youth

Минги смотрит перед собой, не мигая, и старается не обращать внимание на покрасневшие и влажные глаза Юнхо. Друг неверяще озирается по сторонам, ища поддержку других мемберов, но натыкается лишь на сожаление и поджатые губы их капитана. — Мне жаль, что я подвожу вас, — шепчет Минги в напряжённое пространство перед собой. — Я не хотел становиться обузой. Но я правда… Он не договаривает, чувствуя, как горло пережимают еле сдерживаемые эмоции. Он очень вымотан, он хочет спать и хочет, наконец, немного угомонить тревожные голоса в своей голове. Ещё больше он хочет никогда в жизни не видеть это выражение лица Юнхо — это деморализует похлеще всего того, что Минги уже ощущает прямо сейчас. То, что разъедает его внутренности, сжирает мозг ложечкой с громким чавканьем и давит на рёбра до мерзкого хруста. Кто-то обнимает его, прижимаясь худыми, прохладными руками к бокам, и сквозь туманное марево до Минги смутно доходит, что это Сан, — тот жмётся теснее, пытаясь утешить, и Минги ему очень благодарен. Сам он не может до конца выразить то, что чувствует, и только надеется, что кто-нибудь объяснит мемберам доступным языком весь масштаб проблемы. Этот самый кто-нибудь — один-единственный, кроме Сана, кто ещё остаётся стоять, а не плюхается на диван от неожиданной новости. Он-то, на самом деле, прекрасно осведомлён о том, что его горе-соратник по части рэпа уходит на перерыв. Тем не менее он тоже растерян. Хонджун странно нерешительный и притихший. Сан что-то шепчет тихо в изгиб шеи, обращаясь явно к Минги, но тот его не слышит. Он даже не до конца осознаёт, что начинает плакать, пока тот же Сан не смотрит ему прямо в лицо и не стирает с щёк солёные дорожки своими ледяными пальцами. — Все в порядке, Минки, — ласково шепчет он и улыбается. От его взгляда сквозь такой привычный, лисий прищур становится не по себе, и Минги тихо всхлипывает. — Ты устал. Мы понимаем. «Нет», — думает Минги. Каждый из них устаёт. Каждый работает не покладая рук, но только Минги разваливается на куски и позволяет чувствам взять над собой верх. Вот такой парадокс — единственный в группе рационалист, но именно его эти пресловутые чувства уничтожают первым. Может, потому что он никогда не готов к ним в полной мере. Он ощущает себя паршиво, бросая ребят, но он больше не может позволить себе оставаться здесь. Не сейчас, когда его собственное разрушение начинает действовать на остальных. Это убивает. Взгляд Юнхо, сидящего на полу в одиночестве, тоже потрошит душу. Полный боли, непонимания и ещё чего-то, что Минги разобрать не в силах, друг выглядит до абсурдности маленьким. В комнате, где яблоку негде упасть, где теснятся ещё семь человек, несколько диванов и кресел, Юнхо, кажется, совсем-совсем не занимает места. Так Минги видит его. Всё вокруг размыто и скрыто пеленой, но Юнхо — эпицентр, и Минги видит его черты слишком отчётливыми, резкими линиями. Они остро рассекают и так разрушающуюся реальность на крошечные кусочки. Во взгляде осуждение. Не доверился, умолчал, спрятался. Трус и предатель. «Пожалуйста, — думает Минги. — Пожалуйста, не смотри на меня так». — Ты же вернёшься, да? — обычно мягкий, словно шепчущий голос Ёсана на удивление твёрд. Минги цепляется за нарастающий контраст и заставляет себя сконцентрироваться на этих обволакивающих, слегка свистящих звуках. По крайней мере пытается, хотя это не помогает найти ответ на поставленный вопрос. Но Минги кивает. Коротко, будто боясь, что затерявшиеся в длинных ресницах слёзы скользнут дальше на кожу снова. Сан похлопывает его по спине, продолжая поддерживать, и с каждым таким хлопком Минги чувствует, как в сгорающих от стыда и тревожности лёгких оседает пыль. Противная, склеивающаяся от мокроты и удушающая. Минги, кажется, в повисшей тишине может слышать это мерзкое похлюпывание при каждом вздохе. Он почти что убеждает себя в этом и в том, что молчание становится сокрушительным в своей неловкости, когда Юнхо быстро поднимается со своего места и уходит. Дребезжание от удара его двери оглушает всех присутствующих, и это как спусковой крючок. Минги оседает на колени около Сана, чуть ли не утыкаясь носом в его голени, и