youth

Выходка с таблетками становится очевидной уже спустя неделю. Когда количество, рассчитанное на месяц, вдруг неожиданно заканчивается. Об этом Минги как-то не подумал, а сейчас ему приходится выслушивать новые рекомендации от врача, нотации от менеджера и причитания — от матери. Та, безусловно, волнуется, и её сетования Минги почти что раздражают несмотря на то, что излишнее опекание его удовлетворяет. Он вообще в целом всё чаще ловит себя на мысли, что вместе с апатией на него находит и раздражение. Свет слишком яркий, пол слишком холодный, одеяло слишком короткое. Всё вокруг — слишком, хотя по факту не меняется ничего. Только Минги. Кошмары возвращаются, но становятся более затяжными. Минги не знает, с чем это связано. Возможно, с тем, что раньше ему удавалось относительно быстро проснуться, а потом долго не засыпать, однако теперь просыпаться становится всё сложнее. Его медлительность и сонливость утягивают его в сон обратно, если ему всё же удаётся каким-то образом скинуть с себя его оковы, превращая реальность в сюр. И в конце концов, когда Минги всё-таки приносит на шестой сеанс свой дневник, врач быстро понимает, что лечения не происходит. По тому, как скачет почерк и время в скудных записях, какие странные метафоры и описания использует Минги, как он начинает вести диалог с самим собой, психотерапевт видит многое. И тот факт, что Минги даже не помнит, что делал в течение последних дней, мягко говоря напрягает. Теперь беседы ведутся только в присутствии матери. И хотя Минги уже давно совершеннолетний, он не высказывается против, позволяя себе испытывать довольство от количества внимания, которое он сейчас получает, и заботы. Это чувство гложет его, вызывая приступы вины, но Минги эгоистичен. Ему становится легче, даже если совесть снова начинает сжирать его. Его настроение скачет от приемлемого до угнетённого с завидной частотой, и иногда Минги ловит себя на мысли, что говорит или делает что-то специально, чтобы усугубить своё положение. Так ему кажется, что невысказанные ранее обиды матери становятся осязаемыми. Он заслуживает того, чтобы на него обижались. Он хочет чувствовать себя виноватым в полной мере, чтобы найти новые причины для самоистязания, хотя таких более чем достаточно. Все номера мемберов, все групповые и личные чаты заблокированы. Минги упивается одиночеством настолько, насколько возможно, находя новые причины жалеть себя. Это отвратительно, но почему-то становится проще, и в таком состоянии Минги дотягивает аж до Сочельника. — Тебе нужно постричься, — мягким, но уставшим голосом говорит мать, когда заходит на кухню. Минги сидит за столом и елозит ложкой в тарелке с хлопьями. В последнее время он к ним пристрастился — их сладкий вкус его успокаивает. — Хорошо. — Хочешь сходить куда-нибудь, милый? — она подходит ближе и кладёт ладонь ему на спину. Прикосновение тёплое, ощущается тяжело, но приятно. Минги жмурится и засовывает в рот ложку, полную хлопьев с молоком. С подбородка капает, потому что Минги взял слишком много, и он подтирает влагу тыльной стороной ладони. — Ты можешь идти, мам, — просто говорит он, игнорируя её вопрос. Он слышал несколько её разговоров по телефону, и в каждом она отклоняла приглашения поужинать с друзьями из-за него, Минги. — Я никуда не денусь за несколько часов, обещаю. — Сегодня Сочельник. Тебе не хочется провести это время со мной? — Это тебе не хочется проводить его со мной, я торчу дома уже месяц, — он считает в уме хлопья, плавающие на поверхности молока, и хмурится. — Всё в порядке, мам, — запрокидывает голову, встречаясь с женщиной взглядом, и выдавливает из себя улыбку. — Я буду в порядке. Она кивает. Соглашается слишком быстро, хотя Минги уже выстраивает в голове линию аргументов. Наверное, настолько