Eternal Suffering

Война… Отвратительное слово, полное боли и страха за собственную жизнь и за жизнь друзей, что могут умереть буквально в любой момент; слёз матерей, сестёр, что теряли своих отцов, братьев, детей… Слово, полное страданий и смерти.

Стенания раненых и больных сливаются в унисон, превращаясь в нескончаемый гул стонов и плача. Ночная смена, но медсёстры всё так же порхают от койки к койке, от палаты к палате, меняя бинты, ища нужные лекарства… Или неся к особо шумным пациентам флаконы и шприцы с морфием, надеясь хоть так облегчить их страдания. «Но зачем?» мычит голос в голове, добавляя в собственный тон нотки ядовитого цинизма и язвительности. «Неужели нельзя позволить этим беднягам умереть?» «Неужели всем настолько плевать на то, в каких мучениях они продолжают свою жизнь — кто-то без рук, ног… Ослепшие, контуженные, с разорванными животами и ожогами на всё тело.» «Неужели врачи и медсёстры не думают, что им лучше было бы умереть?..» Один из докторов медленно отходит от койки очередного раненого — его нельзя было спасти, но сердобольный персонал продолжал колоть солдату кодеин и опиум, надеясь облегчить боль и позволить протянуть чуть-чуть дольше. Мужчина выходит из палаты — щелчок зажигалки в руках и он закуривает, устало обводя взглядом окно, стоя в коридоре; слышит рычащий звук мотора и вглядывается в мрак ночи, замечая знакомый свет фар. Прибыл фургон… Опять. — Месье.? — к нему подходит одна из медсестёр, — у нас освободилось всего несколько мест… Мы не сможем принять всех раненых. Нужно кого-то выбрать… Мужчина устало и как-то отрешённо выдыхает сигаретный дым в приоткрытое, запылённое дорожной грязью окно, коротко, немного грубо бросает: — Сейчас иду. Можете идти, сестра, — девушка послушно кивает, быстро удаляясь ко входу в госпиталь, дабы ожидать врача там. Легким щелчком он выкидывает сигарету в окно, затушив её о грязный, липкий от крови и лекарств подоконник. Прикрывает глаза — от стонов и криков начинает болеть голова, кажется, очередная мигрень, но-… Что он может сделать? Ничего. Лишь продолжать выполнять свою работу, даже если знает, что спасти всех невозможно. Разворачивается на каблуках, быстрым шагом направляясь вслед за медсестрой, строя в голове дальнейший диалог и ругань — с водителем фургона, с сестрой Вудс… И всё это под болезненные, осуждающие взгляды тех, кто будет находиться вокруг. В этот раз прошло всё более гладко, чем мужчина думал — водитель слишком устал для споров, а сестра Вудс ушла как только врач выбрал тех солдат, которых можно перевести к ним. Ну, как выбрал — указал на ближайших двоих и попросил документы на них, которые неизвестным для него образом были изъяты из полевого лагеря. Близится рассвет, его ночная смена подходит к завершению, но он и не думает заканчивать — осматривает новоприбывших, занося данные в тетрадь — потом перепишет в личные дела… Ослепший, в ожогах и с язвами на коже — этот бедолага попал под действие химического оружия. Врач с шумом выдыхает, отворачиваясь на пару мгновений и доставая из кармана собственного халата маленькую баночку — быстро открыв, мягко зачёрпывает чуть, а после — наносит на верхнюю губу немного сильно пахнущей ментолом мази. Она сбивает этот сладковато-солёный запах гноя и крови, пота и лекарств — отвратительная смесь, витающая в воздухе и давно впитавшаяся в кожу и одежду. Оставляет первого привезённого, дав указания медсестре и подходя к следующему. Наскоро перевязанная рука и голова — бинты пропитались алой жидкостью и потемнели, выдавая то, что повязаны они явно не сегодня. Спутанные и слипшиеся волосы, смуглая кожа, покрытая густым слоем сажи и грязи, вперемешку с кровью и потом. — Ваше имя? Солдат слабо поднимает голову, сглатывая в попытке побороть першение в горле. Врач переводит на него взгляд, хмурится, а после, отложив тетрадь и взяв со стола ножницы, разрезает грязную ткань на предплечье мужчины. — Блять… — рана от пули. Кожа вокруг сильно покраснела, края ровные — а сзади нет ни черта. Мужчина хмурится, надавливая пальцем около ранения, игнорируя болезненный стон, замечая лишь как из разорванной плоти сочится желтоватый гной. Началось заражение, попала грязь или.. Или что-то ещё, не важно, важно лишь то, как скоро этот парень умрёт из-за отвратительных условий, в которых пытались его спасти. — Сестра! Солдат непонимающе следит потухшим, расплывчатым от боли взглядом за ними, почти не слыша их разговора. Уши словно набили ватой, в голове слышится лишь неумолимый звон; чувствует неприятную дрожь внутри, а после — слабость во всём теле и лёгкость с последующим головокружением. Чёрт… Он видит как к нему кидаются два силуэта — лиц он уже не разбирает — и пытаются привести в чувства, но сознание покидает его слишком быстро. Виновата ли столь болезненная рана в руке, или причина во взорвавшемся рядом с ним этим утром снарядом, от которого так же звенело в голове и мутнело в глазах?..