беззвучно задыхается. Он не хотел — не хочет, — чтобы его видели в таком состоянии. Но когда эпицентр уничтожен, сложно держать себя в руках. — Всё в порядке. — Не волнуйся. — Успокойся. — Мы подождём. Среди этих общих, ужасных, обиженных фраз лишь одна удерживает на плаву утекающее в тревогу сознание. — Он остынет. Тот, кто беспокоит Минги больше всего. Тот, из-за кого всё это началось. Тот, который сейчас, как и однажды давным-давно, послужил взрывным механизмом для сложных и непосильных для Минги чувств. — Ты должен поговорить с ним. Опять успокаивающий голос, действующий, как опиум, расслабляет мышцы, но побуждает двигаться. Минги поднимает голову, не видя абсолютно ничего перед собой, и дышит глубоко через нос, буквально приказывая себе успокоиться. Обладатель голоса как будто бы знает, что на самом деле гложет до глубины души, и продолжает давить. — Сделай это ради него. Его поднимают с пола, словно тряпичную куклу, и удерживают за плечи. Взгляд, скрытый зелёными линзами, кажется светлым и пронизывающим внутренности. Словно выдёргивающим из окутывающего мрака. Минги видит Сана кристально ясно. Будто со стороны наблюдает, как медленно он поправляет ему волосы, проводя пальцами пробор, как немного задерживается около уха и треплет за мочку. Минги как в прострации. Сан переплетает ладони и тянет Минги за собой в сторону их с Юнхо спальни. Молча оставляет его там одного перед дверью, удаляясь из поля зрения, но всё, чего Минги хочется, — убежать как можно дальше. Пусть он действительно станет тем, кем лучший друг видит его в настоящий момент, как бы прискорбно это ни звучало. Но оказывается, что Сан всё ещё стоит рядом и мягко подталкивает его между лопаток. — Давай, Минки, — уже более печальным голосом тянет друг. — И я помогу тебе собраться, если ты захочешь, — стучит костяшками по полотну двери и нажимает на ручку, не оставляя Минги возможности исчезнуть так быстро, как он этого хочет. От концентрации запаха Юнхо в комнате лёгкие сводит. Сановский не так навязчив и густ, но, возможно, это связано с тем, что Минги не может выцепить его из их созвучия в конкретную секунду. Только тот, который он помнит ещё со времён старшей школы. Домашний, уютный и совершенно родной, выжигающий сейчас альвеолы до пепла. Юнхо сидит на кровати, прижав колени к груди и обхватив их руками. Его чёрные — яркие-яркие и немного непривычные — волосы торчат на макушке. Около лица пряди влажные и слегка вьются, и Минги до дрожи хочется провести по ним ладонью в погоне за ластящимся шёлком. Тяжёлый взгляд заставляет сердце стучать быстрее. Наверное, ещё никогда Минги не видел в нём столько обиды, как теперь. Беззащитный Юнхо с трясущейся нижней губой будет, наверное, сниться Минги в самых ужасных кошмарах, но, может, Минги и заслужил. Ему кажется, что простить себя за такое он сможет ещё нескоро. — Почему ты не сказал мне? — вместо смешинок в интонации и мягкого придыхания Минги слышит абсолютно чужой голос. Ледяной, неизвестный, непредсказуемый. Опасный. — Ты просто ставишь перед фактом. Просто вываливаешь это на меня, будто я не заслуживаю знать о тебе чуть больше других, — Юнхо встаёт с кровати и сжимает руки в кулаки. — Неужели не заслужил? — Это не так. Противится. Минги сколько угодно может обвинять себя в происходящем. В своей слабости, в своих глупых решениях, в своих сложных и потерявших контроль чувствах. Но он не может позволить Юнхо винить себя, когда единственное, в чём он виноват, так это в том, сколько он значит для Минги. Только в том, что стал эпицентром для его существования в последние годы, но и этому Минги позволил случиться сам. Превратить Юнхо в смысл всего, что бы ни пряталось под этим словом. — Тогда в чём дело? Я даже разозлиться на тебя толком не могу, потому что причина, по которой ты уходишь… — дрожит, подходя ближе. Мокрые, тёмные ресницы обрамляют блестящие от слёз глаза, и Минги в них теряется. Словно наяву слышит, как что-то внутри него откалывается с оглушающим треском. — Ты болен? Хоть сейчас ты можешь поделиться, что с тобой происходит? Или я даже на это рассчитывать не могу? — злится. Так откровенно, что Минги хочется