сильно устала от него, что ей даже не хочется спорить. — Прими душ и переоденься, — она дёргает его за рукав, вынуждая посмотреть вниз и увидеть грязные пятна. — Совсем себя запустил. — Хорошо, — вновь соглашается Минги. — Я закажу доставку, если ты уйдёшь, — бубнит он, продолжая уминать лакомство. — Может, посмотрю фильм. В любом случае повеселись, тебе это нужно. Мать ничего не отвечает. Только отходит к шкафчику около холодильника и почти сразу возвращается. — Я знаю их количество, Минги-я, — она кладёт прямо перед ним две разноцветные таблетки — голубую и полупрозрачную жёлтую. — Так что не делай глупостей больше. Минги морщится. — Я же десять раз говорил тебе, что это случайность. Мне становилось легче, я не хотел выпилиться или типа того, — резко отвечает он и встаёт со стула. — Ты ходишь на работу каждый день, и со мной ничего не происходит. Клянусь, у меня никогда не возникало мыслей навредить себе, как бы хреново мне ни было. Поэтому, мам, прекрати говорить мне подобные вещи. Женщина копирует его хмурое выражение лица и снова кивает. Пододвигает к лекарствам высокий стакан с водой, смотрит пристально и, хлопая по плечу, проходит мимо него, направляясь к спальне. — Не забудь выпить. Минги вздыхает и сильно наклоняет голову между плеч, почти что упираясь подбородком в ключицы. Он опять грубит на пустом месте, хотя прекрасно знает, что мама сказала это скорее по привычке, чем с реальным предупреждением. Он стучит в дверь материнской спальни, не желая, чтобы мать уходила на предполагаемо приятную встречу в таком настроении. Пусть ему нравятся эти эмоции — потому что это лучше, чем ничего, — ему не нравится, что в канун праздника он продолжает изводить её. Только сейчас он понимает, что даже подарок ей не купил, и это срабатывает, как триггер. По венам растекается уже привычное чувство вины, и Минги скребётся в чужую дверь, ожидая разрешения войти. — Прости, мам, — тихо произносит он, когда женщина открывает. — Я не хотел грубить. — Врёшь, — она складывает руки на груди. Уже поменяла домашнюю рубашку на яркую атласную блузку, и Минги узнает в ней вещь, которую сам же и подарил в уходящем году. Он прикусывает нижнюю губу и тупит взгляд, слыша её ответ. Да, мама иногда пугающе хорошо знает своего сына. — Я стану лучше, обещаю, — он наклоняется к ней и обнимает за плечи, позволяя её теплу и запаху окутать себя на мгновение. Сейчас в нём просыпается тоска — когда-то он очень любил Рождество и суету, а сегодня еле-еле смог вспомнить, что праздник настал. — Повеселись за нас обоих, ладно? — бурчит он в сгиб плеча и расслабляясь, ощущая, как мать расправила руки и легко обняла его в ответ. — Ты точно не хочешь пойти? — напоследок спрашивает она, когда Минги отстраняется от неё, на что он отрицательно качает головой. — Тогда иди и прими душ. Минги хоть и мычит согласно, всё же позволяет себе удивиться. Неужели от него пахнет настолько, что это вынуждает мать напоминать о приёме ванны? Он доходит до своей комнаты и, прикрыв дверь, приподнимает руки вверх, наклоняясь к собственным подмышкам по очереди и втягивая носом воздух. Пожимает плечами — запах не сильнее обычного, но повышенное внимание к этому его матери несколько смущает. Минги напряжённо выдыхает. Он подходит к окну с намерением задёрнуть шторы и ещё какое-то время пялится на улицу, где в широкой полосе света от фонаря танцуют снежинки. Крупные, белые и пушистые они падают на припорошенную землю, окончательно прикрывая оставшиеся голыми островки. Переливаются в мерцающей рождественской иллюминации и завораживают. Минги с силой тянет штору вбок, погружая тем самым свою комнату в кромешную темноту и перекрывая себе обзор на то, что обычно люди называют праздничной атмосферой. Минги в этом году ничего такого не