Неплохо для коммуналки

«В ярости изуверства парацетамол голове не делает легче. Тёплая кровь на рубашке — это… Это была наша последняя встреча.»

1980 г.

— Уютно у тебя здесь, — светлые кудри рассыпались по плечам, и комната вмиг наполнилась светом, несмотря на поздний вечер за окном. Она была прекрасна: миловидное платье в горошек глубокого синего цвета подчёркивало фигуру и обрамляло изгибы, пояс и бусы дополняли картину, а туфли на мелком каблуке резво перестукивали по паркету. От неё пахло приторно сладко, цветочно, и достаточно для того, чтоб по одному её прищуру угадать все планы на ближайшие пару часов. А Максим едва ли забыл про свои. — Съёмная родительская квартира. Считаю, неплохо для коммуналки, — лёгкая улыбка трогает губы юноши, пока он тактично снимает пальто с изящных плеч. И правда, квартира не самая плохая. Совсем недавний капитальный ремонт знатно освежил её вид, добавил красок в послевоенную нищету, но не смог забрать самого главного, важного, на что Макс так безоговорочно попался. Теперь это воистину его крепость. — А твои родители… — В отъезде до завтра, — такой ответ блондинку устроил, и в парня летит лукавый взгляд через плечо. Женя, бывшая одноклассница, спортсменка, комсомолка и просто красавица, явно рассчитывает на что-то такое, что из позднего ужина может плавно перейти в завтрак. Дело молодое, Буравцев всё понимает, ведь умом и обаянием не обделён, но только жаль, что Женька не разглядела всего этого раньше, и в этом её критическая ошибка. Фатальный промах. Теперь-то, когда он сильно набрал в росте, окреп мышцами и читал Маяковского наизусть, было неудивительно, насколько цепко за него ухватился девичий взгляд. Но средняя школа стала для молодого человека настоящим пеклом, которое он вспоминал с дрожью в плечах и тремором рук, вспоминал каждый раз, когда смотрел в хитро-зелёные глаза напротив. Он вырос, стал сильнее во всех смыслах, однако, после переезда старые обиды чаще колыхаются в душе, всё шустрее распутываются комками чёрных ниток, будто кто-то прощупывает его душу длинными костлявыми пальцами. И шепчет. Совсем неслышимо, но будто бы и различимо в полуночной тишине, пока юноша читает на кухне в одиночестве, а за ширмой спят усталые родители. Стены повадились диктовать мысли, давить на виски, да обещать избавление от тягостного-душевного. Всё чаще танцуют тенями за спиной: их много. Он часто видит их в зеркалах, как они стоят в дверных проёмах, на вид абсолютно обычные, но растворяются так же быстро, оставляя с шёпотом наедине. Пробка от шампанского с характерным звуком откупоривается, пока девушка с притворным интересом разглядывает стеклянный сервант. Максим боготворил отца за его праздничные запасы: благодаря им свершится лучшее свидание в жизни его сына. Странного вида порошок незаметно просыпался в бокал, дозировка его рассчитана до миллиграмма, тонкая рука музыканта тормозит как по команде. Дом помогает, направляет и подсказывает, заботливо наблюдая из всех четырёх стен. Его руками верховодит что-то древнее и абсолютное, вязким пятном въедается в сердце и не оставляет от него ничего, будто в щёлочи растворяет. Само существо этой проклятой квартиры встаёт у него за спиной, незримо контролирует каждый шаг, меняет его мысль на свою. Потому что так надо — любому Великому необходим адепт. — За лучшие годы нашей жизни, — голос звучит низко и бархатисто, сопровождаясь ярким звоном двух бокалов. Но, кажется, Женька не до конца поняла, что он имел в виду. Да и куда ей? Ведь по её вине лучшие годы какого-нибудь мальчишки прошли в отторжении, с фортепиано наедине. Это всё — её вина. Крепко усыплённое тело больше напоминает исколотую тряпичную куклу, изувеченную, но не издавшую ни звука. Послушно лежит себе, не переливается больше ярким смехом и не маячит блондинистыми завитушками по плечам. Звук её голоса Макса раздражал. Он привык слушать только шёпот: шёпот не напомнит вскользь, каким ничтожеством ты был, не озвучит глупых шуток, от которых болит голова. Шёпот укроет мысли чёрным одеялом, да и всё сознание разом. Он подстроится под твой тембр, будет думать с тобой в унисон, лишь мягко и постепенно меняя вектор раздумий в нужную ему сторону. Так жить легче. Тяжёлый запах железа заполняет собой всё пространство, пока юноша в спешке моет руки и меняет рубашку: кровью испачканы оба рукава, но времени на стирку нет. Пути отступления продуманы лишь наполовину. Внезапный голос, его собственный, бодро гремит в висках при взгляде в зеркало — казалось, для полноты картины парню оставалось лишь одобрительно похлопать самого себя по плечу. «И куда ты пойдёшь? Тебя расстреляют в любом случае.» Такой дружеский, на вид, комментарий сквозил навязчивостью и подначивал на мысль о плане «Б». Ведь совсем скоро кто-нибудь из неспящих соседей перепугается от тошнотворного аромата, и милицейская машина приедет вмиг, разрезая ночной двор воем сирены. Найдут. «В тупике, приятель?» Задорный вопрос разносится шепотом по стенам, которые впитывают его, словно бумажные. Ему смешно. Да и Максиму тоже, аффект делает своё дело. Спустя пару минут голос становится настойчивее, завуалированная просьба перестаёт быть похожей на просьбу. Он обязан остаться здесь, стать частью, встречать новых жильцов пустым выражением глаз и желать им доброй ночи из-за ширмы, растворяясь при взгляде в упор. Уходить, когда попросят, а приглянувшихся забирать с собой, внутрь стен. Ведь так жить легче: без записки, смело и решительно, с привычным жутким хрустом шейного отдела, и лишь соседи из дома напротив могли наблюдать, как тёмный силуэт за шторой слегка покачивается возле самого окна. Не он выбрал замуровать себя здесь навсегда, но теперь это личный его ад.