спрятаться. Он ненавидит, когда Юнхо злится, особенно на него. И он также ненавидит, что вынуждает Юнхо проходить через это вместе с ним, потому что он не хочет, чтобы Юнхо страдал. Он не хочет, чтобы Юнхо охватывали те же разрушающие чувства, что и самого Минги, но по итогу становится их причиной. Видеть Юнхо таким слабым… странно. Минги осторожно делает шаг навстречу и словно попадает в невидимый капкан, хотя до друга ещё добрый метр. Он тянется вперёд, цепляется кончиками пальцев за ткань домашней толстовки, которую сам когда-то и подарил, и обхватывает неподвижного Юнхо за шею одной рукой. — Мне так страшно, — отчаянно шепчет в чужое плечо, перенимая дрожь Юнхо. — Прости, что подвёл тебя. Я чувствую одновременно так много, но понимаю так мало, что это душит, — прижимается сильнее, когда понимает, что его не отталкивают. — Моя вера в самого себя иссякла, и теперь я не представляю из себя ничего, за что можно было бы держаться. Мне больно от того, что я бросаю тебя, но ещё больнее становится, когда я осознаю, что опустел. Что перегорел. Что то, к чему я стремился, больше не приносит мне удовольствие. Что я потерялся в этих бессмысленных попытках стать кем-то другим для людей, которые меня даже не знают по-настоящему. Я бы меньше всего хотел, чтобы тебя это касалось, но ты значишь так… много, — прикрывает глаза, ощущая, как по щеке скатывается слеза, и тут же вытирает её рукавом. — Я не должен был позволить этому случиться. Он не может продолжать. Не может, если не хочет, чтобы Юнхо чувствовал себя ещё хуже. Ему необязательно знать, что львиную долю переживаний занимает именно он сам. Что тревога сжирает Минги день за днём ещё и потому, что у него нет прав на эти ошеломляюще горячие чувства к Юнхо. — И тем не менее ты сбегаешь. Злость просачивается слишком резво — покалывает на щеке там, где Минги чувствует рваное дыхание друга. Юнхо не обнимает в ответ. Лишь кладёт широкие ладони на чужую грудь и давит до тех пор, пока Минги не отступает на шаг и не всматривается в такое родное, искажённое гримасой боли лицо. Теперь и тут можно с лёгкостью отметить рвущийся наружу гнев — крылья носа трепещут, брови нахмурены, взгляд на грани с равнодушием. — Я бы мог помочь тебе, приди ты ко мне раньше, — напускное спокойствие наводит на Минги ужас. — Не ты ли при любой возможности напоминаешь всем, как мы близки? Или это на самом деле не значит так уж много? Каждым словом, словно ножом по тревожному сердцу. Минги снова ощущает, как начинает задыхаться. Знает, что Юнхо совсем не хочет говорить то, что говорит, так откровенно идёт на поводу у своих эмоций, отдаваясь ярости, и даже, возможно, делает это нарочно. Прекрасно знает, но всё равно пропускает сквозь себя и позволяет продолжать разрушать. От этого легче. — Как раз потому, что это значит слишком много, я и не пришёл к тебе. Складка между бровями становится ещё глубже. Глаза — ещё темнее. Словно чернильные щупальца, их пристальный взгляд проникает под кожу и заставляет её зудеть. Минги даже не пытается подобрать правильных слов, он уже ощущает, как откатывается куда-то до уровня незнакомца. — По-твоему, мне нельзя доверять? За все годы дружбы что-то и правда вынудило тебя усомниться во мне? — опять лицом к лицу так близко, что Минги чувствует его дрожь собственной кожей. Слышит судорожное дыхание и запах зубной пасты, видит многочисленные морщинки вокруг глаз от частых улыбок. Наблюдает за расколом на расстоянии трёх дюймов. — Ты знаешь, что это не так, — чуть громче возникает Минги, но в их диалоге его голос звучит надломленно и ни капли не уверенно. Будто из последних сил. — Я бы никогда не бросил тебя специально, и ты это знаешь. С тем, что со мной происходит, ты не можешь помочь, но не потому что я тебе не доверяю. А потому что мне нужна помощь чёртовых специалистов, — тоже начинает сердиться, копируя настроение Юнхо. — И последнее, чего бы я хотел, это осуждения друга. Самого, блять, близкого, который у меня вообще есть, — «лучшего, которого только мог получить», — но у меня были подозрения, что ты не поймешь. Схлопывается жуткой тишиной и оглушает до звона в ушах. Минги осознаёт, что сказал