заслужил, поэтому он заваливается на кровать и лежит — пустой и бездумный — до тех пор, пока не слышит, как закрывается входная дверь. Дом, до этого, оказывается, наполненный звуками присутствия матери, становится тихим. До такой степени, что у Минги бегут мурашки. Паника накатывает быстро — как будто бы мозг вдруг вспомнил, что вообще-то боится темноты и настолько откровенного одиночества. Рука нашаривает телефон, Минги тапает на экран и привычным жестом включает фонарик. Ему кажется, что в углах комнаты что-то есть. От каждого вдоха и удара сердца телефон трясётся и наполняет помещение дрожащими тенями. Минги вылетает из спальни, почти что наяву чувствуя, как страх и тьма покусывает его за пятки, и направляется прямиком в ванную — там всё ещё горит свет, тепло, и нет никаких подкроватных монстров. Он сбрасывает с себя одежду несколькими нервными движениями, будто бы от этого зависит его жизнь, и включает горячую воду на всю, когда дверцы душевой захлопываются за ним и дарят защиту от мрака. Кожа жжётся и покалывает от горячих струй, но Минги неуклонно терпит до тех пор, пока кабинка не наполняется плотным удушающим паром. Окутанный им Минги ощущает себя в странной безопасности. Немного успокаивается и пытается выровнять дыхание, хотя дышать становится тяжелее по понятным причинам. Он греется под обжигающей водой, трёт бёдра и руки жёсткой мочалкой, пока кожа не покрывается крошечными красными пятнышками. Шампунь затекает в нос и глаза, но Минги продолжает держать их открытыми, грузно дышит через рот, отчего между губ образуются мыльные пузыри, когда пена течёт по лицу. Он ведёт ладонью вверх по правому предплечью, смывает шампунь с плеча и ключиц, подставляя впалый живот под упругие струи и наслаждаясь появляющейся от температуры воды болезненностью. Внезапный приступ тревоги отступает, словно смываясь вместе с пеной в слив душевой, и Минги наконец подходит немного ближе, позволяя воде омыть себя с макушки до пяток. Для лица жар невыносимый, поэтому Минги, не давая себе времени на сомнения, выворачивает кран в обратную сторону. Ледяная вода обжигает не меньше. Минги протяжно и громко стонет от облегчения и холода, шарахаясь от собственного голоса, но душ всё-таки перекрывает. Он вываливается из кабинки в клубах пара, весь красный и с опухшими от мыла глазами. Зеркало запотевшее, Минги стирает конденсат размашистым движением, сразу ловя своё отражение. — Ну и уродец, — шепчет он себе под нос и отворачивается. Когда до него доходит, что в порыве страха он даже не взял чистую одежду, Минги ругается вслух и брезгливо смотрит на кучу своих вещей, в которых он был до этого. Почему-то сейчас они кажутся ему не просто грязными — а ужасно замызганными и заношенными. У него вдруг появляется желание выкинуть их вовсе, но он отпинывает одежду к корзине и выуживает из шкафа материнский халат. В нём он выглядит нелепо. Минги выше своей мамы как минимум на голову, шире в плечах, да и в целом ярко-алая атласная ткань превращает его — раскрасневшегося после горячего душа — в настоящую принцессу. От сравнения, возникшего в голове, Минги хочется выть, поэтому он стягивает чужой халат с влажного тела и берёт несколько полотенец. Этот вариант нравится ему меньше, но ему всего лишь надо дойти до комнаты. Холодной, тёмной, тихой и наполненной его демонами. Одно полотенце он повязывает на бёдра, одно накидывает на плечи и одно — на голову. Он не знает, почему вдруг решается настолько сильно укутаться. Может, думает он, это спасёт его от монстров, но потом одёргивает эти мысли. От самого себя не спастись. Перед тем, как нажать на ручку двери ванной комнаты, вдыхает глубоко несколько раз. — Давай, в коридоре светло, — шёпотом проговаривает он. — Ты глупый-глупый-глупый, Минги. Там никого нет. Распахивает