Красные фонари

      «Удачи».       Просто «Удачи».       Турбо пялится на измятый клочок бумаги, на котором ровным почерком было введено одно слово вместо номера телефона.       Он сегодня снова полчаса распинался перед ней, звал на танцы в ДК, клятвенно обещал проводить после до самой двери, говорил, что без неё, в компании тех немногих из универсама, что шли сегодня развеяться, и кучки малознакомых девиц, совсем подохнет от скуки. Врал, конечно. Но сладко врал — Женя эту ложь проглотила с улыбкой, а потом вместо номера на вырванном из тетради куске написала «удачи». Он тогда не глядя скомкал бумажку и сунул себе в карман, и, переполненный уверенностью и предвкушением, отчалил от швейного училища. А она ему вот что подложила.       Сраную филькину грамоту без номера и адреса.       Клочок бумаги с насмешливым посылом.       Валера помнил, как упавший солнечный блик высветил ложбинку между грудей, возле которых покачивалась дешёвая цепочка из бижутерии, а потом и зелёные глаза, когда Тимирёва наклонилась. У него было занятие поинтереснее, чем смотреть, что именно она там пишет. Теперь жалел, что не посмотрел, потому что знать не знал, где она живёт. О подружках её и речи быть не могло — на них он обращал ровно столько внимания, сколько заслуживает мелькающие перед глазами симпатичные вещицы на рынке.       Туркин девушками, безусловно, интересовался, но интерес его укладывался ровно в ту плоскость, которая не подразумевала под собой что-то больше обыкновенной заинтересованности молодого парня в делах постельных. Следил за юбками, свистел в след понравившимся девчонкам, плясал с ними в ДК и всё остальное по списку, но больше этого — ничего. На глубине — ничего. Не вызывали в нём девчонки желание вляпываться в эту мутную воду чувств.       Ему головняков хватало и без этого.       А потом он с чего-то решил, что Женя Тимирёва если и головняк, то приятный.       Может, даже необходимый в его серой, сырой обыденности.       С чего такие мысли образовались в его голове — уже и не вспомнит. Просто в какой-то момент понял, что, приходя к 65 училищу, сразу пытается найти глазами одну девчонку со швейного.       Зима, который в этом училище довольно успешно постигал азы слесарно-сантехнических работ, (учебное заведение было странно разделено на два несовместимых направления), посмеивался над ним, говорил, что Женьки ему не видать, как своих ушей — цаца носом крутила, будто выбирала рыбу пожирнее, да поважнее.       По крайней мере, так пацаны говорили, которых она отшила.       Динамо — вот её прозвище.       Были и другие такие же и в швейном, и в медицинском, и в техникуме лёгкого поведения, но Женя перед глазами мелькала чаще, и цепляла его чем-то.       Не только хорошенькой внешностью и длинными ногами, но и чем-то терпко-притягательным, что скрывалось за морозной зеленью глаз.       Валера не потерял сон и аппетит, не думал о Жене круглосуточно и вообще не стремился существовать по законам тех идиотских сопливых фильмов, что посматривала мать время от времени, но определённо в Тимирёвой был очень заинтересован. И она в нём была заинтересована — в этом Туркин был абсолютно уверен. Видел это во внимательном взгляде зелёных глаз, с которыми сталкивался при разговоре, видел в тёплой улыбке, наползающей на губы при редких комплиментах, слышал и в мягком мурчании её голоса, когда она к нему обращалась. А все её выкрутасы — сплошной фарс, последствия девчачьего упрямства и желания поиграть в неприступность.       Валера правила чужой игры принимал, но только потому что сам того хотел.       А ещё был уверен в своём успехе, в том, что Женька его будет.       Это было только вопросом времени.       Он и Зиме это сказал, а тот только скривил мясистые губы в ухмылке и выплюнул в сырой сентябрьский воздух неопределённое «посмотрим».       — Удачи, говоришь, — Туркин проводит большим пальцем по изломам бумажки, стараясь выцепить в голове те крохи информации, что знал о Тимирёвой. — Удача только лохам нужна. Я и без этого тебя найду.       Решил выцепить её на танцах — туда Женька по-любому пойдёт. Затащит либо желание расслабиться, стряхнуть с себя пыль учебных забот, либо неугомонные подружки. А там дело останется за малым: вытянуть на медляк, не спускать с неё глаз весь вечер, да до дома проводить.       На план завоевания походило мало, но и Тимирёва на белогорскую крепость похожа не была. Да и всё, что Валера в своей голове выстроил, было только первым шагом, первой ступенькой к ней. Дальше будет видно.       