1990 г.

Топот ног с утра пораньше будит всех, кто не на работе. Переполох накрывает большую квартиру с головой и заставляет новоиспеченных соседей выглядывать из-за дверей. Здороваться-знакомиться потом, сейчас лишь важно приглядеться к контингенту заезжающих, оценить внешний вид и условную порядочность в облике. Суматошная мама с сыном-подростком, который держал львиную долю их вещей, и пока та открывала дверь, блондинистый паренёк успел хмуро оглядеть окрестности. Переезд — это всегда нервный процесс, особенно если он в спешке, особенно если кто-то ссорится. И что мы имеем в итоге? Женщина, взвинченная донельзя, и её чадо, которое этим всем тоже не особо-то и довольно. — Мне здесь не нравится. — А мне с твоим отцом не нравится, Саш, — ответ звучит жёстко, её голос не дрожал, казалось, впервые. На такое юноша слов не находит, лишь шумный вздох в себе давит. Его, как всегда, никто не спросил, хорошо хоть что посчитали нужным уведомить о переезде. А вот если б спросили, то он предпочёл бы остаться с отцом, но маму Саше жалко чисто по-человечески: хрупкая женщина просто не поднимет такое количество сумок, не говоря уже о том, чтоб дотащить их до такси и водрузить по лестнице на этаж. Всё-таки, он считал необходимым подставить ей плечо, хоть и в тайне вставал на отцовскую сторону во время всех их многочисленных конфликтов. Квартира ему сразу не понравилась: мебель уродская, до жути пыльная, тесно и развернуться негде от слова совсем. Никакого личного пространства, в отличии от родненькой двушки, на которую папа кропотливо копил, ещё будучи даже не в должности. Соседей много, и они прям рядом, буквально за дверью — от этого осознания паренька постоянно передёргивало. Мать твердит, что эта квартира на месяц-два, пока страсти не утихнут, и она не найдёт вариант получше, чтоб растить сына в комфорте. Но месяц-два в такой обстановке может затянуться и на три-четыре, пока милые бранятся и вряд ли тешатся. О криминальном прошлом этого места никто и не вспомнил, ведь это был единственный вариант, который предоставил по дешёвке один из коллег Сашиной мамы. Каждый вечер их проходил приблизительно по одной схеме: Беклемишева-старшая возвращается домой, где сын ждёт её смиренно и за уроками. Вся банда, с которой он имел обычай зависать до самого отбоя, осталась в пределах старой школы, а в первые учебные дни на новом месте и затусить-то не с кем, все какие-то странные и чужие в этом затхлом пригороде. Одна из причин всей душой ненавидеть переезды. Блондин бежит взглядом по строкам исторического учебника, уже устало и нехотя, всё-таки, выпускной класс — та ещё мутотень, а значит, материал тут дают соответствующий. Не было желания даже вчитываться, зная, что завтра с места ответит очередной умник, и на этом всё. Своей длиной параграф напоминал Ветхий Завет, а количеством информации — пособие для космонавтов. Саша откладывает кирпич знаний в сторону, перед тем как краем глаза замечает приоткрытую входную дверь. Тишину нарушает соседский гул и шумный шелест страниц где-то за стеной, на что юноша с любопытством реагирует, высовывая веснушчатый нос, а затем и голову целиком. Перед ним, в тени, стоял высокий тёмно русый молодой человек и бесцеремонно копался в их книжном шкафу, активно искал что-то с самым задумчивым на свете видом. Не то чтоб хозяин комнаты был против, они ведь заехали сюда совсем