дверь нараспашку и вслушивается. В доме тихо, как и прежде. Только еле слышное гудение старого холодильника и какие-то звуки с улицы разряжают тишину. Опасливо оборачиваясь на безопасную и освещённую ванную, Минги подходит к двери собственной спальни и дотрагивается ладонью до косяка. Подушечки простреливает дрожью, и парень нервно сглатывает, пока скользит пальцами до холодного металла дверной ручки. Давит и тут же дёргает на себя, потому что слышит с кухни чьё-то неразборчивое бормотание. Страх снова парализует, Минги чувствует, как его глаза расширяются, а сердце заходится в бешеном темпе. — Мам? — последними крупицами разума старается мыслить логически. Она просто вернулась домой. Может, забыла телефон или сумку, а может, передумала и решила остаться дома, и Минги, доверяясь внутренним уговорам, медленно идёт туда, где раздаётся непонятный звук. — Блять, разве я не должен идти в обратную сторону? — спрашивает он сам себя, неожиданно вспоминая фильмы ужасов, которые так ненавидит. — Нельзя идти на шорох и спускаться в подвалы, иначе сдохнешь первым, Минги, — шепчет отчаянно, но движется вперёд на негнущихся ногах. — Именно поэтому у тебя тревожность, ты в курсе? Он заглядывает за угол, сам не зная, что ожидает там увидеть. Маму, грабителя или полтергейста, но его взгляд натыкается на высокую худощавую фигуру около плиты, и Минги замирает, не веря своим глазам. Он жадно вбирает всё, на чём может сфокусироваться с полными тяжёлых слёз ресницами. Чёрные волосы, немного топорщащиеся на затылке, плечи, обтянутые тёмно-синей рубашкой, широкую спину, узкие бёдра и длинные ноги, обутые в его, Минги, домашние тапочки. Он уверен, что потерял сознание где-нибудь в кабинке душевой от нехватки свежего воздуха, потому что он не может видеть то, что видит. Он абсолютно точно не должен видеть Юнхо на кухне своего дома с лопаткой в руках. Наверное, Минги, пытаясь продышаться, всхлипывает слишком громко, потому что Юнхо вдруг оборачивается вокруг оси, тоже замирая, и грязная от соуса лопаточка комично останавливается в воздухе. — Ты что тут делаешь? — хрипло и почти беззвучно. Ну, если это подсознание Минги, то друг всё равно его услышит. Юнхо же без раздумий откладывает лопатку на тарелку и отключает плиту, сразу же обращая всё своё внимание на Минги. — Хочу поговорить. От звука его голоса Минги ведёт — колени подкашиваются, и он опирается на косяк, прислоняясь к нему голой спиной. В голове пульсирующее эхо от крови. — Ты не должен быть здесь, — Минги машет головой, стараясь прогнать наваждение — а он убеждён, что это оно. — Этого не может быть. Он жмурится и накрывает уши ладонями, сутулясь. До галлюцинаций дело еще не доходило ни разу. Это потому, что он не успел принять лекарство вовремя? Иррациональный страх темноты и несуществующих чудовищ быстро сменяется вполне себе обоснованным страхом того, что ему, кажется, становится хуже. Видения — это всегда плохо. Голоса, пусть и не смолкающие, никогда не причинят вреда, пока не начнут нашёптывать ужасные вещи, но видения… Минги не хочет видеть Юнхо таким образом. Ему хватает воспоминаний и его фантомного смеха в своей голове, но видеть друга наяву — значит, перейти какую-то очередную грань. Черту, отрезающую Минги всё дальше от адекватности. — Эй-эй, Минки-я, — сквозь собственные руки слышит Минги. — Я действительно тут. И Юнхо обнимает его так крепко, что у Минги перехватывает дыхание. Длинные, худые руки обвивают плечи и спину, прижимают к тёплой груди, и вместо обычного домашнего запаха в носу появляется неповторимый аромат Юнхо, который Минги не спутает ни с чем. Друг поглаживает его между лопаток, задевает обнажённую кожу пальцами, но не отстраняется, продолжая придерживать, пока Минги позволяет себе тонуть в том, о чём даже