Сентябрьские сумерки живо съедали краски с неба. В прошлом году конец сентября был сухим и тёплым, в этом — сырым, серым и унылым. Всё больше казалось, что светлые времена, про которые неустанно говорила партия, выдумка больного воображения. Если светлые времена и были, то где-то не здесь, за чертой Казани. Валера, по крайней мере, их никогда не видел.       Всегда только одна убогая серость с проблесками неоформленной надежды на что-то.       И уж точно этим «чем-то» не был пресловутый коммунизм, который всё никак не могли построить. Кормили народ одними обещаниями, и такие же никчёмные работяги, как его отец, жрали эти подачки власти с особым смаком, словно вся их жизнь в этом акте и заключалась.       Валера этого не понимал ни в детстве, ни сейчас, и растущее, крепнувшее в нём презрение к отцу всё больше и больше отворачивало его от родного дома. Туркин и забыл, когда в последний раз возвращался домой с желанием.       Сегодня тоже собирался вернуться ночью. Никого, естественно, о своих намерениях не предупредив — с отцом он давно не считался, а мать смирилась с его крайней самостоятельностью и редко чем-то интересовалась. Лет, наверное, с десяти. Или с двенадцати.       Как с улицей связался, так и откололся совсем от родителей.       И не сказать, чтобы их это сильно волновало.       — Ну чё, продинамила тебя Женька? — интересуется Вахит, чиркая спичкой о коробок. Бумага на кончике цигарки схватывается быстро, у Валеры же только с третьего раза.       Покрутят, да пойдут на танцы, к остальным.       Туркин поднимает голову, всматриваясь в небо. Тяжёлые тучи нависли над Казанью, обещая мерзкую морось.       — Это только пока. Она наверняка в ДК сейчас, с подружками, там и подцеплю. Не убежит уже.       — А я говорил! — хрипло смеётся Зима. — Динамо она и в Африке динамо! А ты чё именно к ней прицепился? Красивая, не спорю, но таких красивых сейчас целый дом культуры пляшет. А в центре я и получше видел.       — Ну, так в центре баб и цепляй, чё ты тут делаешь тогда? — Валера выпускает дым изо рта, и тот быстро исчезает в воздухе. — А Женька моей будет. Я к ней подход найду.       — Ну и баран же ты, — Вахит улыбается и трясёт лысой головой. Он стучит по сигарете пальцем, и серый пепел летит на грязные ступени. — Ты только девку так не спугни. А то убежит от тебя, сверкая пятками.       — Обычно так от тебя бабы бегают.       — Ой, блять, допиздишься ты когда-нибудь, Турбо, допиздишься...       В ДК стоял лёгкий запах прелости и удушливая смесь различных одеколонов и духов. Казалось, что все вылили на себя по флакончику, прежде чем пойти покорять танцплощадку. Особенно сильно несло от круга «Хади Такташа», что плясали у колонки. Словно они ограбили магазин парфюмерии и всё нажитое вылили на себя. Даже девчонки сегодня старались держатся от них подальше — пасло жутко.       Если бы они были обычными чушпанами, то вылетели бы на улицу в мгновение ока. Но они не последними пацанами были, вес имели, и считаться с ними приходилось.       Вероятно, так старались для первокурсниц. В училищах были не только вчерашние казанские школьницы, но и приезжие. Такое событие воспринималось, как глоток свежего воздуха — новые симпатичные лица пацаны всегда примечали, старались сразу взять в оборот, пока кто-нибудь не сделал это за них. Женька приезжей не была, но и в их ДК Валера её раньше не видел.       С уверенностью мог об этом сказать, потому что ладную фигуру Тимирёвой приметил бы сразу.       Он до сих пор не мог сообразить, что же его в ней так привлекало. Просто тянуло магнитом, скручивало приятным напряжением, когда они находились вместе и он мог чувствовать жар её тела рядом со своим. Не позволял себе лишнего, не распускал руки, понимая, что тогда Женю он точно упустит, но всегда старался врываться в её пространство, быть рядом, выводить её на беседы в перерывах между пар, которые они проводили либо в душных коридорах училища, либо во дворе.       А дальше Женька не пускала. Умудрялась каждый раз уворачиваться от его предложений, ускользать, как что-то эфемерное и ненастоящее.       Холодная она была какая-то, отстранённая, несмотря на напускную лёгкость и простоту.       Загадочная.       Это не совсем подходящее слово, но первое, что приходило на ум.       Вот этим своим флёром холодной загадочности она пацанов и интриговала. Валера на это крючок тоже попался, но не собирался множить ряды её неудачливых ухажёров. Он дальше пойдёт, потому что только к нему Тимирёва относилась иначе, и только в обращённом ему взгляде он видел теплоту.       А остальные пусть других девок разбирают — сейчас их много, как грязи, без улова никто не останется.       