недавно, а незнакомец наверняка жил тут и раньше, раз так активно рылся в пыльных изданиях, вероятно, потерял какую-нибудь заумную книжку. Внешне тот был на пару-тройку лет старше, одет в строгий чёрный пиджак, такого же цвета рубашку и брюки. Лакированные ботинки его изящно блеснули в полутьме. Сразу видно, студент какого-нибудь крутого универа, раз вырядился буквально с иголочки. Взгляд скользит по неизвестному с ног до головы и цепляется за воротник, который лишь наполовину прикрывает массивный красный след на шее, больше напоминающий жестокое удушье. Может, показалось? — Привет. Не слышал, как ты вошёл, — Саша начинает диалог первым в своей привычной улыбчивой манере. В конце концов, ничего страшного не случилось, с личным пространством стоило попрощаться ещё на въезде в эту квартиру, а это вполне возможный шанс завести тут первого товарища. Однако, предполагаемый собеседник даже головы в сторону не повернул, лишь хмыкнул, мол, ещё б ты услышал, как я вошёл. В руках его, наконец, задержался пыльный Шекспир, и только после этого студент соизволил обратить внимание на хозяина книжного уголка. — Ты зачем сюда приехал? — ни привет, ни здравствуйте. Такой вопрос звучит странно, и даже, в каком-то смысле, некорректно. Как это зачем? Жить ведь. Маме помогать, последний год в школе отработать, и рассчитывать лишь на скорое возвращение домой, хотя бы к зиме. Блондин в удивлении хлопает ресницами. Тут всё понятно, важность ходячая. — Матушку поддержать. Меня Саша зовут, — крепкая рука протягивается навстречу новому знакомому, может, не так уверенно, как хотелось бы, но тот формально жмёт её, нос не воротит и рожей не кривит. Кожа ощущается слегка прохладной и чистой до скрипа, будто руки мылись стабильно каждые полчаса. Такая опрятность в образе завораживала и пугала одновременно. — Максим, — русоволосый отрывается от потёртой книжной обложки, и Беклемишев ловит тусклые зелёные глаза, пронизывающий взгляд которых направлен в самую душу, будто объектив фотоаппарата. Он мнётся на месте, расцепляет и так краткое рукопожатие, и с любопытством оглядывает чужую шею ещё раз, уже при свете. Худощавый кадык был ровно таким же, как и общий тон кожи: бледноватый, но вполне адекватный. От заметного следа, который Саша разглядел в темноте, не осталось ни одного красного пятнышка. Показалось. — Один здесь живёшь? — Нет. Нас много, — губы доброжелательно растянулись в улыбке при взгляде сверху вниз. Максим давно не общался со сверстниками, слишком давно, чтобы сорить красноречием. В голубых глазах соседа читался неподдельный интерес к такой тёмной лошадке и неоднозначным фразам. И не зря. Дом хранит массу секретов, древнейшую историю. Как было бы здорово, если б Саша слышал то же, что и он. Слышал, как само квартирное нутро говорит с ним, ощущал мягкий шёпот по дверям и стенам, который то сливался в один голос, то разъединялся на десятки разных. Тогда они будут на одной волне. Так ведь легче, и жить, и общаться — когда-нибудь он сможет его понять. Внимание снова уводится в сторону книги, которую юноша так долго рыл в шкафу. Какое-то абсолютно старейшее издание, видавшее виды, но всё ещё пригодное для чтения. Он сдувает пыль с обложки одним резким движением, открывает оглавление с застывшей улыбкой на стеклянном лице. И улыбка эта почему-то кажется Саше обнадёживающей.

«Быть или не быть, вот в чём вопрос.»