youth

2025

yunho — I’ll be alright

Дрожащий выдох оседает на подушке. Юнхо слышит тихие голоса за дверью своей спальни и раздражённо закатывает глаза, а затем накрывается одеялом с головой. Его охватывает преследующая уже долгое время усталость и сонливость, но раздражение всё же сильнее — Юнхо отчётливо слышит голос Сана, и в этом нет ничего странного, учитывая специфику их работы, но дело в том, что Сана быть здесь не должно. Они уже давно не живут вместе, и если кто обычно и переговаривается за игрой в гостиной, так это Ёсан и менеджер, живущий с ними, но никак не Сан, пусть он и славится своей любовью приватизировать чужие кровати. И может значить это только одно — что даже Ёсану уже порядком осточертело смотреть на Юнхо и его отчаянные попытки делать вид, что всё в порядке. Даже Ёсану. Юнхо вздрагивает, когда тишину его спальни нарушает стук о косяк. Мягкий, робкий, спрашивающий разрешение — даже не услышь Юнхо голос Сана чуть ранее, он бы все равно узнал его по этой манере быть деликатным тогда, когда это особенно необходимо. Впрочем, замок двери щелкает ещё до того, как Юнхо успевает что-то ответить. — Юнхо-я? Интонация, от которой в душе зарождается ещё большее смятение, кажется, переносит Юнхо на далёкие пять лет назад. Туда, куда возвращаться хочется только номинально и то только потому, что светлые моменты всё же присутствовали даже тогда. — У меня нет настроения разговаривать, Сан-а, — говорит Юнхо прежде, чем кровать успевает прогнуться под чужим весом. — Мы волнуемся. Глубокий, но лёгкий голос, давным-давно потерявший юношеский излом, раздаётся над ухом. Юнхо жмурится и ещё сильнее кутается в одеяло. Он спрятался не для того, чтобы вывернуться наизнанку прямо сейчас. Не для того, чтобы его доставали расспросами и говорили о том, какой он сильный и как хорошо справляется с их жизнью. Не для того, чтобы говорить о том, о ком иногда думать не хочется вовсе. — Думаешь, это правильно? — спрашивает Сан тихо, и Юнхо ощущает тяжесть его ладони на спине. — Правильно что? — огрызается Юнхо. — Скрываться от тех, кому ты по-настоящему важен? — Со мной всё в порядке! Скидывая с себя одеяло, Юнхо садится на кровати. Ему жарко и холодно одновременно, в глазах стоят злые слёзы — на всех вокруг и самого себя, потому что он слабый, никчёмный и недостаточный. Он делает всё и одновременно ничего, только крутится, как белка в колесе, забывая жить. Оглядываясь назад, забывая о настоящем в погоне за чужими мечтами и ожиданиями. Такой… маленький. Абсолютно пустой и болезненный. Юнхо сглатывает подступившие к горлу слёзы. Сан молча раскрывает руки, приглашая в объятия, и от этого крохотного жеста всё раздражение превращается в жалящую сердце боль. Юнхо падает вперёд, вспоминая то время, когда они жили вдвоём с Саном, вспоминает те дни, когда у них не было никого, кроме друг друга. То время, которое, как надеялся Юнхо, никогда больше не наступит. Сан пахнет привычно и по-родному. Лапшой, которую он украл у Уёна на прошлой неделе, и совсем чуть-чуть духами Сонхва. Сладкими, свежими. Горячие объятия обволакивают, но не дарят утешение, и Юнхо ненавидит сам себя за то, что заставляет кого-то беспокоиться до такой степени. Это неважно — он неважный, даже если у него нет видимых причин так думать. Он успешный и талантливый, многие знают его, как идеального парня, но никто — никто — не знает, что прячется за красивой картинкой и ярким фасадом. Это бесконечное чувство усталости и одиночества, когда вокруг десятки, сотни и тысячи людей, но нет одного-единственного якоря. И за это чувство Юнхо себя тоже ненавидит. — Ты справишься, — Сан поглаживает Юнхо по волосам и шее. — Ты не любишь, когда так говорят, но ты правда справишься, Юнхо-я. Он… справится. Может, тогда, когда август перепутается с мартом, или когда птицы, которые всегда улетают на юг, останутся вдруг зимовать. Или, быть может, когда луна будет настолько близко, что все океаны выйдут из берегов. Да, Юнхо обязательно справится. Он задыхается, прижатый тёплой сановской рукой, он проваливается куда-то вглубь своих страхов, сомнений и упрёков, он подходит к краю — снова, — чтобы никто не увидел его таким. Беспомощным. Слабым. — Я принесу воды. Свесив голову и закрыв уши руками, Юнхо сжимается в комок, а затем кивает. Ему всего лишь нужно закрыть дверь на защёлку, чтобы как минимум до утра никто не тревожил его. Но ноги не слушаются. Юнхо немного пружинит на кровати, когда встаёт Сан, и всё, на что его хватает, — это сгорбиться ещё сильнее, спрятавшись. Он слабый