Цвет Орхидеи

— Светло… Тепло… Как же хорошо… Сигма сидел в каком-то красивом саду. Солнце ярко сияло и его лучи играли в двухцветных волосах. Его плечи укрывал и согревал чёрно-белый плащ с необычным ароматом. На лицо сыпала своими лепестками сакура. Где-то вдалеке шумел ручеёк, убегая по разнообразным камушкам глубоко под землю. Рядом с ним на паре деревьев был привязан гамак, где лежал некто с книгой в руках и напевал странную мелодию. Небольшой ветерок развевал волосы неизвестного куда-то вдаль. Несмотря на необычный мотив, Сигме нравилась эта текущая в унисон с ручьём мелодия. От удовольствия он прикрыл глаза и невольно улыбнулся. Позади него стоял небольшой, но уютный домик, а дальше простирались бескрайние горы с лесами. Одарённый и мечтать о подобном не смел. О маленьком, отдалённом от всего мира уголке, где его ни одна живая душа не посмеет тревожить… — Так вот, о чём ты грезишь, Сигма… До чего же глупо и наивно думать, что тебя так просто оставят в покое. Жуткий, до боли знакомый голос разорвал идиллию в клочья и прогремел, отбиваясь эхом в голове Сигмы. Он резко открыл глаза и у него внутри всё похолодело. Солнце вмиг потухло и небо стало мрачным. Вся трава окрасилась в серый, вперемешку с грязно-болотным цвет. Некогда прекрасная сакура иссохла, скрючилась, потемнела и теперь больше напоминала дерево с заброшенного кладбища. Но совсем не это пугало Сигму до сердечного приступа. Перед ним стоял он. Отвратительный мертвец, Дьявол воплоти. Фёдор Достоевский. Огромное, бледное тело перекошено возвышалось над ним, нависая и протягивая свои прогнившие, истерзанные язвами и ожогами руки. Оно было одето в ту самую тюремную форму, но от её белизны не осталось и следа. Теперь ткань покрывали кровавые пятна и дыры, сквозь которые проглядывались жёлтые кости. Лицо Дьявола скрывали непомерно длинные, чёрные как вороньё крыло волосы, с которых капала вязкая бурая субстанция. Хоть этого и не было видно, но Сигма всеми фибрами души чувствовал, как оно улыбалось от уха до уха. — Ну вот. Теперь я мёртв. Так хотел Николай, Брэм, Дазай, Чуя, Агенство, Полиция, Мафия… Уродец медленно перечислял всех, кто мог желать ему смерти, загибая обугленные пальцы, что оглушительно хрустели от малейшего движения. С каждым словом вокруг всё сильнее сгущалась тьма. От его скрипящего голоса барабанные перепонки так и просились лопнуть, чтобы больше его не слышать. Сигма от ужаса стоял в ступоре, не имея возможности даже моргнуть. — …так хотел и ТЫ, Паршивец! — Оглушительно закончил свой список Фёдор, ткнув ногтем прямо в Сигму. От его крика одарённого чуть не снесло потоком воздуха с трупным запахом. На месте касания образовалась та же рана, что и от предательского кинжала. Он ели-как успел схватить плащ Гоголя и отчаянно попытался спрятаться под него. — Что это за тряпьё на тебе? Так и слепит своей белизной… Неужели этого шута? Так ты изначально был заодно с тем предателем?! Ха. Ха-ха-ха! Идиот! Думаешь, он тебя не использовал, как я?! Достоевский захохотал и схватил Сигму за шею, подняв над землёй. Его будто снова окунули в ту проклятую воду из лифта, где о воздухе можно лишь мечтать. Лицо распорядителя скривилось от боли и отвращения. — О… Так я тебе противен? Почему же ты тогда спрятался в его одежде? Разве не мерзко сидеть в наряде такого же лжеца? Пойми, ты всегда был лишь наивной пешкой! Вдруг из пальцев мертвеца потянулись грязно-красные нити, обвили тело Сигмы, его руки и ноги. Фёдор отпустил его шею и тот повис на тонких ниточках, что лезвиями впились в него кожу. По ней потекли струйки алой крови. Одарённый попытался заорать, но не смог издать ни звука, надрывая связки в чёрную пустоту. — Ты всегда был лишь безмозглой марионеткой в чужих руках. Разве ты способен на