*****

Кровь… Кровь, слишком много… Удушающий, тяжёлый, плотный запах, сложно сделать даже вдох не поморщившись…

Док судорожно моет руки, кусая себя за уже трескающиеся губы. На языке блестящей искрой вспыхивает солёное — тонкая кожица лопнула, не выдержав давления зубов. Кто додумался перевязать рану на руке солдата без обработки?.. Кто додумался вообще сделать это и просто отправить в госпиталь, ни секунды не размышляя, что за это время заражение пойдёт дальше? Он злится, нет, он в ярости, и эмоции вылезают наружу в самое неподходящее время, царапаясь и кусаясь, вгрызаясь в чистые до скрипа ладони, которые мужчина с болезненным упорством трёт оставшимся куском жёлтого мыла. Стирает с рук невидимые разводы крови [но откуда, операция была шесть часов назад], доставая из кармана знакомую баночку с мазью, вновь нанося чуть-чуть на губу. Запах ударил в голову почти мгновенно, приводя в относительно приемлемое состояние, даря хотя бы капельку мнимой бодрости. Этот солдат теперь не вернётся на поле битвы. Если вообще выживет… Лишиться руки по глупости неизвестного полевого хирурга, который так по-наплевательски отнёсся к своей работе, просто затянув не самым чистым бинтом, не заметив, что внутри осталась пуля. Останется лишь молиться — не ему, Врачу, а солдату, который теперь одновременно ближе и дальше от дня своей грядущей смерти. Лекарств не хватит на всех, до конца месяца явно погибнет ещё много пациентов… а руки всё так же по локоть в крови, пусть и смывает её он после каждой такой экстренной операции. Фартук тоже до отвращения грязен, и сестра забирает его, пообещав что к утру он будет отмыт — достаточно, для того чтобы случайно не занести инфекцию при следующей операции. Док медленно идёт в сторону палаты, в которую время назад увезли его пациента. Как там его… С.. Субедар? Имя не помнит, да и на том спасибо. Близко знакомиться с ним он не намерен, общаться особенно много тоже — если погибнет, то… Он заходит в палату, обводя совершенно пустым взглядом лежащих на койках солдат. Док не чувствует ничего кроме безумной усталости — даже сожаление не теплится в его груди. Подходит к одной из постелей, открывая небольшую записную книжку — нужно занести некоторые данные сюда, прежде чем переносить их в карту пациента. Он тактично кашляет в кулак, привлекая к себе внимание временно «слепого» солдата — его глаза и лоб перебинтованы, чтобы позволить организму восстановится хотя бы чуть-чуть быстрее. Быстрее, чем тот умрёт от сепсиса. Мужчина лежит на койке, неуверенно крутит головой, вслушиваясь в звуки в надежде понять, где стоит его незримый собеседник. Док кашляет вновь и тот наконец-то поворачивается к нему лицом. — Доброго вечера. На время, пока вы будете здесь, я являюсь вашим лечащим врачом. Как вы себя чувствуете? — хах, какой замечательный, и до истеричного смеха забавный вопрос — задавать его человеку, что лишился руки пару часов назад и чуть не ослеп. Интересно, как же он себя чувствует? Мужчина поджимает губы, явно задумавшись. Он опускает голову и грязные тёмные пряди падают ему на лицо. — Я… Не знаю, у м-меня всё болит. Особенно рука… И глаза. Всё жжёт изнутри, — Док выдыхает. Да уж, ничего нового. — Хорошо, благодарю за столь полный ответ. Я лично попрошу медсестру увеличить дозу опиатов и утром сменить повязки, — солдат слабо, неуверенно кивает — маловероятно, что он понял сейчас хоть что-то. Слишком уж сильная боль, чтобы мозг работал так, как хотелось бы. — И так, мистер… Субедар, — док перекатывает фамилию по языку, словно пробуя на вкус. — Наиб. Врач отрывает взгляд от своих записей, не совсем поняв, что только что услышал. — Что? — Наиб, это моё имя. Врач хмыкает, вновь кашляя: — Ну. Хорошо, спасибо за новую информацию. Расскажите, были ли у вас ещё какие-то травмы за ближайшие двое суток? Солдат сидит пару минут молча, упорно пытаясь вспомнить что-то кроме пули, раздробившей кость в руке, и бомбы, что взорвалась совсем рядом, но, хвала богам, каким-то образом не задела его осколками. Не вспомнив ничего больше, он рассказывает хотя бы это, изредка прерываясь и вспоминая новые подробности. Когда рассказ заканчивается, док убирает блокнот в тонкий карман серого халата и собирается уходить. А что ещё сделать? Нужную информацию о травмах он получил, а значит будет проще понять, если появится какой-то новый недуг в его теле. Мужчина разворачивается на каблуках, делая пару шагов от койки, как чужая рука его останавливает — холодная, слегка липкая от пота и пыли ладонь. — А… Вы? Как зовут вас, мисье..? Док оборачивается на солдата, хмурясь. Ну… Если он скажет умирающему своё имя — ничего плохого не случится? Он старается избавиться от першения в горле и тихо проговаривает, стараясь забрать свою руку из чужой ладони. — Нортон. Нортон Кэмпбелл. И, не дождавшись чужого ответа, наконец-то выходит из палаты, оставляя раненого позади себя в тяжком, тягучем смятении.