Нитка, скрученная втрое

      В кабинете тихо-тихо, и в лунном свете мерцает графин с водой. Алексей смотрит на пустой стакан и, помедлив — без мыслей, без чувств — берет его и прислоняет ко лбу. Холодно, однако тут же греется.       Вот, все-таки не показалось — новый стон, самый настоящий. Тихий, тут же оборванный. Не Чацкого — уж его Алексей бы узнал.       Лицу горячо, хотя он совершенно не умеет краснеть, когда это нужно. Сейчас — трудно дышать, и это непонятное, сложное чувство. Он и не боялся за Софью Павловну — зная Чацкого — и вроде бы должен сейчас успокоиться, встать и уйти наконец в свою спальню.       Но эта дверь — внутренняя, между господскими покоями и его миром — не отпускает.       Он был за ней, он… Наверное, делал почти то же, что она, хотя черт его знает, как оно там у женщин по ощущениям.       В голове еще звонят колокола с венчания. Языческий какой-то обряд, сколько бы ни тянули в него иконы. Ну, теперь они с Софьей навсегда вместе, а Фамусов… Ну, он отходчивый и простит. Может, правда, погонит Алексея из департамента, но у него теперь так-то есть средства, пускай и… не честным трудом, получается, нажитые.       Он трет между бровей костяшкой большого пальца.       Ого — ого! — на этот раз громче. Софья, конечно, та еще штучка… Непонятно, как она самого Алексея не завалила, когда еще не… Ну это хорошо. Неправильно, она же барышня — ну, теперь уже нет — но отдает чем-то живым. Танцами у костра, на которые закрывают глаза попы, валяния в душистом сене, гулянки на покосе — все то, что есть у крестьянок и нет ни у кого другого.       Это хорошо, что она теперь тоже с Чацким, но Алексей звякает стаканом о поднос и трет пылающее лицо.       Очень, очень странно. Дикая мысль: на чьем месте он хочет быть?       Желтая, огромная луна ползет за окном — и небо черное, как нарисованное. Ни одной звезды. Алексей шепчет — пытаясь вспомнить песню, которую слушал в отрочестве, но слова не идут на ум, только куски: жаркое солнце, девка Танячка… Мелодия есть в ушах, но нечем ее наполнить.       Стелится шепот в соседней комнате и даже переливается смех.       Луна поднимается за карниз и уходит из виду, когда дверь отворяется. Чацкий в мятой ночной сорочке аккуратно закрывает ее обратно. Проводит рукавом по лицу, шумно выдыхая. Есть надежда, что он не…       Нет, он вздрагивает и хватается за сердце.       — Господи, ты чего тут? — Прикладывает основание ладони к виску. — Сидишь, как…       — Прости меня. Не смог…       Слова глупые, слова бессмысленные. Горит не лицо, а грудь насквозь.       — Да за что? Она, между прочим, догадалась, что ты станешь подслушивать.       — Как же?       — Говорит, ты смотрел нам вслед так, будто я иду на войну.       — Да ну! И кто победил?       Он наконец шагает к тахте и медленно опускается рядом.       — Ну, пожалуй, что она.       Он тянется к графину, и Алексей привстает сам, сгребает второй стакан.       — Не понимаю. Все получилось?       Льет аккуратно, как может, но капли все равно летят на колени.       — Ха! У нее получилось в два раза больше, чем у меня.       — Врешь!       — Нет, милый мой, просто надо уметь. — Сочувственно хлопает по плечу и принимает стакан. Осушает его залпом — движется на нежной шее кадык — и отдает обратно.       На языке вертится: так научи меня — но — с кем? Ясно, что не с… А любовницы у Саши не было с тех пор, как появился Алексей — он бы рассказал. А теперь и подавно…       У его подбородка — едва заметный след… Господи, а ведь она была невинна — что же будет дальше? Не сожрет она Сашу в самом деле?       Впрочем, как ее не понять.       — Знаешь… нам несказанно повезло, что ты за всех всему научился.       — Д-да? — Он давится, хотя давно уже держит пустой стакан. Поворачивает его на свету. — Мне кажется, это для семейной жизни скорее недостаток.       — Ну, уж нас двоих тебе хватит.       — О, вас двоих уже много! Вы с ней, оказывается, довольно похожи…       Он закидывает ноги Алексею на колени, немного путается в подоле — и Алексей отодвигает его ладонью выше, почти до коленей — сглатывает.       — Спасибо. — Руку Саша перекидывает через неровную спинку, что волной спускается к Алексею. — Но меня, знаешь ли, хватит на всех.       Он довольно неловко придвигается ближе, сильнее задирая ткань — оказывается на коленях, и бедра у него горячие даже сквозь одежду.       — Я уже готов показать тебе, как это было… — Костяшка пальца нежно ведет по щеке, Алексей перехватывает его запястье.       Саша замирает — явно весь в предвкушении.       Алексей поднимает свободную руку, медленно тянется к его лицу — трепещут его ресницы… и легонько щелкает его по носу — тот дергает головой назад, как кошка.       — Ага, и до утра. Мне, вообще-то, в департамент.       Чацкий вздыхает — слышно, что явно закатывает глаза.       — Да брось! Думаешь, тебя ждут? Где это видано — секретарь сбежал с…       — Меня не ждут, а вот документы — очень даже.       Скользнуть той же рукой — вверх по его руке, сминая хлопок. Шепнуть уже на ухо:       — И вообще, он меня расцеловать хотел, как увидел, что не я повенчался…       По его телу бежит дрожь — запястья скользят по шее, и вот Чацкий уже окончательно у него на руках.       — Хотя какая разница, в общем-то, кто…       Это смешно слышать: какая разница. Для нее — огромная. Чин, наследство, фамилия… От этой его глупости хочется плакать.       Алексей бережно целует его в скулу — чувствуя, как его ладонь скользит в волосы — и мягко направляет к губам.       — Бросай ты департамент совсем.       — Посмотрим.       Это ложь, но департамент все же будет не завтра.