что-то, кроме пляски под чью-то дудку? Достоевский поднял вторую руку и поставил на неё новообретённую куклу. Ноги бедняги тут же начали тонуть в рыхлой гнилой плоти. Несмотря на это, Дьявол начал водить рукой с нитями, волоча за собой обессиленное от адской боли тело, изображая кукловода. Спустя минуту издевательств он внезапно остановился и силой дёрнул нить на шее, чтобы Сигма поднял голову. У того на лице были лишь слёзы и простое желание умереть. Он только и видел белую птицу, что летела вверх, всё дальше от него, оставляя наедине с этим чудовищем. Уродец вновь поднял его, подвесив на нитях и повернув лицом к себе. — Жалкое зрелище… Нет. Никогда тебе не будет покоя. Ты посмел отвернуться от Бога. Пусть не из-за других, но из-за меня ты будешь страдать до скончания времён. Ты предал меня, совершил своё Преступление. Так буду же я твоим Наказанием! Теперь от крика Достоевского его чёрные волосы разлетелись в разные стороны. На Сигму пустыми глазницами глядел багровый череп, в гнилых зубах которого копошились крысы и черви. Несчастного разрывали на части нити, боль, страх и агония. Вдруг они перерезали правую ногу, левую… Затем в бездну вслед полетели обе руки… Его тело безжизненно болталось на одной лишь шее под отвратительный гул и смех мертвеца. По нему рекой стекали кровь и слёзы. Сигма уже ничего не хотел, просто не в силах был хоть что-то хотеть. Наконец его мучения завершились. Голова с хрустом оторвалась и тоже растворилась во тьме… *** Сигма с криком подорвался с подушки, отчаянно вырываясь из пут кошмара. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди. На лбу блестели ледяные капли пота. От резкого подъёма в боку сильно закололо и сероглазый с шипением шлёпнулся обратно на спину. Пока боль понемногу проходила, он проморгался и осмотрел очередное незнакомое место. Одарённый обнаружил себя в небольшой комнатке с тусклыми обоями. Довольно крупное окно закрывали зелёные шторы. Сквозь щёлочку пробивался солнечный свет, попавший аккурат на его глаза, от чего в них скакали цветные пятна. В помещении почти не было мебели: высокий шкаф у стены, чайный столик посередине и маленькая тумбочка у окна, возле которой висело зеркало. Сам Сигма лежал на футоне в углу комнаты. Где-то в метре от него валялся точно такой-же пустой футон, который никто не собирался убирать. Из окна было слышно чириканье птиц, а из приоткрытой двери доносилась та самая странная мелодия из сна. Но теперь к ней добавились слова на другом языке: " — …нужно быть смешным для всех       Арлекино, Арлекино       Есть одна награда — смех!" Сигма слегка улыбнулся, но резко поёжился, вспомнив его продолжение. Как же ему хотелось стереть себе память и оставить только ту часть в саду… Иногда песенка прерывалась бубнением на всё том же языке. Кажется, это русский…? Сероглазый не особо задумывался об этом. Ему надоело смирно лежать, да и голод давал о себе знать. Когда он вообще последний раз что-то ел? Он попробовал привстать, но его живот тут-же передавило. Сигма тихо пискнул и задрал рубаху. Теперь его тело было замотано бинтами. Только тогда он вспомнил про травму. — Точно… Это он меня ранил. Дурак, как можно было ему довериться?! Всё ещё себя обвиняя в наивности он ели-как поднялся на ноги. Рана почти не болела, но голова казалась слегка тяжёлой. Сероглазый решил не гадать и просто подошёл к зеркалу. В стекле отразилась фигура в белой рубахе и тёмных штанах. Только волосы… были заплетены в две косы? Одна была платиновая, вторая — сиреневая. Обе перевязали красными лентами. Для Сигмы, у которого было всего 2 вида причёски: «гривастик» и «непонятная ерунда на макушке, лишь бы в глаза не лезло», его новый внешний вид стал верхом неожиданности. Он просто пялился на своё отражение и пытался принять «эту невиданную красоту». Было ясно, что косы ему понравились. Только чтоб голове было легче, он перекинул их наперёд. А так ещё лучше) Вдруг из-за двери что-то зашипело и послышалась громкая ругань: " — А чтоб тебя перекосило! Много воды налил! Тьфу на тебя…" Сигма тут же сорвался с места и побежал из комнаты на крик. Пролетев сквозь небольшой коридор он шмыгнул в проём, откуда всё ещё доносилось шипение. Одарённый оказался на кухне, где как ужаленный носился Николай с кастрюлей, выкрикивая что-то на русском. Только Сигма хотел спросить, что тут происходит, как Гоголь не глядя влетел в него со всей дури. Оба полетели вниз, а кастрюля — вверх. Коля успел лишь поймать Сигму, а посудина с доверху залитым водой рисом приземлилась второму прямо в руки. Сероглазый вскрикнул и выпустил её из рук. Николай мигом словил её плащом и кастрюля уже оказалась на столе. Они секунд пять молча смотрели друг на друга в странном положении. Пока Сигма дул на обожжённые ладони, Коля улыбнулся и наконец заговорил на японском: — Утречко доброе, Сигма-кун! Я уже думал тебя будить) Завтракать будешь? *** Через 20 минут на столе красовались чайник и две чашки из какого-то сервиза, в тарелках был рис и овощи, над которыми всё утро колдовал Коля. Завтрак настолько вкусно пах, что Сигма чуть с ума не сошёл от голода. Гоголь с привычной театральщиной поклонился, приглашая его к столу. Сейчас на нём не было костюма шута. Только чёрная футболка, светлые штаны и плащ поверх. Сероглазый с удовольствием начал уплетать еду, но остановился при виде того, как Николай достал из кармана обычную ложку. — Это что? — Удивлённо спросил Сигма, сжимая в руке палочки. — А на что похоже? Ложка естественно. Не привык я всё-таки к палочкам. Дост-кун их вообще не признавал и всегда таскал за собой ложку. Ты не замечал? От такого внезапного факта из биографии Фёдора у Сигмы глаза на лоб полезли. Но других вопросов у него было с головой. — Что это вообще за место? Я помню только сиденья и воду… — Сейчас мы в Йокогаме — центре всего того мракобесья. А конкретно эту квартирку я снял вчера вечером, ели дотащив тебя с собой. — И ни у кого не возникло вопросов? Посреди ночи в дом заносит шута с раненым человеком на руках, который будничным тоном просит дать ему на время квартиру. Будь у меня в казино такие гости, я бы… — Ну как тебе сказать, — Перебил его Николай, — Мне пришлось немного приврать) Здешний хозяин «слегка» в возрасте и именно в тот момент посеял очки, поэтому я просто сказал, что мы туристы, слегка перебрали и потерялись в портовом городке. Вот только он почему-то решил, что ты — моя жена… Сигма чуть не захлебнулся чаем от такого заявления. — Я пытался его переубедить, — Со смехом сказал Гоголь, — Не уверен, что у меня получилось. Зато мы точно вне подозрения! — Да уж… Прикрытие ещё то, — Взгляд сероглазого упал на собственные волосы, — Их ты заплёл? — Ааа. Да! Моё творение! Я когда ночью перебинтовывал рану, то твои волосы лезли просто повсюду. Ну я что умел — то и сделал) Кстати! Наш хозяин — весёлый дядька. Вместе с квартирой он мне ещё кое-что передал. Сказал — на тебя похожа… Николай скрылся за дверью и вскоре вышел с хрустальной вазой, в которой цвёл неизвестный цветок. Его лепестки были белые, а к центру переходили в фиолетовый. — Вот она! Орхидея. Как раз расцвела) Коля не церемонясь поставил вазу прямо на стол. Распорядитель потянулся к цветку и вдохнул воздух. — Совсем не пахнет… — Орхидеи в принципе не пахнут. Им аромат и не нужен. Сигма зачарованно смотрел на необычное растение. В его глазах сияли удивление, интерес и восторг. Оно казалось ему чем-то не от мира сего, но при этом очень красивым. Гоголь тоже так глядел, но совсем не на цветок. Он смотрел на Сигму. *** Несколькими часами