В сентябре и в мае на танцах всегда было много девчонок — сперва встречали новый учебный год, а после его провожали, развлекаясь перед каникулами и чередой экзаменов. Лето часто проводили за чертой города в деревнях, дачных посёлках или в других городах. Те, кому с деньгами больше повезло — ездили отдыхать в Гагры, Ялту или Юрмалу.       Валера не ездил никуда.       Вся его жизнь — улица, очерченные границы района.       Казань.       На худой конец — Татарская АССР.       Он, конечно, бывал в далёком детстве в Киеве у дальней тётки, но эти воспоминания размазались невыразительными чёрно-белыми фотокарточками в голове, заткнутыми мамкой в дальний альбом, давно уже пылившемся на антресоли. Так что это было не в счёт.       Другое дело — Москва. В столицу он раза два ездил в прошлом году вместе со своими универсамовскими. Адидас тогда собрал узкий круг доверенных лиц и погнал молодёжь исследовать новые территории, искать московских чушпанов, чтобы обновить гардероб. В первый раз они крутились в «Сокольниках», во второй обосновались в парке Горького.       Всё было хорошо до того момента, пока он не вернулся домой, и отец не устроил цирк из-за украденной у него заначки. Валера на эти деньги с пацанами в Москву сгонял, и новые варежки маме купил на Рижском. Отец бы эти двадцать рублей всё равно пропил.       Но доказать, что деньги он потратил не в пустую (поездка принесла ещё и модную кожаную куртку с канадским листом на спине), не получилось. Батя орал, как резаный, брызгал слюнями, пока мать в сторонке тихо рассматривала варежки.       Если закрыть глаза на домашние разборки, поездка в общем и целом оставила у него только положительные воспоминания. Как и всё время, что он проводил с пацанами.       — Белый танец. Дамы приглашают кавалеров.       Туркин опускает глаза вниз на подошедшую к нему девчонку. Он часто видел её в доме культуры, даже общался с ней — черты её маленького лица с высокими скулами и пухлыми губами были ему определённо знакомы. Кажется, её звали Диляра или Дина. Может быть, Даша. Валера не помнил, но в мыслях заела буква «Д», обозначающая то ли её имя, то ли фамилию, то ли что-то ещё, что он никак не мог припомнить. Девочка перед ним была школьницей — это читалось по её робко протянутой руке, по тому, как нервно бегали её зрачки по его лицу, как дрожали в нерешительности уголки ненакрашенного рта.       Туркин соглашается, покорно следует в толпу за девушкой.       Глазами ищет Женю.       Ищет её лицо, её зелёную блузку, в которой она была в прошлый раз, её светлые волосы.       Хоть что-то, чтобы сказало, что Тимирёва здесь и он не зря тащился сегодня в ДК.       Кожу на подбородке жжёт взгляд. Девочка смотрит на него, не отрывая зрачков, и Туркину не надо иметь третьего глаза во лбу, чтобы почувствовать чужое восхищение.       Но это не то.       Такое внимание ласкает его самолюбие, чешет эго, но не более.       Он вообще не понимает, почему сегодня белый танец врубили в самом начале развлекательной программы, а не в середине, как обычно.       По залу разлилась знакомая мелодия Талькова. И хотя с трудом починенная после августовской драки колонка местами кряхтела, никто не обращал на это внимание. Созданной приглушённым светом атмосферы было достаточно для того, чтобы расслабиться и отключить голову.       Но у Туркина голову отключить, как на зло, не получалось.       Полчаса, что Валера провёл на танцах, залетая в круг к своим универсамовским или наблюдая за пляшущими девчонкам, он был как на иголках.       Женьки не было.       И появляться она, видимо, совсем не собиралась.       Причём изначально. Не просто же так она подсунула ему это чёртово «удачи». Знала, что сегодня её в ДК не будет, но даже словом не обмолвилась.       Мелодия сменяется задорными аккордами «Depeche Mode», и Валера тут же отходит в сторону, высмотрев в толпе одно смутно-знакомое лицо.       — Карина, да?       — Люда, — поправляет его невысокая девчонка, когда Туркин преграждает ей путь к середине танцплощадки. Она слегка напрягается в плечах, сводит лопатки вместе, но прямо смотрит на его лицо, не стесняясь, не пряча взгляда. Чуть улыбается, нервно поправляет редкую закрученную чёлку, что жёсткими сосульками спадала на лоб.       — Люда, ты же с 65 швейного?       — Ну да.       — Женьку Тимирёву знаешь?       — Знаю. Только её сегодня нет. Не пришла она.       — Да я понял, что не пришла. А где живёт, знаешь?       — Знаю. В общаге, это от швейного недалеко.       — Ну, ты мне адрес точный скажи, — Валера кладёт большие ладони на девичьи плечи и поворачивает Люду на сто восемьдесят градусов. Взмахом руки указывает в сторону стоящего у дальней колонны Зимы. — А мой друг тебя потом проводит. Скажи ему, что Турбо попросил. Он поймёт. А если не поймёт, то я ему завтра доходчиво объясню. Так и передай.

.