и жалкий, и его попытки взять себя в руки выглядят совершенно нелепо на фоне того, что у него нет возможности остановиться хотя бы на мгновение, чтобы оценить свои шансы на успокоение. Никаких. Дверь снова тихо щёлкает. Кровать снова прогибается, на плечи снова опускается жар, и если до этого Юнхо ещё верил, что ему удастся избежать ненужных перипетий, то сейчас, когда он, даже не поднимая глаз, может с точностью сказать, что обнимает его вовсе не Сан, Юнхо превращается в сплошной комок из нервов и огорчений. Он не справится. Объятия буквально медвежьи. В нос медленно просачивается запах, тоже слишком хорошо понятный и родной — последний парфюм от спонсора, горький кофе и краска после недавнего ремонта в студии. Минги всё ещё пахнет домом, даже если дома у Юнхо давным-давно нет. Место, в которое он приезжает к родителям, уже не кажется безопасным, их квартира с Ёсаном — не более чем временное жилище, куда порой возвращаться не хочется даже после тяжёлых трудовых будней. Тут нет тепла, нет оплота спокойствия, нет того, что бы заземляло, кроме бесконечного чувства вины и одиночества. Но Минги всё ещё несёт в себе крохи надежды на то, что когда-нибудь что-то всенепременно наладится. Потому что это Минги, ему хочется верить, и он как никто знает, что бывает, когда тьма съедает душу подчистую. Лучше других — его личный источник дофамина, от ощущения которого рядом лезть на стену хочется ещё больше. Юнхо обещал быть сильным и беречь их. — Погода сегодня паршивая. Минги кладёт свою большую, широкую ладонь на макушку Юнхо и пропускает пальцы через волосы, чтобы после этого пройтись ногтями по коже. Юнхо ёжится от его тепла и касаний, но жмётся теснее, стараясь скрыть дрожь тела. Мурашки перетекают от затылка к плечам и предплечьям, растворяясь на подушечках пальцев. — Я принёс воды, — добавляет Минги. — Будешь? Юнхо качает головой отрицательно. Если Минги сейчас не уйдёт, то Юнхо взорвётся, словно переполненное кровью лёгкое. — Я в порядке, — шепчет Юнхо. Голос не слушается, звучит дешёвой ложью и треском самообладания, выдаёт эмоции до самого дна, где всякая гадость пирует на остатках сознания. — Уходи. Я сам справлюсь со своими проблемами. Он делает больно. Так чертовски больно — уверен, — потому что Минги всегда был слаб к нему такому. Да и вообще, наверное, любому, потому что это всё ещё тот Минги, который любит до последнего издыхания, даже если саму любовь можно поставить под жирный вопрос. Была ли? Давно ли? Если была, кончилась, или до сих пор теплится где-то в аортах? — Как-то раз ты уже просил уйти меня, и я послушался, — Минги обнимает за плечи крепче. — Но теперь я стал старше, сильнее и вешу сейчас больше тебя, так что ты не сможешь меня заставить. — Минги. Юнхо наконец выпутывается из объятий. Впервые за три дня видит Минги так близко — с этими чуть отросшими волосами и без дурацких очков с отсутствующими стёклами, с пересушенными губами и наклейками в виде звёздочек на прыщах. От вида его такого мягкого и доступного сердце снова заходится в жалящей боли — с ещё большим сожалением по ухабам из тревоги, неуверенности и горечи. К горлу подступает ком — снова, — Юнхо не в силах даже просто-напросто закрыть глаза, когда тёмный и влажный взгляд нацелен на выпотрошенную изнанку. Минги не просто смотрит. Минги видит. И знает. — Я не хочу ни с кем разговаривать, — глаза щипет. — Уходи. Пожалуйста. По нервам ударяет отбойным молотком. Дыхание обрывается, стоит взгляду Минги потемнеть, а челюсти сжаться. Юнхо отлично понимает, что это значит, и он готов к этому, пусть и не хочет никогда злить Минги намеренно. А Минги зол. И обижен. — Значит, я буду молчать. Он скрещивает руки на груди и облокачивается на стену позади себя, буравит Юнхо пристально, будто тот самый настоящий преступник. Пожалуйста, не смотри на меня так. — Жаль, что ты не доверяешь мне. Осуждение топит и обезоруживает. Фраза зеркальная, ударяет под дых, возвращая в прошлое — в то далёкое, когда перепуганный собственными страхами Минги стоял посреди их общей гостиной и рассказывал о том, что берёт перерыв. Далеко, но болит иногда пуще прежнего. В тот вечер Юнхо сказал что-то подобное, но только сейчас он осознаёт, насколько больно эти слова могут резануть по сердцу. Истосковавшемуся по теплу и искренности, жадному до элементарного понимания, что Юнхо, вообще-то, тоже живой. — Я доверяю, — шепчет он, ощущая, как по щеке полосится слеза. — Просто… это ни к чему. — Ни к чему что, Юно? Показывать свои переживания? Дать понять, что тебе нужна