лишнего, сразу же, как только Юнхо толкает его в грудь и отшатывается. — Уходи. Их злость одна на двоих, клокочет в венах и растекается по каждой клеточке, и Минги позволяет ей проникать глубже, потому что знает, — это последнее, что он будет ощущать в ближайшее время. Какой бы отвратительной ни была эта эмоция, после такого разговора с Юнхо Минги будет опустошён окончательно. И вроде бы понимает, что стоит всего лишь произнести парочку обличающих слов, чтобы всё прояснить, но по какой-то причине не делает этого. Наверное, до последнего надеется, что с течением времени они смогут в этом разобраться и сохранить дружбу, тогда как после признания сделать это будет невозможно. — Юно. — Уходи, я сказал, — толкает сильнее, пригвождая к двери. Шипит прямо в губы, но лучше бы накричал. — Проваливай, если думаешь, что я такой бесполезный. Минги жмурится, вновь ощущая предательское жжение в глазах, и нажимает на ручку, чтобы выйти. — Уходи. И Минги правда уходит. По его собственным ощущениям он приходит в себя лишь через несколько дней. Не помнит, как шёл по коридору общежития, не помнит, как собирал вещи, но подозревает, что помочь мог Сан, предлагавший поддержку ранее, или, судя по тщательно уложенным пожиткам, Сонхва. Или, возможно, оба сразу. Минги правда не помнит и не то чтобы стремится. Он также не помнит, как уезжал, и как его встретила мать, не помнит, как провёл первую ночь дома, по которому так скучал в последние дни. В голове туман густой и плотный, он затягивает разум непроницаемой дымкой, блокируя происходящее, и всё случается так, как и предполагает Минги, — он не чувствует ничего. Только всепоглощающая пустота, от которой даже вкусная мамина еда становится пресной. Абсурд или нет, но от тишины и застопорившейся в одном моменте жизни начинает тошнить. Перманентно, час за часом, с тяжестью в желудке и головокружением. Мыслей ноль, желания что-либо делать — тоже. Сообщения от Сана и Чонхо остаются непрочитанными в течение как минимум трёх вечеров — Минги видит мелькающие уведомления и смахивает их трясущимися пальцами, отрезая себя от окружающих. К концу недели сердце начинает щемить от одиночества, возвращая в него тревогу. Он скучает по мемберам так сильно, что, кажется, ломит кости и сводит челюсти. Скучает по Юнхо до лихорадки, стискивая зубы и прикусывая щеки, лишь бы не сорваться на крик, что по итогу выливается в напряжённость, ночные кошмары и — о, бинго — пробуждение от собственной истерики. Мама лишних вопросов не задаёт, только сидит первое время около кровати до тех пор, пока Минги не удаётся снова заснуть. До следующего пробуждения. И снова. И снова. И снова. Раз за разом ему снится один и тот же сон — большая зеркальная комната с распахнутыми настежь окнами. За ними ночь без единой звезды, совсем как в Сеуле, только там светил нет из-за городской иллюминации, а в сознании Минги — потому что небо затянуто грозовыми тучами. Тяжёлыми, низкими, полными дождя, который хлещет в открытые рамы, подгоняемый жутчайшим ветром. Тонкий тюль жалобно бьётся о стены и потолок, намокает и свисает грязным тряпьём, но после очередной пробудки он опять сухой и податливый — до очередного дождя. Вода собирается в лужи напротив окон, растекается сквозь дощатый пол и блестит в свете луны. Отчего-то она яркая, словно нет никакого шторма за пределами комнаты, сюрреалистичная, как на детском рисунке, где облака голубые, а солнце — закрашенный уголок. Она освещает тьму зала достаточно, чтобы Минги видел себя в отражении всех зеркал. Куда бы ни взглянул, везде только он. Продрогший, мокрый, загнанный в угол собственными страхами. Комната медленно вращается, уменьшаясь и в конце концов задавливая теснотой. Она душит, и даже свежий воздух из распахнутых окон не помогает — ливень настолько сильный, что перекрывает доступ и делает только хуже. Выхода из зала нет. Зеркала лопаются и хрустят под голыми ступнями, вспарывая плоть до костей, и единственное спасение — подоконники, покрытые толщей дождевой воды. Если взглянуть за карниз, можно увидеть лишь уходящее вниз серое здание. Оно стремится ввысь на столько же, насколько утопает в ливне, без конца и края, и