      Лампочка над головой Валеры висит на длинном скрученном проводе, издалека напоминающий ссохшуюся кишку. Тусклый жёлтый свет стекает по облупленным стенам. Когда-то они были полностью зелёными, сейчас же — белыми в зелёную крапинку. Туркин стучит костяшками пальцев по крепкой деревянной двери, где вверху, в чёрном квадрате, алела цифра «3».       Общагу он нашёл быстро — небольшое двухэтажное здание было через четыре дома от училища, так что долго плутать по лужам ему не пришлось. Встряхнув мокрые волосы, Туркин снова стучит, решив, что первую его попытку поглотил шум телевизора.       За дверью слышится шорох.       — Кто это?       Турбо чуть приосанивается, прячет руки в карманы куртки и прижимается плечом к стене.       — Валера. Я в ДК тебя ждал, ты не пришла. И я пришёл за тобой.       Замок щёлкает, дверь открывается, и в проёме вместе с тёплым светом показывается Тимирёва. Она окидывает его беглым взглядом и запахивает полы широкой кофты на груди.       — Женечка, кто это?       — Это ко мне, тёть Наташ! — оборачиваясь, кидает Женя куда-то вглубь комнаты, а потом выходит, плотно прикрыв за собой дверь. Турбо не двигается с места, елозит взглядом по девчонке, внимательно наблюдая за тем, как её аккуратные пальцы скользят по челюсти и прячутся в сгибе шеи, за мягким воротом вязаной кофты.       Расстояние между ними можно уложить в сантиметров двадцать, и даже сквозь одежду он ощущает волны притягивающего тепла, исходящие от её ладного тела.       — Извини, у меня тётя приболела, — начинает Женя, хотя ни по взгляду, ни по голосу не скажешь, что ей по-настоящему жаль. Валера бы мог списать её слова на отмазку, если бы не видел красный кончик носа и то, как мелко подрагивают девичьи плечи под одеждой.       — А ты?       — И я немного, — Тимирёва шмыгает носом и растягивает губы в улыбке, в изломе которой Валера видит лёгкую усталость вперемешку с тёплой радостью.       Не обманывался он с выводами, когда решил, что она к нему относится по-особенному, не как к очередному надоедливому ухажёру.       — Пойдём на кухню.       Отлипнув от двери, Женя огибает его и идёт вперёд по коридору. Туркин следом, с быстротой и охотностью оголодавшего пса, которого поманили необглоданной костью.       Впереди, возле широкого проёма, стоит мелкий пацан. Он старательно что-то чиркает ручкой у косяка, и штукатурка, которая ещё осталась на стене, сыпется ему под ноги. Тимирёва, проходя мимо, как бы между прочим заряжает мальчишке лёгкий подзатыльник. Голова его смешно дёргается, как у игрушки.       — Тебе кто разрешал на стенах писать, Юрка?       — Да какая разница! — кричит мальчик, тут же слегка вжимая голову в плечи, когда глазами находит лицо Туркина. — Всё равно ремонт на днях делать будут!       — Я лично прослежу, чтобы ты эту стену сам красил, — бросает Женя, аккуратно прислоняя ладонь к пузатому боку чайника. Убедившись, что тот не горячий и в нём есть вода, включает плиту. — И вот всё, что сейчас у тебя под ногами валяется — убери.       — Почему я?!       — А я что ли должна за тебя убирать? Шуруй давай за веником, пока я матери твоей не рассказала, что ты за гаражами куришь.       — Злая ты!       — Я не злая, я взаимная — ты мне гадость, и я тебе.       Раскрасневшийся, как рак, Юрка разворачивается на пятках и стремительно уносится по коридору прочь. На вид пацану было лет десять, и, как Валера помнил по себе, в этом возрасте с дворовыми законами детишки уже были знакомы. Может, поэтому пацан так раскраснелся — не будь его, Туркина, здесь, вряд ли бы тот испытал такой спектр эмоций. А тут, вроде как, несолидно получил от девчонки нагоняй.       — Ремонт за счёт власти? — интересуется Турбо, снимая куртку и накидывая её на спинку деревянного стула с хлипкими ножками.       — Да от них разве допросишься? — Женя ставит на стол вазочку с сушками и усаживается на табуретку напротив. Придерживая подол домашнего платья за край, она закидывает ногу на ногу. Валера ненадолго опускает взгляд на оголившиеся круглые коленки. Светлая кожа приятно контрастировала с тёмно-коричневой тканью одежды. — Своими силами делать будем. Наскребли денег по соседям, хватит, чтобы коридор немного в порядок привести. А ты, кстати, откуда мой адрес узнал?       — Да так, удача подвернулась.       