод сладок, то когда ты всё-таки вкушаешь то, о чëм мечтал безумно давно, то остановиться уже невозможно. И хочется трогать сильнее, целовать глубже, дышать прерывистее.       — Как давно я хотел это сделать, Кэйа, — и в простом имени, в том, как Дилюк произносит его моляще, с надрывом, чувствуется огонь, который бурлит внутри него, потому что в этом мире нет ничего лучше поцелуев, даже если после них саднит губы — эта боль приятна, потому что к тебе прикасаются настолько интимно, что хочется раствориться в человеке.       И они растворяются — похоже, чудесам и вправду суждено сбываться.       Потому что на двадцать четвëртом году жизни Кэйа Альберих не просто рядом с Дилюком — а в одной постели с ним, царапает его по лопаткам, запустив руки под тёплый вязаный свитер красного цвета, который согревает в холодный рождественский вечер. На Кэйе точно такой же, парный, с таким же узорами, только синий. И Кэйю на протяжении всех этих лет целуют жадно и требовательно, прикусывая то нижнюю, то верхнюю губы — и ему не хочется, чтобы Дилюк останавливался.       Повсюду зажжены свечи, а в их доме, как и много лет назад, стоит высокая украшенная ими же ель. С самыми пушистыми во всём Тейвате мягкими иголочками — Кэйа старался найти самую шикарную, чтобы удивить Дилюка и с поплывшим взглядом наблюдать за его детским восторгом. Потому что в этом мире нет ничего прекраснее запаха хвои (только аромат волос Дилюка, его пота, тела, души — Кэйа самый настоящий влюблëныш).       И наряжать ёлку приятнее, когда стеклянные игрушки в виде белочек, шишек и фонариков чередуются с поцелуями и в лоб, и в щеку, и в плечи — Кэйа плавится, словно воск от свечи, и течёт. Любовь к Дилюку — никогда, в отличие от снега, не тает, и никогда, как костёр, не тухнет. И день за днём, что кажется невозможным, он влюбляется в него всё сильнее и сильнее: с каждым нежным «добрым утром» и горячим поцелуем в щёчку, с каждым глубоким толчком и лёгким прикосновением прямиком к сердцу.       — Пойдём пускать салюты, м? — вылезать из тёплой постели, когда ваши ноги сплетены, а все праздничные блюда (та самая вкусная индейка) съедены, вовсе не хочется. Но в Кэйе просыпается детское озорство, желание разукрасить небо яркими цветами и необходимость прижаться близко-близко к Дилюку, когда они вдвоём запустят фейерверки, потому что кажется, что в такой момент время замедляется и на языке чувствуется счастье.       Они из года в год пронесли любовь к друг другу — самую разную, но всегда самую крепкую.       Они любят.       — Если ты хочешь, то как же я могу с тобой спорить, — Дилюк целует Кэйю, водя по его носу своим, и покрывает мелкими поцелуями всё лицо, в заключении прикасаясь языком к покусанным, припухшим губам. От Кэйи пахнет счастьем и надеждой, и Дилюк знает, что в их жизнях может произойти всё, что угодно, но всегда и везде Кэйа Альберих-Рагнвиндр будет рядом с ним — на другой стороне кровати, когда они спят, на стуле напротив во время обеда или спиной к спине во время боя, в борьбе за справедливость и мир.       Дилюк Рагнвиндр-Альберих — целый мир для Кэйи, самый красивый, изящный и желанный. Единственный и неповторимый. И другие, все остальные, с кем он не любил играть в детстве, меркнут на фоне Дилюка — они, словно серое пятно, которое и сравнится не может с ярким, красочным произведением искусства, которое Кэйа может покрывать засосами и царапинами. Имя которому Дилюк.       Они одеваются тепло и быстро — Дилюк, всё ещё недовольно ворча, поправляет шапку Кэйи, а Кэйа всё ещё довольно улыбаясь, делает это специально. Хотя больше не надо заставлять Дилюка прикасаться к себе случайно — они, наверно, с ума сойдут, если тактильности резко станет в разы меньше, ведь, когда любишь, человека хочется съесть, потому что от любви разрывает на столько сильно, что всего себя отдаëшь ему — и тактильно тоже.       Утыкаешься в его шею, смеясь, прикасаешься к плечам, когда он готовит тебе завтрак, по ночам лишь ближе прижимаешься к его телу, а во время занятий любовью льнëшь ближе, просишь, умоляешь, шепчешь. И от каждого прикосновения — хочется жить.       — Давай! Поджигай! — Кэйа прыгает на одном месте, чтобы не замерзнуть, словно пушистый белый заяц — его белоснежная меховая шуба только придаёт ему милоты — Дилюк улыбается и при помощи огня глаза Бога поджигает фитиля. Он быстро отбегает назад, к Кэйе, и тот, глядя на небо, берёт его за руку, переплетая пальцы.       — Я люблю тебя, — и даже красочные огни на небе не заставят Дилюка оторвать взгляд от счастливого Кэйи, который уже давно не тот мальчик, который неловко шуршал тëплыми штанами или плакал из-за разбитой новогодней игрушки. Он стал сильнее, мощнее, развратнее, но Дилюку нравится, что несмотря на все изменения, Кэйа остался настоящим собой — тем ребёнком, который загадывал желания и верил в чудеса.       — А я тебя люблю, — когда разлетается последний, самый яркий огонёк, Кэйа утягивает Дилюка в горящий поцелуй и роняет их в снег, чтобы они смогли вновь сделать снежных ангелочков, половить языками снежинки и, конечно, много дотрагиваться своими губами друг друга, ощущая всё волшебство их любви. — Годы идут, а быть с тобой всегда хочется ещё больше.       Верьте в чудеса, любите, мечтайте и празднуйте Рождество только с самыми важными для вас людьми — тогда счастье будет в каждых незначительных детальках. Тогда счастье будет в вас самих.       Они обрели счастье друг в друге.