мечтать запрещал. Он обхватывает узкую талию Юнхо и цепляется ногтями за скользкую ткань рубашки, желая запомнить каждое мгновение этого спасительного объятия. Минги чувствует себя так хорошо и так цело сейчас, несмотря на то, что исход их беседы уже предрешён, а завтра будет невыносимо больно. Нет, сейчас Минги счастлив. Он рад, и он утыкается носом в шею Юнхо, чувствуя его жар и отчётливый пульс. — Наверное, ты хочешь одеться, — внезапно говорит он, издавая смешок, но Минги, слыша эти потрясающие, ласкающие слух звуки, вжимается крепче и позволяет слезам впитываться в рубашку друга. Трясёт отрицательно головой, всё ещё не смея до конца верить своим ушам, глазам, носу, телу и мозгам. Он не простит себя, если поддастся, а Юнхо исчезнет. — Да, Минки, ты хочешь одеться, не будь капризным. — Нет-нет, — почти что безумно. — Дай мне ещё минуту. Пожалуйста, Ю, пожалуйста. — Потом у тебя будет больше минуты, — Юнхо с силой отодвигает Минги от себя и старается посмотреть прямо в глаза, — если прямо сейчас ты оденешься. Я обещаю тебе. — Нет, — смотрит в ответ упрямо, чувствуя, как из пальцев начинает выскальзывать чужая рубашка. — Потом я снова останусь один. — Конечно, ты останешься один, моё свободное время не резиновое, — слегка повышая тон, говорит Юнхо, и Минги вздрагивает. — Но после. Сейчас ты оденешься, и мы поговорим. У тебя будет больше минуты, Минки, клянусь тебе. Произносит медленно и поглаживает предплечья Минги большими пальцами. Смотрит преданно, в самую душу, и Минги слишком отчётливо осознаёт тот момент, когда его утягивает в самую бездну тёплый взор карих глаз. Красивых, больших и влажных. Минги мгновенно прерывает зрительный контакт, вдруг неожиданно остро чувствуя укол собственной непривлекательности. Послушно отступает и обхватывает себя за плечи, опуская взгляд в пол. Рядом с таким человеком, как Юнхо, легко разочароваться в себе, но до сегодняшнего дня Минги как-то об этом не задумывался. Теперь же, стоя рядом с другом, всё, что он ощущает по отношению к себе — это отвращение. Слова, адресованные ему, даже не задерживаются в сознании. Юнхо молча ведёт Минги в комнату, и лишь когда они заходят внутрь и включают свет, Минги вспоминает о страхе. Конечно, никаких монстров, теней и прочей чуши здесь нет, зато беспорядок такой, будто здесь обитает толпа пубертатных подростков. — Прости, я не ждал гостей, — Минги нервно переступает с ноги на ногу, когда Юнхо проходит к столу, на котором стоят рамки с фотографиями. Он кажется здесь чужеродным. Ненастоящим. Что он делает здесь, в обители Минги, где всё насквозь пропитано отчаянием, болью и одиночеством? Зачем разрушает этот замкнутый и порочный круг? Зачем делает вид, что рад быть здесь? — Всё в порядке, — отмахивается Юнхо, не смотря на Минги. «Даёт время одеться», — думает тот, но и правда отступает к шкафу. Стоя спиной к лучшему другу, Минги чувствует себя не совсем комфортно и понимает, что происходит что-то странное. Первый восторг от встречи с Юнхо быстро проходит, оставляя беспокойство: Минги не понимает, зачем друг приехал. В голове проносятся тысячи вопросов, ни на один из которых у него нет ответа. Он берёт с полки первую попавшуюся футболку и, попутно проверяя на свежесть, натягивает на себя. Лицо начинает гореть, потому что Минги понимает, что чтобы надеть штаны, сначала надо надеть нижнее бельё, а затем вспоминает, что обнимался с Юнхо — и не хотел от него отцепляться — в одном полотенце. Ладно, в трёх полотенцах, но это не то чтобы спасает ситуацию. Минги неловко мнётся, наблюдая за увлёкшимся Юнхо в зеркало шкафа. Тот, кажется, совсем погружён в изображения на снимках. Ему нет никакого дела до того, чем занят его сомневающийся во всём и в себе в первую очередь друг. Ему абсолютно без разницы, что в