ранее. — Проходите, не стесняйтесь, мои дорогие) Футоны в шкафу, продукты можно взять в лавке неподалёку. За оплату не переживайте — при выселении и заплатите. И если вам не трудно, молодой человек, то приглядите за этим цветочком. А то память уже не та… Совсем забываю её поливать. Орхидейка то красивая. На вашу спутницу похожа. Ох, уже вконец заболтался старик. Спокойной ночи) Как только за хозяином закрылась дверь, Николай перестал глупо кивать, сбросил с лица дружелюбную улыбку и понёс Сигму в самую большую комнату. Там он посадил его на пол, оперев спиной на стену. — И как он так крепко спит? Я бы уже раз пять проснулся… Гоголь достал из плаща перекись, вату и бинты. Возможно он их добыл у соседей, но какая разница? Не жадные — могут и поделиться. Очередной веселухой стало снять с Сигмы его пиджак, галстук и рубаху. На это, казалось, простое дело ушло минут 15. Рана, хоть и не истекала кровью, всё равно выглядела не очень. Пока Николай обрабатывал и забинтовывал травму, в голове его носился ураган мыслей: "Далеко это всё зашло… Я же вроде спас его только чтобы узнать, что скрывал Дост-кун. Почему тогда не спросил его ещё в вертолёте? Потому, что он был не в себе и сильно замёрз. Почему не бужу сейчас и не выпытываю правду? Потому, что подождёт до утра? Или потому, что он очень красив, когда спит? Нет. Ерунда это всё. Я ведь уже и сам забыл про эту цель…" Закончив с бинтами Коля положил их обратно в портал и полез в шкаф за футонами. "И раз забыл, значит она не так и важна? Зачем вообще я её себе поставил? Разве это знание о покойнике приведёт к свободе? Даже его убийство не смогло этого сделать… Тогда почему я вновь спасаю Сигму?" Гоголь снова посмотрел на него. Лунный свет переливался на его волосах, отчего он казался ещё прекраснее. Паяц не помня себя подошёл к нему и положил руку на двухцветную макушку. "Мягкие… Я и не замечал, насколько они мягкие." Вдруг ему нещадно захотелось зарыться лицом в его волосы. Желание было настолько внезапным и сильным, что Коля уже потянулся к нему носом, но мигом остановился. "Что за ерунду я творю? Хотя они такие приятные на ощупь. Так, хватит уже. Но так хочется коснуться их!" Пока в его голове происходила борьба здравого смысла и навязчивого желания, его руки, дабы успокоить хозяина, начали по привычке заплетать волосы. Гоголь пришёл в себя только когда перевязал вторую косу лентой из плаща. Он даже не понял, в какой момент умудрился повернуть Сигму спиной к себе, разделить его пряди по цвету пополам и достать из плаща алые ленты. Внезапно он осознал, что сам процесс принёс ему намного больше счастья, чем любое убийство. Тогда его голову пронзила роковая мысль: "Нет… Только не говори, Николай, что ты привязался к Сигме… А как же свобода? Ты променяешь её на красивые серые глазки? Или на мягкие волосы, которые так приятно заплетать? Или на его такие забавные но при этом абсолютно обыкновенные реакции на твои чудачества? Неужели Сигма во сне умудрился промыть тебе мозги? Когда это для тебя мимолётные эмоции стали важнее вольного полёта птицы?!" Его голова аж заболела от такого наплыва самокритики и неопределённости. Гоголь схватился за неё руками, питаясь принять окончательное решение: счастье или свобода? Ситуацию помог исправить внезапно упавший на него спиной Сигма, которого тот закономерно перестал придерживать. Николай мигом обвил его руками, опять взглянул на его расслабленное лицо под светом луны и решение пришло само собой: "Я полностью свободен в своих мыслях. Испытывать привязанность и искреннюю радость от этого, не ограничивая себя идеологиями — вот настоящая свобода от промывки мозгов." Уже лёжа на футоне и поглядывая на "спящую красавицу", Коля улыбался и думал об одном: "О чём- же ты грезишь, Сигма-кун?"