помощь? Ты знаешь, чем это чревато, не хуже меня, и всё равно делаешь по-своему. — Потому что со мной всё нормально, — давит Юнхо вновь, и раздражение вспыхивает по-былому, вытесняя усталость. — Я хочу побыть один. — Нет. Жёстко, по-живому. Юнхо, кажется, даже вздрагивает от того, насколько безаппеляционно звучит голос Минги. Всегда мягкий и бархатный, обтекающий все неровности и шероховатости сейчас он звучит острее самых хрупких осколков стекла. До скрипа мышц и вен. Беспомощность чувствуется ещё ярче, когда Минги, упираясь руками в колени, приближается к лицу Юнхо и, смотря прямо в глаза, повторяет: — Я сказал нет. Никогда так твёрдо. Никогда настолько резко по отношению к Юнхо — даже в те моменты, когда они ругались друг на друга, чуть ли не доходя до драки. Часто спрашивая мнение или ища поддержку, но никогда с такой агрессией. Отчаянно и грубо. Взгляд затуманивается. Юнхо запрокидывает голову, не позволяя горьким слезам скатываться по лицу, прячась вновь от всех и от себя самого, уходя от проникновенного взгляда, свежующего кишки своей остротой. Недостойный. Нестоящий. Ничтожный. Бездарный. Так, кажется, пишут про Юнхо в соцсетях. Что бы он ни сделал, этого всегда будет недостаточно. — Юно, пожалуйста, — Минги оказывается близко — снова. — Ты не один, — он обхватывает щёки Юнхо ладонями, а затем легко встряхивает, вынуждая смотреть на себя. — И я не хочу тебя потерять. Юнхо закрывает глаза. С подбородка капают слёзы — едкие, мерзкие, те, от которых губы трясутся, а внутренности пронизывает озноб. Руки Минги горячее стакана с чаем холодной зимой, его прерывистое дыхание касается подбородка и губ, его тепло такое настоящее и перманентное, что рыдать хочется навзрыд только потому, что кто-то рядом с Юнхо таким теплом обладает. — Ты обещал мне. Обещал, что мы будем счастливы. Давит лбом на лоб. Дотрагивается кончиком носа до щеки, дышит шумно, от его ладоней исходит дрожь — ощутимая, колкая. Когда-то давно так же близко, когда-то давно не менее трепетно, чем сейчас. — Мы повзрослели, и мир уже не будет прежним, Минги-я, — глотая слёзы и давясь всхлипом, кое-как отвечает Юнхо. — К чёрту, — судорожно, до невыносимого огня на скулах. — К чёрту это, ты всё ещё мой мир, Юно-я. Мой мир, моя юность. Юнхо поджимает губы, когда терпеть больше не остаётся сил. Вся боль выходит медленно, по каплям, оставляет мокрые полосы на щеках и тёмные пятна на пижаме, сжигает нити нейронов за собой, словно мосты, спешит всё быстрее, будто живая. Будто понимает, что здесь ей не место и что с ней тут научат справляться. Поцелуй — мимолётное касание — жалит оранжевым пламенем. Совсем крохотный, несмелый, нелепый в каждой своей причине, но Юнхо впервые за долгое время плевать. Хотя бы сейчас, хотя бы на миг почувствовать вкус свободы, который никогда не ощущался так прекрасно, как здесь и теперь. Пусть на секунду. Пусть его сознание потом его засмеёт за эту чушь, пусть. Завтра всё по-новой, свежий цикл из работы, изнеможения и безнадёжности, сейчас — мизерная искорка счастья, из которой потом, возможно, разгорится самый настоящий пожар. Может быть когда-нибудь. А как иначе? — Минги, — Юнхо обхватывает Минги поперёк груди, обнимая. — Мне страшно. Выскальзывает, как уж из-под камня. Жжёт язык и колет в темечко. — Я знаю. Надёжный и безопасный, не таящий и честный, ранимый. Стал совсем другим, когда обстоятельства были против, вернулся иным — тем, на кого положиться теперь действительно хочется. — Ты станешь свободным, — выдыхает Минги. — Я обещаю тебе. Самой яркой звездой в наших жизнях, Юно. Звенит в тишине, прерываемой влажным дыханием и всхлипами. Тянет под ложечкой, когда Юнхо делает глубокий-глубокий вдох с ароматом своего личного освобождения. Убивает. Воскрешает и заставляет жить. — Я буду в порядке, Минги-я? — со свистом, пытаясь убежать от реальности и накатывающей волнами боли. Следуя безропотно туда, куда ведёт его свет — тёплый, родной, пахнущий августовским летом и новой студией. — Ты будешь, Юно, — шёпот глубокий, напрямую до оголодавшего и полного кислотной пустоты нутра. — Ты будешь. Поверить в невозможное, взлететь выше облаков до далёкой мечты и никогда не упасть, даже если злые языки говорят обратное. Дать себе шанс почувствовать себя нужным тогда, когда не нужен даже самому себе, обрести крошечную возможность найти выход из самой непроглядной тьмы и не оступиться. Пойти наперекор себе и стать счастливым как тогда, когда мир вокруг был проще, а сердца чище. В разгар их юности — беспечной и вдохновляющей.