голове Минги сейчас происходит битва за битвой, в которой он пытается отвоевать хоть кусочек спокойствия и благоразумия. Поэтому Минги, уверенный, что на никчёмного и уродливого него никто не будет смотреть, быстро натягивает сначала нижнее бельё, пытаясь как можно дольше удержать влажное полотенце на бёдрах, а потом и пижамные штаны. Отчего-то сейчас забывается, что они с Юнхо, вообще-то, и в одной душевой мылись когда-то, и в сауну ходили, и, бывало, делили одну одежду на двоих. Забывается и ощущается дико. Минги Юнхо очень стесняется и не хочет, чтобы он видел его безобразное от болезни тело. И если бы Минги был более внимательным сейчас, он бы заметил в отражении направленный на него изучающий взгляд. — Готов? — спрашивает Юнхо сразу же, как только Минги заканчивает, что вынуждает последнего вздрогнуть от неожиданности. — Пойдём. Он берёт его за руку и ведёт обратно на кухню, как маленького ребёнка, но Минги, вопреки своей неуверенности, покорно следует за ним и позволяет усадить на стул. Снова противоречия, вытесняющие из мыслей все крохи рациональности. Юнхо ставит на стол сотейник с каким-то рагу, миску с овощами и пару стаканов с газировкой, словно он находится дома, а Минги — просто гость, но, признаться, это ощущается приятно. Гораздо более приятно, чем когда то же самое делает мать. Минги следит за каждым движением друга, который свободно ориентируется на его кухне, замечает сумку около входа и снова задаётся вопросом, что Юнхо тут делает. — Что? — зажимая в руках несколько тарелок с закусками, Юнхо подходит к столу. — Что? — тупо переспрашивает Минги, не понимая. — Ты что-то сказал? — друг присаживается напротив, хотя за еду приступать не берётся. Минги несмело поднимает взгляд на лицо друга и пялится куда-то в переносицу. — Я спросил, что ты здесь делаешь? — Как я сказал ранее, я приехал поговорить, — Юнхо опирается локтями на столешницу. — Разве ты не рад меня видеть? — Я рад, но, — снова взор вниз, на руки, — не думаю, что готов. — Ты и не будешь готов, — отрезает Юнхо. — А я не готов смотреть ещё месяц на то, как мой лучший друг загибается от ненависти к себе. Желудок скручивает от этих слов. Наверное, Минги только сам для себя талмуд с какими-то нечеловеческими загадками, а для остальных, похоже, открытая книжка с подробными иллюстрациями и десятками поясняющих сносок. — Ты должен быть дома, с семьёй, наслаждаться праздником и отдыхать, — Минги храбрится и снова смотрит в глаза. — Я с семьёй, — Юнхо отвечает серьёзно и твёрдо. — Твоя мама у нас, и она сделала это, чтобы я смог привести тебя в порядок. — Я в порядке. — Ни хрена, — чуть ли ни рычит Юнхо, припадая грудью к столу и приближаясь, — подобного, — его взгляд темнеет с каждой секундой, что он пытается разглядеть что-то в глазах Минги. — Мы сидим до тех пор, пока ты не расскажешь мне всё. Ты отвечаешь на все мои вопросы, пьёшь это, — он подталкивает пальцем таблетки, которые оставила на столе мать, — и больше никогда не доводишь себя до такого состояния, ты меня понял? Чётко, с расстановкой, так, что и дураку понятно будет. А Минги хоть и тревожный и косит иногда под инопланетянина, но не дурак точно, хотя тон Юнхо его определённо заставляет нервничать сильнее. Он не хочет ничего рассказывать. Он хочет обещанную минуту и погрязнуть в себе заново. Он запивает таблетки газировкой под сосредоточенный взор Юнхо. На большее Минги не то чтобы готов. Ему стыдно признавать тот факт, что момент признания в своих чувствах он помнит настолько скверно, что, проще, наверное, признаться заново, чем вспомнить то, что он сказал. Он не думает, что Юнхо нуждается в этом, и надеется, что необходимость повторять не появится. — Я пришёл сразу же, как ушла мама, — чуть погодя начинает Юнхо. В его пальцах зажаты любимые