Поглотить или быть поглощённым

В ушах нещадно звенит, отбивая лихорадочный ритм по ушным перепонкам, голова взрывается тонной мешающихся друг с другом мыслей, в горле сформировался непонятный, омерзительный комок из не выраженных чувств, а перед глазами мельтешит единственная картинка: грязный бетонный пол, на котором валяются куски разбитого камня, слой пыли, обломки так и не улетевшего самолета, и человеческая бледная рука, выглядывающая из под тех. Рука — беспомощная и заляпанная в собственной крови. Гоголь чувствует, что не может больше терпеть, но упорно продолжает всматриваться в чужую оторванную конечность, словно это как-то поможет, и ход времени резко поменяется: оно вернётся обратно, давая шанс всё исправить потерянному сердцу. Плотная пелена, окутав, раздирает грудную клетку метаниями — это слепая надежда, и по-детски наивная вера в лучшее. «Ты же и сам хотел убить Федора, я прав, Гоголь?» Николай заторможено моргает, когда холодный ветер обдувает его лицо, заставляя длинные пряди белых волос приклеиться ко лбу и ресницам: зубы невольно сцепляются от мерзкого голоса Дазая, что будто наждачкой проходится по коже, и шлифует её вместо дерева, делая отнюдь не ровной, а разодранной до кости. — Да. Совершенно верно... Тоесть нет, — Сухо и надломлено ответил тогда он, пустым взглядом все ещё пронизывая руку Достоевского, — хотя, ты прав, но после встречи с ним моя жизнь изменилась..— Чужие пальцы покрывает неровным шероховатым слоем бинт, что стал изрядно потрёпанным за такой короткий срок. Собственные пальцы непроизвольно подрагивают и сжимаются крепче — мужчина подносит не функционирующую верхнюю конечность к лицу, и еле касается губами безвольно опавшей кисти. Обволакивающая её кожа еще теплая и до боли обжигает плоть — она могла бы сжаться на его подбородке, после мягко огладить щеку или зарыться в волосы, сжав те, почти нежно гладя, и Гоголь видит это словно наяву. Словно иллюзию, проявившуюся в больном мозгу в виде объятых мозолями подушечек пальцев. — Федор был прав.. Он отходит в сторону, недолго пересекая протоптанную измученную площадь вокруг тюрьмы Мерсо, и останавливается перед огромным обломком самолёта. Блондин сглатывает и, присев, аккуратно кладет чужую руку на чистое, каким-то чудом не тронутое, место, чтобы после продолжить: — Я сражался, чтобы забыться. — Слова тут же произносятся совсем иным голосом, но приятным, хрипловатым и с русским акцентом, который ощущается отдалено где-то на задворках сознания, словно редкие капли, падающие из полузакрытого крана на кухне. — Я так хотел думать...— Добавляет он в мыслях, уже начиная отчетливо слышать справа от себя звуки соленых вод, нещадно бьющихся о края берега: они заставляют содрогаться от своей низкой температуры и щипать раны из-за состава точно так же как некогда живой Достоевский. Вспоминая его глаза, он будто в очередной раз глотал дорогие камни — аметисты, что, разбиваясь на осколки, окромляли рот солёной кровью и воспалённой горечью прожитых моментов. Разбежавшись, прыгну со скалы, Вот я был и вот меня не стало, И когда об этом вдруг узнаешь ты, Тогда поймёшь, кого ты потерял... Блондин молча поднимается и сжимает ладони в кулаки, продавливая ногтями кожу, он глотал эту самую пропитанную нефтью и отходами водную пену, словно какой-то больной эпилепсией. Мужчина напрочь не хотел оборачиваться, желая погрузиться свои воспоминания сильнее, чтобы ощутить в очередной раз желанную эйфорию и легкость, чтобы уйти из безжалостной, горькой реальности. Говорят, что перед тем как умереть, человек видит всю прожитую им жизнь, но Николай же сейчас находился далеко от смерти и видел совсем иную фотоплёнку, полную разноцветных картинок, которая стремительно проносилась перед глазами, изредка останавливаясь на особенно ярких воспоминаниях. Мягкие губы то кусают, то мягко целуют бледную кожу, заставляя носителя рефлекторно выгибаться и поддаваться на встречу в попытке стать еще ближе. Дразнящие губы ухмыляются и встречаются с другим ртом, напористо целуя тот: они отвечают с тем же голодом, остервенело вгрызаясь в желанную плоть. — Жадный, — произносит с едва слышимым упрёком в голосе Достоевский, когда отстраняется от блондина и снова опускается к его телу, обжигая грудь горячим дыханием, он толкается вперед бедрами, от чего Гоголь стонет и цепляется за чужую спину пальцами, ощущая вспышку удовольствия, когда член внутри снова и снова пронзает чувствительный комок. — Я не виноват. — Отвечает Николай, еле собрав разъезжающиеся, словно собственные липкие ноги по ледяным простыням, мысли в кучу и быстро моргает после того, как капля пота скатывается по волосам вниз, и попадает ему прямо в правый глаз. Он тихо шипит из-за вызванного раздражения. Перед ним мелькает лицо Федора — в расширенных черных зрачках глаз которого блестит огонек, что разобрать сейчас оказывается довольно сложной задачей для партнёра. Но в следующую секунду уже думать не приходится, потому что контрастно холодная грубоватая ладонь хватает Гоголя за возбужденный член и начинает двигаться в такт толчкам, происходившим парой сантиметров ниже. — Федор...! — Блондин охает и, содрогнувшись, тут же ищет чужую свободную руку, а когда находит, то лихорадочным движением накрывает её собственной, издавая новую порцию несдержанных громких стонов, переполненных наслаждением. Он осознает, что все это время был с зажмуренными глазами, почему сразу же распахивает, натыкаясь холодный аметист, в коем виднелись всполохи удовлетворения и сладострастия. Он осознает, что начал задыхаться из-за замеченного невнимательным рассеянным взглядом. — Ника...