в одном из снов Минги не выдерживает подступающего давления и прыгает быстрее, чем его отражения начинают искажаться. Падает до тех пор, пока сжимающееся от ужаса сердце не принимает это как должное. Свободное падение камнем в бездонную пропасть. В ту ночь он спит чуть дольше обычного и просыпается только от звонка. Поношенная футболка липнет к спине от пота, руки трясутся. Минги жмурится в темноте, беря телефон в ледяные ладони, и грузно дышит. Грудная клетка ходит ходуном от скорости, с которой он пытается отдышаться. — Да, — просто отвечает он, тапая на экран. Спросонья забывает, что разговаривать с кем-то — последнее, чего он хочет. Голос охрипший и сбитый, но даже в таком состоянии Минги слышит, как жалко звучит. — Я… слушаю. Задыхается. Прокашливается в трубку, когда ему никто не отвечает, и слепо щурится, вглядываясь в дисплей. Он бы не удивился, если бы номер остался не определён, потому что у Минги нет привычки сохранять номера, но нет. Даже без очков он легко разбирает имя и череду смайликов на номере, который зазубрен наизусть. На спине собираются мурашки — то ли от холода, то ли от накатывающих эмоций. — Ю-ю, — шепчет в динамик, и на той стороне раздаётся лишь шумный вдох. — Надеюсь, я действительно проснулся. Словно в бреду мямлит себе под нос, мыслями возвращаясь в пугающий сон. Ощущение от беспокойного пробуждения активирует неприятное чувство, покалывающее кончики пальцев. Минги снова забывается, теряя связь с реальностью и погружаясь в гложущую нервы тревожность, до тех пор, пока не слышит размеренный, спокойный и тихий голос. Голос, от которого глаза начинают жечься. — Твоя мама звонила. Минги вдыхает через нос. Конечно. Конечно, она позвонила ему, устав от криков сына по ночам. Юнхо не позвонил бы сам, не будь у него причин. Только не после того, на какой ноте прошло их расставание. Минги следовало сделать это первым, найти правильные слова и извиниться, но трусость сгрызла остатки совести. — Извини, что она побеспокоила тебя. Совсем не то и совсем не так, но это максимум, который он может из себя выдавить. — Ты в дерьме, если ей пришлось прибегнуть к этому, — как будто усмешка, но Минги не уверен. Он сейчас даже в собственных ногах, которые, оказывается, пощипывает ногтями от волнения, не уверен, про что-то настолько далёкое, как Юнхо, можно и вовсе не задумываться. — Вероятно, она устала. Я не даю ей спать, — зачем-то отвечает он, тут же понимая, что не было необходимости это озвучивать. Всё выглядит так, словно он давит на жалость. — Я скажу ей, чтобы она больше этого не делала. Извини, Ю. — Не веди себя так, будто ты ничего для меня не значишь, — на секунду проявляется прежняя обида в интонации, на что Минги поджимает губы. — Ты должен знать, что я не хочу разговаривать с тобой, но это не делает тебя менее важным. Ты изводишь парней. Ответь Сану, наконец, пока я не придушил его. То, как Юнхо говорит, только подтверждает мысли Минги о том, что тот всё ещё злится. Чаще всего он отходит от ссор довольно быстро, но если где-то проколоться по-настоящему… Что ж, у Минги не будет шансов, если он не извинится искренне. — Мы волнуемся, Минки, — запинается. Произносит несмело, но от своего собственного имени, обласканного чужим языком, у Минги вновь слезятся глаза, а кожа покрывается болезненными мурашками. — Я волнуюсь, даже если тебе плевать на это. — Пожалуйста, Ю, это не так, — машет головой, отрицая и не осознавая, что его никто не видит. — Всё, что я боюсь потерять прямо сейчас, это только ты. Ты значишь больше, чем должен. Больше, чем можешь представить. Я виноват, что позволил себе всё испортить, но, правда, ты… — и снова лёгкие скручивает в приступе паники. Минги еле пропускает воздух сквозь сжатые зубы, ощущая, как голова начинает кружиться без достаточного количества кислорода. Горло сковывают невысказанные слова, что дерут его сейчас изнутри, словно наждаком. Он звучит отвратительно. Сбрасывает звонок прежде, чем успевает подумать хоть о чём-либо, хотя дисплей загорается снова практически сразу же — Юнхо перезванивает. Минги не может заставить себя ответить. Он уже позволил лучшему другу больше положенного — он