палочки Минги — длинные, металлические и тоньше обычных. — Потому что моя привезла меня и забрала её на машине, — он пытается ухватить палочками кусочек капусты, но Минги знает, что к ним нужно приноровиться. Поэтому когда у Юнхо не получается сделать это несколько раз, он протягивает руку и переставляет длинные пальцы друга в более подходящее положение, сдавливая крепче и с первого раза ловя ускользающий ломтик. — И не то чтобы я вслушивался, но ты бываешь несколько… громким. Будь тише, когда занимаешься личными делами. Капуста шлёпается в тарелку с хлюпающим звуком, разбрызгивая маринад вокруг. Пальцы расслабляются сами по себе, и Минги непонимающе смотрит на то, как краснеют уши Юнхо. Он прокручивает в голове свои действия в душе, не припоминая ничего такого, за что могло бы быть стыдно, кроме, разве что, своего вскрика после того, как переключил воду. Минги вообще удивлён, что помнит этот момент. — Я, эм, — чувствуя смущение, пытается объясниться Минги и трёт шею ладонью, — просто включил холодную воду. Ничего такого. — М-м-м, — Юнхо очевидно сдерживает улыбку, хотя все ещё продолжает краснеть. — Тогда, когда вернёшься в общагу, включай холодную воду реже. — Но я правда, — Минги прячет горящее лицо в сгиб локтя, — ничего такого. На часть про общагу Минги старается не обращать внимания, впрочем — вполне успешно, потому что мозг целиком и полностью погряз в стыде. Обсуждать подобное с Юнхо неловко вдвойне. — Расслабься, Минки, — друг треплет его по плечу. — Я хотел немного разрядить обстановку. — Получилось ужасно, — все ещё прячась, бубнит Минги. — Разве? Посмотри на меня. Он послушно делает то, что ему говорят, старательно избегая прямого взгляда. Юнхо поворачивает пальцем голову Минги за подбородок сначала в одну сторону, а потом другую, пристально рассматривая. — Ну, хоть цвет лица более здоровый. А то будто не меня, а смерть увидел, — друг усмехается и поддевает палочками кусочек мяса, тут же запихивая в рот. — Да я, мать твою, чуть не откинулся, — насупливается Минги, всё ещё не притрагиваясь к еде. Он, если честно, совсем не голоден, а после таких переживаний даже глоток воды, и тот показался испытанием. — Дома никого не должно было быть. — Прости, что напугал, — без тени искренности произносит Юнхо. — У меня, может, была бы возможность предупредить тебя, но по какой-то неведомой причине и мой номер, и номера мемберов у тебя в чёрном списке, — он кладёт перед Минги его же телефон и постукивает по нему ногтем. Минги рассеянно смотрит на это движение, пожёвывая нижнюю губу. — Когда ты успел взять его? — Ну, я искал тебя, когда приехал, — Юнхо пожимает плечами. — Нашёл только это в твоей комнате, потом услышал, что ты в ванной. — А я ещё подумал, почему мама так легко согласилась пойти куда-то одна в Сочельник, — немного потерянно проговаривает Минги и обхватывает себя за плечи, ёжась от холода. Волосы влажные и совсем чуть-чуть вьются на концах. Ему действительно стоит постричься в ближайшее время. — Было довольно проблематично организовать нашу встречу, потому что нам выделили один вечер на поездку к родителям, — Юнхо, проследив за попытками Минги согреться, слезает со стула и, стянув плед со стоящего в гостиной дивана, накидывает его на острые плечи друга. — Но я обещал менеджеру отработать все неустойки, чтобы уложиться в наше расписание. Минги сжимает челюсть так, что, кажется, начинают болеть зубы. Он должен что-нибудь сделать, чтобы Юнхо вернулся обратно к своей семье, но разум, как назло, не подкидывает ни одной идеи, кроме какого-нибудь скандала. Хотя что-то подсказывает Минги, что Юнхо даже в этом случае никуда не уедет, и его овье упрямство заиграет в полной красе сегодня. — Мне жаль, — Минги кутается в плед, совершенно не чувствуя тепла. Он слишком