Женя весело цокает, ловит его взгляд своим.       В светлых радужках мерцают искры лукавства, когда Тимирёва наклоняет голову и тёплый кухонный свет высвечивает её глаза.       — Удача, значит... — она зажимает между зубами нижнюю губу и улыбается. Туркин в ответ тянет уголок губ в привлекательной ухмылке.       Они не говорят ничего вслух, но оба ощущают, что внутри всё это похоже на ещё один раунд какой-то увлекательной игры, лёгкого соревнования, где целью было не доказать свою силу, а завести другого в угол, прижать, раскрутить на эмоции.       Взбудоражить всё внутри.       Встряхнуть привычный мир свежими чувствами.       И у них это просто замечательно получалось.       — Будешь меня теперь караулить?       — Нет. Но провожать обещаю. И звонить тоже, если номер дашь.       — Попозже, — уклончиво отвечает Тимирёва, размывая границы своего обещания. Она могла иметь в виду и сегодняшний вечер, и какой-то свой неопределённый срок. Валера расслабленно откидывается на спину стула, и жёсткая деревянная перекладина неприятно впивается в лопатки.       — Не забудь только.       — Не забуду.       Твёрдый ответ ещё больше подпитывает уверенность Туркина в своих выводах, и от этого внутри скручивается какой-то тугой приятный узел, посылающий импульсы сладкого удовольствия прямо в голову, в кончики согретых пальцев.       — Только пообещай, что ночью звонить не будешь.       — Я ночью сплю, как любой порядочный комсомолец.       — И по утрам читаешь газеты за чашкой чая.       — Колонка новостей — моя любимая.       — Я так и поняла. Нравится быть всегда в курсе дел?       — Нравится. Полезно для жизни, чтобы впросак не попасть.       Туркин иногда действительно засовывал нос в отцовские газеты любопытства ради, хотя из раза в раз ничего особенного толкового там не находил — уличное радио по доставке информации было всегда быстрее, хотя и не всегда достовернее. С другой стороны, непригодную правду в газетах не печатают, так что различий было не так уж много.       Валера окидывает взглядом просторное помещение кухни. Несмотря на общую потёртость, комната выглядела аккуратно. Явно благодаря соблюдении чистоты и умелым рукам, что чинили все ящички и половые доски, сложенные «ёлочкой» — Турбо не слышал ни единого скрипа, пока топтался в коридоре или на кухонном пространстве. В углу громко тарахтит коробка «Апшерон», своим звуком практически перебивая свист закипающего чайника.       — Морс будешь?       — Буду.       Женя легко встаёт с насиженного места, снимает с плитки чайник, щёлкает выключателем и бьёт ладонью холодильник по крышке. Тот, недовольно крякнув, будто изрыгнув из чрева матерное ругательство из-за грубого обращения, всё же затихает. Совсем немного. Тимирёва достаёт из холодильника небольшую баночку варенья и плюхает в наполненные кипятком кружки по две чайные ложки. Поставив чашку перед ним, она занимает место напротив, снова закидывая ногу на ногу.       Женя совсем нехитро одета, просто, по-домашнему, и даже с распушившейся светлой косой и поддёрнутой простудой лицом всё равно умудряется выглядеть привлекательно.       Только у Турбо закрадываются сомнения, что на другую девчонку в подобной ситуации он не особо-то обратил внимание. А с Жени глаз не сводит, въедливо всматриваясь в черты её лица, в её движения, стараясь отпечатать в памяти все девичьи повадки.       Может, это было и потому, что Женьку такой простой и домашней мало кто видел. В училище от неё всегда веяло прохладой, даже когда она, не стесняясь, флиртовала, проявляя чудеса своего женского очарования, а тут тёплая и простая.       Какая-то... своя.       А может, Валера всё это себе сам накрутил, напридумывал, и главная суть скрывалась за чувством особенности, которое он ощущает, сидя напротив растрёпанной Женьки.       Тимирёва могла бы снова сослаться на неубедительные предлоги, спрятаться от него в своей общажной норке, снова выстроить тысячу фортов, но вместо этого сидит перед ним, медленно покачивая тапочком на изящном носке.       И смотрит изучающе, не скрывая прямоты взгляда за короткими пышными ресницами.       Туркин нутром чувствует, как медленно его в эти зелёные радужки затягивает.       — Я всё спросить хотел, — Валера берётся за нагретую чайную ложку и мешает ягоды в воде. — Откуда ты? Не видел я тебя раньше здесь. Ни в ДК, ни в окрестностях.       — Плохо смотрел значит, — беззлобно усмехается Женя. — Я здесь уже пять лет живу. Но в школу в другой район ездила, и на дополнительные занятия тоже туда ходила. А после школы решила выбрать, что поближе.       — С этим понятно, а что до ДК? На танцы тоже что ли в другой район постоянно ездила?       — Да, лучшая подружка у меня там жила.       — А потом?       — А потом она в Ленинград уехала учиться, а я в Казани осталась, — она на миг замолкает, и ненавязчивый шум мороси за окном разливается по помещению. Капли гулко ударяются о карниз. — А ты на электрика почему учиться пошёл?       — Мать с отцом настояли. У меня выбора-то особо не было — либо на электрика, либо на инженера и после учёбы к отцу на завод. Ну я и выбрал меньшее из зол, — Валера пожимает плечами, находя на девичьем лице отпечаток полного понимания.       — Я тоже. В швейный пошла, хотя шить, на самом деле, терпеть не могу. Просто потому что «надо», — Тимирёва разглаживает невидимую складку на скатерти большим пальцем и переводит задумчивый взгляд на вазочку. Туркину показалось, что она хотела сказать что-то ещё, почти решилась, приоткрыв влажные губы, но в последний момент передумала и только понимающе улыбнулась.       Словно говоря, что она тоже в каком-то роде заложница положения.       Заложница своей абсолютной растерянности.       Что в голове у неё жизненный план, вопреки родительскому и общественному давлению, сложиться не успел.       Валера всегда интуитивно чувствовал, что их поколение не будет похоже на поколение их родителей, дедов и прадедов. Они будут двигаться своим путём, хотя чётких линий в будущее этот путь всё равно не показывал.       Но он знал: по родительским стопам они не пойдут, потому что, как заверял Цой ещё в 86, их сердца требовали перемен.       Женя легко поддерживает любые темы для разговоров, начиная от тяжёлой учебной ноши и заканчивая последними хитами в видеосалонах, куда она любила ходить больше, чем в кинотеатры, где в последнее время ничего интереснее «Приключений Карика и Вали» не показывали. Они разговаривают долго, настолько теряясь во времени, что очухиваются только с приходом полусонного соседа на кухню.       — Полпервого ночи, молодёжь, вы чего ещё тут сидите? — рыхлый мужик лет сорока в потрёпанной временем майке обогнул их стол, чтобы налить себе воды из-под крана.       — Как полпервого? — неверяще переспрашивает Женя, хлопая глазами.       — Вот так, — добро усмехается мужчина, и, что-то бормоча себе под нос, уходит, шаркая тапочками.       Валера провожает его фигуру взглядом и неохотно встаёт с насиженного места. Затёкшие ноги неприятно начинают гудеть и покалывать. Только сейчас Туркин понимает, что задницы своей он почти не чувствует, и на коже лопаток наверняка остались следы от жёсткого дерева.       Уже у своей двери Женя аккуратно заглядывает в комнату — из маленькой щёлочки по-прежнему светит тёплый свет и доносится голос спортивного диктора вперемешку с тихим булькающим храпом.       — Ты завтра на учёбу?       — Да.       — Тогда я завтра тебе арбуз принесу, — Валера засовывает обе руки в карманы и улыбается, заставляя Тимирёву задержать взгляд на его ямочках, прорезающих щёки и делающих его широкую улыбку по-мальчишески очаровательной. — Витамины, все дела. Быстрее поправишься.       — Я дыни люблю.       — Тогда будет дыня, жди.       Женька улыбается ему в ответ, и в её зелёных глазах столько теплоты, что в них хочется закутаться, как в одеяло.       Она для него вся какая-то тёплая, притягательная, мягкая в своей вязаной кофте и домашнем платье.       — Ну, я пошёл.       — Иди.       Расстояние между ними ещё меньше, чем в первое их столкновение здесь. Импульс желания закручивается в желудке, посылает волны горячего возбуждения в грудь и голову, и Туркин наклоняется, прижимаясь губами к мягкой девичьей щеке. Лицо у Жени горячее, и поэтому, когда Валера выходит на улицу, порыв свежего сентябрьского ветра ощущается ледяным — жар Тимирёвой, кажется, передался и ему.       И он надеется, что девчонка с румяными щеками стояла не от духоты и болезни.       Шлёпая старыми кроссовками по лужам, Турбо спешит домой, не замечая, как щёки режут поднятые уголки губ.

.