сам позвонил первый, сам завязал разговор, сам попытался сделать для их дружбы первый спасительный шаг, пусть и с чужой подачи. Это всё такие мелочи, если Юнхо останется рядом, но Минги не может. Он не заслуживает Юнхо ни в одной из существующих реальностей. Телефон продолжает вибрировать, прерываясь на короткие паузы, еще какое-то время. Овья упёртость Юнхо могла бы действовать на нервы, но всё, что чувствует Минги, — это эгоистичное удовлетворение, что друг всё равно названивает, несмотря на откровенное игнорирование и сжирающий внутренности стыд. «Может, — проскальзывает шальная мысль, — сказать, как есть?» Они не увидятся долгое время. У Юнхо будет возможность остыть, а у Минги — попытаться собрать себя по кускам. Может, к тому моменту, как они пересекутся вновь, между ними пропадёт неловкость, и останется только тоскливая ностальгия, какая бывает, когда из жизни пропадает нечто важное. Его трясёт и мажет по влажной от пота постели, когда плечом он чувствует вибрацию входящего звонка. — Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня, — почти беззвучно говорит он, в конце концов отвечая. — Меньше всего на свете хочу, чтобы моя любовь душила тебя, Ю, — дышит рвано и поверхностно, стараясь сглотнуть ком в горле, и утыкается лицом в подушку, не давая слезам волю. — Я справлюсь с этим и вернусь к вам, ладно? Только, пожалуйста, не ненавидь. Ожидаемая тишина звенит в ушах. Минги не слышит ничего, кроме шума крови, которая плещется, кажется, с силой четырёхбалльного цунами. Отсутствие ответа давит, словно отвесная скала. — Я, эм, должен передать ему? — вдруг спрашивает голос Сана в трубке, что меняет состояние Минги слишком ощутимо — вместо отчаяния паника вновь накрывает его с головой. — Чёрт, Сан, — ругается Минги вслух. — Ничего не говори. Никогда. Никому, — он, кажется, вот-вот сорвётся и начнёт рыдать. — Пожалуйста, Сан-а, — слишком откровенно и почти беззвучно, что определённо выдаёт уровень безысходности. — Как ты, Минки-я? — ласково шепчет Сан вместо каких-либо других вопросов. — Хочешь, кто-нибудь из нас приедет? Минги хочет. Хочет до безумия, но не может позволить кому-либо тратить драгоценное время отдыха на поездки к такому слабому и бесполезному нему. Он бы с удовольствием подставил голову под нежные касания Сонхва, когда он треплет каждого мембера по волосам после тяжёлого дня, или развалился бы на диване рядом с Ёсаном, пока они рубились бы в свежую анонсированную игру, или разделил бы с Уёном чашку горячего чая за долгим и душевным разговором, или позволил бы Сану утянуть себя в удушающие порой объятия. Он хочет зависнуть с Чонхо в их любимом ресторанчике недалеко от общежития, или помочь Хонджуну закончить трек, над которым они работали ещё с лета, или провести свободный вечер за очередным просмотром Человека-паука с Юнхо, он хочет. — Нет, Сан-и, всё в порядке. И не может. Сан молчит несколько секунд, и Минги чуть ли не наяву может видеть выражение лица своего товарища — тот наверняка поджимает губы и щурится, глядя на соседствующего с ним Юнхо. — Поэтому тебе снятся кошмары? Словно желая призвать к совести и вбить последний гвоздь в крышку импровизированного гроба. — Скажи ему, чтобы никому не говорил больше, — просит Минги, и Сан, конечно же, понимает, о ком речь, просто мыча в ответ. — И передай мелкому, чтобы не беспокоился. Одевайся теплее, Сан-а, и береги остальных. — Как скажешь, Минки. Никто из них не решается положить трубку первым. Сам Минги не может заставить себя сбросить и оборвать эту тоненькую, хлюпкую ниточку, что связывает его с теплом и возвращает чуть-чуть спокойствия. Сан, наверное, боится, что, когда прервёт связь, не сможет услышать Минги ещё долгое время. Так, по крайней мере, предполагает Минги, зная его характер. — Мы любим тебя, ты знаешь? Минги мычит и всё-таки нажимает на отбой, обрывая разговор. Он втискивается носом в подушку и желает, чтобы кислород прекратил поступать, лишь бы не чувствовать той боли, что вновь кусает его за икры и кончики пальцев ног. Минги мечтает провалиться в сон и проснуться где-нибудь в тёплом мае, а ноябрь он теперь ненавидит. Поэтому теряется ещё на неделю.