ярко осознаёт, что хочет получить свою минуту объятий — ему хватит времени, чтобы согреться, насладиться и разочароваться в себе, — и в то же время не хочет ничего. Он не хочет прикасаться к тому, что никогда не будет принадлежать ему. — Прекрати извиняться, — Юнхо, видимо, замечая отстранённость Минги, складывает палочки на подставку и сцепляет пальцы в замок, кладя руки перед собой. — Я не злюсь на тебя, Минки. Больше нет. И, конечно, никогда не ненавидел, хоть ты и пытаешься всеми силами заставить меня сделать это, — он отрывает краешек салфетки и растягивает её кончиками пальцев. Минги залипает на его худощавые запястья, на переплетение голубых вен, так чётко прослеживающихся на бледной поверхности кожи, на мелкие и выверенные, но ничего не значащие движения. — Но у тебя всё равно не получится. Минги смотрит на одну конкретную родинку на костяшке указательного пальца Юнхо и не моргает. Да, все усилия Минги отдалиться остались, кажется, такими же бестолковыми, как и он сам. — Мы должны обсудить всё, Минги, — уже более настойчиво говорит Юнхо, пытаясь привлечь чужое внимание. — Я не хочу, чтобы ты исчезал, ты понимаешь это? — спрашивает дрогнувшим голосом, и Минги наконец снова смотрит на него, а не в пустоту. — Ты нужен мне, Минки, ты мой лучший друг. Спина, напряжённая и прямая, сгибается дугой, словно на неё давит неподъёмный, массивный груз. Слова приятные и в то же время рассекающие все внутренности своей остротой. Минги был бы рад остаться другом, если бы не был жаден до неприличия, он понял это сегодня. Полностью и прекрасно осознал, что если и вернётся к обществу Юнхо, то очень и очень не скоро. Он встаёт со стула, и плед цепляется за маленькие зазубринки по краям, отчего Минги дёргает ткань на себя с силой. Металлические ножки скрипят по полу слишком звонко, в погрузившемся в тишину доме это слышится раскатами грома. Минги садится на диван и, подтянув ноги к груди, накрывается пледом с головой. Ему просто нужно время. Он не хочет разговаривать. Он не знает, чего от него хочет Юнхо, и это незнание пугает. Минги снова чувствует, как тревожное состояние возвращается, — он слегка покачивается вперёд и назад, стараясь сосредоточиться на скрипе потёртого дерматина под его голыми пятками и на собственном дыхании, оседающем на коленях. Он хочет, чтобы его оставили в покое, и он больше не хочет любить. Чувство убивающее, разрушающее и испепеляющее. Никакие песни, книги и истории из жизни не передают целиком тех ощущений, что дарит любовь и что она же уничтожает. Минги предпочёл бы вообще ничего подобного не испытывать, если бы у него был выбор, — нет ничего хуже, чем каждый день видеть желаемое без возможности на него претендовать. Минги теперь никакого клея и скотча не хватит, чтобы собрать себя воедино. Он — не разбитое на куски. Он крошево мелкое-мелкое, словно пыль. Такое только в мусорный пакет и на свалку. — Минки. Совсем близко, и уже в следующий миг Минги ощущает, как прогибается сиденье дивана рядом с ним. Прямо поверх пледа его снова обнимают, и по тому, как его наклоняют в сторону, он понимает, что Юнхо прижимает его к себе. Минги слышит гулкие удары чужого сердца — скорые и волнующиеся. Оттягивающие что-то сокрушительное, одурманивающие рассудок, как анестетик. — Я бы… — шепчет хрипло, сдавливая поперёк спины ещё сильнее, будто бы готовя к неизбежному. — Я бы очень хотел ответить взаимностью, но, — голос сходит на нет, а хватка становится удушающей, — мне жаль. Минги разрывает от каждого слова и от сердечного ритма Юнхо, напоминающего сейчас пулемётную очередь. А впрочем, будь он ею, Минги бы не стал спорить со своим внутренним голосом и противиться. Он бы предпочёл не мучиться и избавиться от боли быстро. — Прости меня, Минки, но я не оставлю тебя одного.