— Грудную клетку приятно жжет и обливает, пальцы скребут по чужой руке, а вены, находящиеся внутри под толстым слоем тканей, кажется, набухают от едва сдерживаемого взрыва наслаждения. — Я... Хах, скоро.. Голос Достоевского, словно смола, которую в очередной раз разливают вязкой субстанцией по другому мужчине, а его длинные пальцы задевают головку ровно так, чтобы заставить Николая кончить, вскрикнув. Он пачкает спермой ладонь брюнета, крупно дрожа и сжимаясь, когда чужой пенис продолжает слишком ощутимо грубо трахать податливое тело расслабленного альбиноса. Длинноволосый лениво улыбается и поднимает ослабелую ладонь, дабы огладить ею такое же холодное, но сильное бедро, а после севшим голосом прошептать: — Ну же...— Зубы непроизвольно кусают внутреннюю сторону щек, когда чужое освобождение заполняет его нутро буквально до краев, а Федор едва ли не падает на Гоголя, сдерживаясь исключительно благодаря рукам, что хватают последние частички сил. Николай успевает привстать на локтях, пока тот не слез, и коротко соприкасается с мужскими пересохшими губами своими, счастливо улыбаясь. Он впервые за долгое время заставил его по настоящему улыбнуться и испытать такое редкое понятие как:"счастье", что может показаться удивительным для тех, кто знает Гоголя исключительно террористом и хладнокровным расчётливым психопатом. Николай думал так же, но увидев этого русского, что был демоном во плоти, неосознанно запустил где-то внутри себя механизм, запрограммированный простым, но, порой, сложно произносимым словом: "любовь." Федор стал его новой опорой и незамысловатым символом свободы, без которого мужчина потерял смысл жизни, что сейчас обрезанной нитью волочился следом за ним, потерявший на век связь с мирозданием. В голове, уже постепенно ускользая и растворяясь, проносится ещё пара последних вагонов, заполненных прошлым, в коих Достоевский обнимает его со спины с несвойственной нежностью водя руками по плечам. Обволакивает губами стоящий член, красиво двигая головой и усмехаясь взглядом, отстраняется, облизывая блестящий из-за смазки рот. Тихо стонет на нём и под ним, до невозможности красиво хмуря свои черные тонкие брови; трахает Николая пальцами, пока тот сидит у него на коленях прямо в рабочем кабинете, и шепчет на ухо слова, что с удивительной правильностью и точностью давят на нервные окончания, заставляя мужчину разваливаться на части без какой-либо возможности на восстановление. Подпирает кулаком щеку и внимательно наблюдает за следующим ходом Гоголя в карточной игре, пряча лукавую улыбку; постукивает от нетерпения свободной рукой по поверхности стола. Собственное дыхание тяжелеет, и длинноволосый нервно проходится языком по губам, вновь погружаясь в бессознательную часть головы. В один момент всё разом прекращается, омывая яркой вспышкой белого света, на фоне которой возникает Достоевский, что пронизывает его своим холодным взором и молвит единственное: — Не ищи меня. — На мраморном лице ни капли живости — полное отсутствие эмоций. Брюнет отворачивается и начинает медленно уходить, стремительно превращаясь в сгоревший пепел, неприятно липнущий к легким ядовитой плёнкой: Гоголь распахивает глаза в попытке осознать — реальность ли это или бессовестно ранящий обман. Он тут же беспомощно тянет к нему руку, словно утопающий, и пытается ухватиться в последний момент за чужую одежду, а когда всё-таки получается крепко вцепиться в рукав белой рубашки, то Достоевский мягко отстраняется и дарит мужчине последнюю лёгкую улыбку: — Полно, Гоголь, приди, наконец, в себя. После произнесенных коротких, но в тоже время и таких нужных слов, Николай возвращается во временную петлю, несколько секунд глядит на оторванную руку, лежащую на земле, и поворачивается назад: абсолютная пустота и оглушающая тишина. Одинокая разрушенная тюрьма Мерсо являлась единственным нынешним спутником страдающего и полностью потерявшегося человека, что в нормальном состоянии Гоголя бы напрягло, ведь врагов сейчас стало в несколько раз больше, увеличивая все риски быть пойманным. Но Николай не ощущал потребность бежать, даже наоборот — он хотел сдаться. Сейчас весь мир превратился в ненужную оболочку, оставив за собственным пределами лишь одну опустелую душу. Блондин молча поправляет свой цилиндр, буквально натягивая тот на глаза: казалось, что прошли не часы, а всего-лишь несколько секунд, ведь с Достоевским такой длинный срок уменьшался тысячекратно переставая быть значимым, даже чертовой вечности для них будет мало. Мира мало. Николаю хочется кричать, разрывая глотку, но он улыбается, мучительно медленно растягивая губы: — Прощай, Федор. — Горькие слова с нежеланием вырываются из его губ и, моментами обрываясь, летят на пол, практически бесшумно ложась рядом с таким же разбитым сердцем.