Батарея

давно уж не чувствовали такого холода жители Казани. с каждым днëм выходить на улицу было труднее и каждый раз заклеивалось новое окно. на душе было тоже холодно, там гулял ветер и игрались снежинки. ноги пробирал ветер и холодный до нельзя пол, а руки и вовсе были похожи на кору дерева. даже в глубоких снах было прохладно и жутко. там не было одеял и даже капли солнца. как-бы не пытался ты уснуть — всë равно медленно и раздраженно проснешься. поëжишься, укутаешься и попытаешься уснуть обратно. парни универсама старались всеми силами не показывать то, насколько им холодно. хотя жалобы в подвале увеличивались, мол «ну епта, я уже даже сплю в штанах!» сейчас ситуация не менялась, злодей-ветер крался в подвал даже, через их импровизированную дверь и были те самые случаи когда кто-то приходил с мороза и искал себе жертву под холодные руки.. поджимать к себе по-детски ноги и потирая их друг об друга — мало помогало. согревает только огонек от сигареты и то он лишь на пару секунд. сейчас даже сигарет не было, только запах от них в подвале. было ощущение, что никакой свитер и никакие носки не защищают от ледяного потока зимы. она издевается. с такой ненавистью опускается на город и заставляет жителей скованно дрожать. очень страшно и неудобно доставать каждый раз руки, чтоб закурить или поздороваться банально. даже укутавшись в дешевую одежду или одеяло было желание завернуться в комок и не выходить до самой весны. база универсамовских не грела почти, только в некоторых местах можно было найти батареи¹ и питая какой-то страх к уличному градусу, сейчас такой же холодный и оправдывающий свою кличку группировщик ютился у источника тепла. на нём был не такой уж и тёплый свитер, который практически гулял на худом теле. руки такие в плёнке кровавой и уже уставшая изрядно спина. зима прижимался к батарее, находя в ней последнюю надежду не околеть. очень плотно прикладывал руки, иногда лишь переворачивая костяшками. было чувство, что кто-то заботливо окутывал пальцы в своей тёплой ладони и грел сгорбившегося вахита. тело иногда как-будто прошибало током и оно потряхивалось, что-то заставляло выгибаться или наоборот, резко вжимать голову в плечи. стало уже привычно вот так сидеть и слушать какие-то трески, скрипы и собственное дрожащие дыхание. когда-то всë равно придется встать и уйти. это будоражило и глаза от такого жмурились, как-будто стараясь это всё избежать. положение сидя было плохо только тем, что пол далеко не тёплый и сидеть было трудно. никто из универсамовских не знал о том, что зима иногда приходил сюда один и прибивался к этой железке, чуть-ли не ведя с ней светские беседы. даже сердце билось медленнее и тоскливее, гоняя по себе мерзлоту. зима знал, что никто в такую погоду и в такой день не прийдет. вова не просил, ничего важного такого. именно из-за этого можно спокойно греться и ни о чем не думать. сонно прикрывая глаза и с тяжестью открывая их снова, зима всеми силами держался. он сейчас слишком сильно похож на мерзливую собаку..бездомную, голодную и спящую на теплотрассах. и вдруг до ушей его выпирающих что-то доносится. какой-то звук. он почувствовал себя как в детстве, когда кто-то из семьи приходит домой. но сейчас боятся нечего. разве что насмешки и легкой шутки про телогрейку. он не шевелится, лишь ждёт. в такой тихой и потускневшей атмосфере появляется чей-то силуэт. от него также веет улицей и становится неприятно. а тот лишь молчит и явно хочет что-то сказать, но не решается. положение сидячее не меняется, только положение корпуса на зов крутится. — ты чего здесь? —осторожно, с ноткой усмешки вопрошает знакомый голос. — да сам посмотри, холодрыга лютая. вылетает это смешащее «р» и валера немного расслабляется. он сравнивает мысленно своего друга с ребенком-сиротой, что ищет себе дом на осенней улице. голоса у них слегка дребезжат, словно расстроенная гитарная струна. зима отворачивается, продолжает туманно и сонно глядеть в пол. сейчас бы с радостью завалиться здесь в спячку и посасывать лапу, но ведь нельзя. а пришедший бесшумно подходит ближе. слышится только его дыхание и как-будто колкость. для них обоих была важна дружба. были важны принципы и они ужасно ценили обстановку между собой. особенно сейчас. почему-то у вахита плохое предчувствие. его голос уже куда-то скатился, не в силах вернуться назад. валера кажется присел позади и выдохнул. холод от него доносился к спине прижатого и это напрягало. словно открытая форточка дала себе возможность помучать бедного человека. валера вновь что-то неясное сделал позади друга и вдруг совсем неожиданно его руки касаются чужой, худой талии. зима вздрагивает, что-то начинает предъявлять, а валера только злостно прорычал что-то в ответ, но совсем тихо. его руки начинают обхватывать тело спереди и задевают плечи заодно. вахит не понимает ничего от слова совсем. но вроде и не хочет? становится как-то совсем тепло. очень. внутри что-то сжалось и по всему телу невольно прошелся табун мурашек от такого желанного чувства. словно жизнь была пустыней и вот валерка как бутылка воды. он дал сейчас новую жизнь, новые шансы на хороший день. но все равно было как-то странно и страшно. с валерой было тепло так сидеть. он сам и его руки были слегка холодные, но это не мешало сейчас. на щеках что-то позорно загорелось. так ярко ощущать прикосновения ещё не доводилось. никто его не грел в такие времена, а тут те на и кто-то также сопливо жмется. дыхание туркина остаётся на бледной шее, на губах пребывают только избытки мучений декабрьских. что-то такое стремится вырваться на волю. слова. хотелось что-то сказать, прошептать. максимально странно, но так хорошо. пока валерка размещается поудобнее, прижимаясь ближе, у зимы уже давно снесло крышу. убегать от уличных проблем с этим кудрявым болваном было нереально. казалось, что это всего-лишь глупый сон. такой глупый, что никакая метель не достанет этих двоих. — валер..—хрипло и жалобно протягивает вахит. — хотел погреться? грейся и молчи.—прямо на ухо сказал кудрявый и кажется носом уткнулся в шею. почти невесомо, но этого хватило чтоб зима замолк. и это правда. правда, что даже самый тёплый плед не спасал так, как сидящий сзади. не дарил таких эмоций, как турбо. такие мысли ужасные приходили, чтоб руками сдавить сильнее. но ведь это может и напрочь сломать кости Вахитовы. в тишине им славно сидится, как-будто и снега никогда не было. сонливость накатывала и приходилось что-то изредка шептать под нос. они поговорят об этом потом. когда солнце выйдет горячее. а сейчас нужно лишь ощущать на себе чужие руки и выдохи такие расслабленные. им никто не нужен сейчас кроме друг друга.