      Тук.       Гравий отскакивает от стекла и с глухим стуком падает на землю.       Мелкий камешек попал точно в цель, заставив девушку за окном вздрогнуть от неожиданности. Женя поворачивает голову и широко улыбается, прикрываясь ладонью лицо от всевидящего ока преподавателя. Валера, довольный такой реакцией, перехватывает болтающуюся на руке авоську с дыней и поднимает её на уровень груди, чтобы Тимирёва видела, с чем он к ней пожаловал.       Туркин отсидел сегодня на парах часа полтора и смылся на рынок, чтобы урвать Женьке дыню покрупнее и послаще, а потом, не медля, отправился к швейному училищу вызволять свою девчонку из ежовых рукавиц нудных учебных будней.       День сегодня был свободным — уличных дел не было, а домашние он бы в любом случае отложил, так что всё свободное время он собирался провести вместе с Тимирёвой.       Практически полностью уверенный в том, что она ему в этой слабости не откажет, и не без удовольствия примет его предложение.       Судя по блеску в её светлых глазах и улыбке, он снова оказался прав в своих рассуждениях.       — Пойдём со мной! — Валера сопровождает слова кивком головы в сторону и широкой улыбкой. — Женька, пойдём! Я тебя жду.       Тимирёва отворачивается ненадолго, а потом, воровато оглянувшись, прислоняет к окну тетрадь, где на весь лист ровным почерком было выведено: «Ты дурак? У меня пары сейчас».       — Чё сразу дурак-то? — Туркин разводит руки в сторону, а затем стучит по дыне костяшками, будто заманивая девушку на звук спелого фрукта. — Идём давай, я же знаю, что на учёбе тебе скучно торчать. А со мной весело будет.       Со стороны это немое театральное представление наверняка смотрелось очень смешно, но Валера в своём желании провести день вместе был упрям и непреклонен. Тимирёва же до его прихода явно не сияла желанием находиться на парах — это было видно по её лицу с отпечатком дичайшей скуки, и по векам, которые смыкались с заядлой периодичностью.       Всё складывалось одно к одному, и Туркин не видел ни одной причины для отказа.       Поставив дыню на землю, он, оперевшись ногой на сток, ловко цепляется ладонями за карниз и подтягивается так, чтобы лучше видеть Женю за толстым стеклом. Девчонка улыбается ещё шире и вытягивает два пальца, как бы говоря подождать две минуты.       Валера послушно кивает, поудобнее устраивая ладони на карнизе, чтобы они быстро не затекли и ему не пришлось спускаться.       Ровно через две минуты, (или раньше, Турбо не засекал), Тимирёва открывает окно, и тут же чуть щурится от ударившего в лицо порыва прохладного ветра.       — Ну и куда я пойду во время пары-то, Валер?       — Да забей ты на эти пары. Со мной веселее будет. Пойдём, Женька! Я тебе дыню принёс.       — Я и не ждала на самом-то деле.       — Пацан сказал — пацан сделал. Привыкай.       Женя весело усмехается и снова оглядывается, тряся светлыми волосами. Пряди у лица были аккуратно собраны на затылке небольшой простенькой заколкой, и Валера мог свободно любоваться на её аккуратный профиль.       Под челюстью он замечает маленькую родинку, которую ему тут же хочется погладить большим пальцем.       Чтобы почувствовать теплоту и нежность девичьей кожи.       Вызвать у Жени мурашки и посмотреть, как искрятся от удовольствия её зелёные глаза.       — Свет, идёт кто?       — Тихо, как при Сталине, — шепчет подружка в ответ, и Тимирёва снова поворачивается к нему.       — Препод отошёл. Подожди, я сейчас выйду к тебе.       — Да давай через окно. Вылезай, я тебя поймаю, — край рта разрезает щёку озорной ухмылкой. Жене хватает пары секунд, чтобы решиться на побег, поддавшись влиянию его очарования и соблазнительного предложения. Валера спрыгивает на землю, принимает сначала сумку, а потом и саму девчонку.       — Иди сюда, — Туркин бьёт пальцами о раскрытие ладони и обхватывает стройные ноги чуть ниже колен. Большие руки ползут выше по бёдрам, чтобы остановиться крепкой хваткой на боках. — Оп-па, вот так, — Тимирёва оказывается на земле, но ладонь с её талии Валера убирает не сразу, медленно и неохотно — блузка задралась, обнажив тонкую полоску тёплой нежной кожи, и лишать себя так быстро этого ощущения ему не хотелось.       Женя, кажется, не обратила на это внимание.       Или сделала вид, что не обратила.       — Теперь куда?       — В беседку пойдём. Заточим дыню твою.       — А резать мы её чем будем?       — А придумаем чем, — Туркин аккуратно сжимает в своей руке тонкую ладонь, ведёт большим пальцем по маленьким костяшкам, пока Женя свободной рукой поправляет одежду.       Они с Зимой ещё летом приметили просторную беседку в соседнем дворе — прятались тогда в ней от ментов, и с тех пор время от времени туда возвращались, чтобы погонять в карты или просто покурить. И если бы беседка не стояла на детской площадке, где под вечер всё пространство заполнялось кричащей детворой, бывали бы там чаще. Но сейчас часы не показывали даже двенадцати, и никто не мог нарушить их с Женей уединение.       — А ты в Ленинграде был?       — Не, я в Москве был, — Туркин подаёт Тимирёвой кривой кусок дыни, отрезанный «одолженным» у чушпана ножом, и та с мягкой благодарной улыбкой его принимает.       — А я в Москве не была, — Женя делает паузу, смакуя на языке сладкую мякоть. — Или была, но уже не помню этого. Как тебе столица?       — Богатая и сытая. Ты бы видела, в каких там шмотках люди щеголяют. Особенно возле университета их главного. У нас о таком, — он цокает языком, — даже не мечтают. В центре мажоры одни и нефоры — уроды те ещё. Но на Рижском рынке полно барахла заграничного, идёшь и видишь: Польша, Чехословакия, Югославия. Я там у цыганки «Турбо» по рублю брал.       — Ленина видел? — смеясь, спрашивает Тимирёва. Валера трясёт головой, подхватывая веселье.       — Ленина не видел. Да он везде весит, чё мне на него смотреть?       — А на Воробьёвых горах был? В «Сокольниках»? У меня родители там познакомились, я фотки видела. Красиво там.       — В «Сокольниках» был. Просторный парк, людей много и зелени. А ещё мороженое вкусное продают. А ты что это, в Москву хочешь?       — Я в Ленинград хочу. Там такие виды, Валер, голова кругом. Про Исаакиевский собор слышал? А про Петергоф?..       Когда Женя рассказывает ему о Ленинградских красотах, глаза её загораются живым блеском. Она забывает про дыню, забывает и про то, что совсем недавно ёжилась от порывов прохладного ветра, полностью погружаясь в рассказ. Описывает достопримечательности, засыпает его какими-то фактами, о которых Турбо и знать не знал до этого момента, и в своей живой простоте выглядела так притягательно, что Валера не может отвести от неё взгляда. Елозит зрачками по светлому лицу, внимательно слушает, разбавляет рассказ вопросами в нужных местах. Тимирёва ему спокойно отвечает, и в словах её, в тоне мягкого голоса, Валера не слышит упрёка в свою сторону. Случались в жизни эпизоды, когда его носом тыкали в неосведомлённость и необразованность, и с тех пор Туркин испытывал к подобным людям искреннее презрение и непомерное желание подобным выскочкам указать, где их место. Физически или словесно одёрнуть, в зависимости от того, кто решался к нему с такими претензиями обращаться.       А Женя такой не была. Наоборот, Валера в её обществе ощущал себя очень комфортно и привычно, словно они уже много лет ходят в близких знакомствах и не скрываются за какими-то масками.       Валере в принципе её общество очень нравилось, и, судя по тому, что Женька сегодня была необъяснимо улыбчива и открыта, чувство это было более чем взаимным.       И что-то ему подсказывало, что Тимирёва даже самые скучные занятия в своём училище не поменяла бы на прогулку с каким-то другим пацаном.       А с ним согласилась.       За считанные минуты согласилась, и даже через окно полезла, доверчиво прыгнув к нему в руки.       А вчера не отказала ему в разговоре и до ночи просидела на кухне.       Всё это сладко лизало его самолюбие, но больше этого было только растущее в груди ощущение тепла. Оно расплывалось, как огромное акварельное пятно, и грело каждый раз, когда зелёные глаза останавливались на его лице дольше положенного.       — На, накинь, — Валера стягивает с себя олимпийку и набрасывает на озябшие плечи Тимирёвой, запахивает полы на груди. Погода сегодня была гораздо лучше, чем вчера, но прохладный ветер напоминал, что через полторы недели Казань захватит дождливый промозглый октябрь.       На улице потемнело — тучи снова наползли на небо, но виднеющийся вдалеке кусок лазурной глади намекал, что если и ливанёт, то ненадолго, и ещё не успевшая прохудиться крыша беседки защитит их от непогоды. Валера разворачивается, чтобы снова нырнуть в уютную полутьму, но замечает боковым зрением знакомую рослую фигуру и останавливается.       Зима вместе с двумя пацанами целенаправленно топает к этому месту, и Валера показательно рассекает ладонями воздух, прося их развернуться и вообще забыть, что они сюда шли.       Вахит его действия встречает недоумевающим выражением лица, но останавливается, разводя руками и немо вопрошая «что за херня».       Туркин прямого ответа на вопрос не даёт, только кривит лицо и всё ещё движениями ладоней намекает им разворачиваться и идти отсюда. Рот его двигается, складывается во что-то вроде «идите-отсюда-нахер». Он кивает в сторону беседки, и только тогда Вахит, заметив там девичью фигуру в олимпийке, тихо ржёт и поднимает раскрытые ладони на уровень груди.       Сдаётся и сдаёт с пацанами назад, внемля просьбе не вмешиваться в дела амурные.       В беседку Валера возвращается быстро, тут же втягиваясь в новый виток разговора и беря с разложенных на скамье газет дольку дыни, больше похожей на огрызок.       Домой он возвращается от Тимирёвой уже по темноте. Хлопает себя по карманам, ища ключи, но вместе с ними находит клочок бумаги с цифрами. Как только входные двери за ним захлопываются и кроссовки улетают в угол, служащей обувницей, сразу же оккупирует телефон. Пальцы быстро крутят диск, набирая номер.       Сердце гулко бьётся в грудине, когда на том конце провода слышится тихое «да?».       — Алло, Женька, спать ещё не собираешься?..