Вечная печаль

      Сблизившись с Сигмой, Дазай больше не мог от него отделаться. Но не то чтобы у него имелась подобная цель. Сигма немного раздражал излишним дружелюбием, но злости не вызывал. После вчерашнего откровенного разговора Сигма стал держаться ближе к Дазаю, больше не боясь с ним заговорить. Он спрашивал, как дела, предлагал обсудить погоду, задавал много вопросов о жизни в Японии и просто постоянно маячил где-то поблизости.       С одной стороны, Дазай слишком привык держаться от других людей обособленно, но, с другой стороны, внимание Сигмы даже было ему приятно. Новообретенный друг словно не замечал, что с Дазаем что-то не так, не видел в нем ни угрозы, ни сумасшедшего суицидника. И, в отличии от Чуи, не пытался спорить и доказывать свое превосходство.       Сигма также совершенно бескорыстно предложил помочь Дазаю с учебой. От помощи Дазай, впрочем, отказался, потому что смысла учиться не видел, но был поражен тому, что Сигма, как оказалось, выучил всю школьную программу за три года. После аварии он забыл не только семью и прошлую жизнь, но и все прочее, что успело появиться в его голове за тринадцать лет жизни, включая знания, полученные в школе. Этим оставалось только восторгаться. Однако Сигма ничего выдающегося в собственных заслугах не видел, постоянно считая себя недостаточно хорошим.       Дазай, будь он чуточку добрее, попытался бы убедить его в том, что это заблуждение, но Дазай добрым не был. Он не сделал для Сигмы ничего хорошего, но и плохого, справедливости ради, тоже не делал. Хотя, однажды, он все же заступился за него.       Произошло это в столовой во время завтрака. В тот день давали кофе. Точнее, это была какая-то странная мутная горьковато-сладкая жидкость, притрагиваться к которой Дазай отказался. Но все остальные не имели к подозрительному напитку никаких претензий. Кажется, он им даже нравился. Гоголь выпил содержимое своего стакана сразу, как только сел за стол. После этого он попытался отнять стакан у Сигмы, сказав:       — В три годика нельзя пить кофе!       Гоголь и Сигма сидели напротив Дазая, но это не помешало ему перегнуться через стол и ловко схватить Гоголя за косу, потянув на себя.       — Ты же в курсе, что шутка, сказанная дважды, перестает быть смешной? — как бы невзначай поинтересовался Дазай, но его взгляд был полон серьезности.       Гоголь скривил лицо и высунул язык. Кажется, кривляния были его единственным аргументом. Однако стакан у Сигмы он больше не пытался забрать, и Дазай остался доволен. После, когда они выходили из столовой, Сигма дождался, когда Гоголь оставит их наедине и, подойдя к Дазаю, прошептал ему на ухо:       — Спасибо большое.       — О чем ты? — якобы не понял Дазай.       Сигма покраснел, засмущавшись, но так и не объяснил свою благодарность.       Раньше Дазай никогда не замечал, что делать добрые дела может быть приятно. Наверное, это потому, что он их не делал. Ода как-то пытался намекнуть, что Дазаю стоит поискать себя в добрых поступках, а не в насилии и саморазрушении, но тогда Дазай отнесся к его предложению скептически. Но теперь он, кажется, понял, что имел в виду Ода.       Впрочем, постоянно выручать Сигму Дазай не собирался. Он склонялся к тому, что тот сам должен научиться отстаивать свою позицию и бороться с вещами, которые ему неугодны. После того, как вчера Сигма попытался спорить с математичкой, Дазай был твердо убежден, что на подобное он способен. Ему просто нужно было время и больше уверенности в себе.       Дружба (точнее, пока еще, всего лишь относительно неплохие отношения) с Сигмой дали Дазаю некоторые преимущества. Например, возможность списывать домашние задания. Самостоятельно Дазай выполнять их не собирался, потому что не видел в этом смысла, а еще было лень. Он пользовался лояльностью учителей к своей персоне, но даже если они не проявляли ее, Дазаю было совершенно плевать на замечания и плохие оценки. А вот Сигма, опасающийся этого чрезмерно сильно, почему-то сам настоял, чтобы Дазай списывал у него домашнюю работу. Дазай даже согласился, но только тогда, когда ему было не в тягость.       Куда более ценным преимуществом дружбы с Сигмой стала информация. Сигма отвечал на вопросы, которые Дазай ему задавал. Таким образом он выяснил достаточно много всего о семье Гоголя. Его родители промышляли незаконной деятельностью. Отец нелегально вылавливал крабов, которых в этих местах было огромное множество, но ловить их без государственной лицензии запрещалось. Мать этих самых крабов продавала на рынке в соседнем городе, где население было в несколько раз больше. Бизнес неплохо их обеспечивал.       Жили Гоголи, как оказалось, в той же части города, где располагался дом Оды, только чуть дальше от побережья. Дазай запомнил адрес и как-то вечером прогулялся к их дому. По меркам города это был самый настоящий дворец. Но, по факту, это был просто двухэтажный коттедж.       Сигма также иногда рассказывал Дазаю про учителей и детей из других классов, с которыми он был знаком, но это Дазая не особо интересовало. Куда больше ему хотелось узнать что-нибудь про Достоевского, но о нем Сигма почему-то отказывался говорить. Дазай подозревал, что он что-то знает, но гарантировать это на сто процентов не мог. Единственное, что ему удалось вытащить из Сигмы, так это то, что отец Федора священник (это он знал и раньше), а мать никогда не появляется на людях и, вроде как, чем-то больна.       В общении с самим Достоевским Дазай успехов не достиг. За четыре дня они обмолвились всего парой фраз. Дазай мог бы попытать удачу, но пока не решался, желая предварительно прощупать почву. Он строил теории и догадки о том, что же с Федором не так и… Как же его это напрягало!       Дазай злился на самого себя, потому что не мог логически объяснить свой интерес к Достоевскому. Сперва он оправдывал себя скукой, но после начал подозревать, что дело не только в ней. От скуки Дазай ходил в школу и болтал с Сигмой, а вот у его интереса к Федору была какая-то более глубокая природа.       Чем-то это было похоже на ситуации, когда Дазай разведывал информацию о врагах портовой мафии. Заниматься подобным ему всегда нравилось, внутри сразу вспыхивал сильный азарт, и жизнь переставала казаться столь невыносимой. Но все же тогда это была работа, теперь же никто не заставлял его ничего делать, но Дазаю все равно хотелось узнать. Возможно потому, что, однажды посмотрев в глаза Достоевского, он увидел там такого же потерянного человека, как и он сам. Либо же причина крылась в чем-то ином.       Дазай смирился с этим, решив, что пока его интерес не приобрел какую-то откровенно нездоровую форму, он может позволить себе развлечься таким образом. Впрочем, если форма когда-нибудь станет нездоровой, Дазай вряд ли откажется. Его всегда манили ненормальные развлечения.       Первую попытку узнать хоть что-нибудь Дазай предпринял в четверг. Надо полагать, именно тогда его любопытство и начало медленно, но верно, превращаться в нездоровое помешательство.       В четверг Сигма в школу не пришел. Если верить Гоголю, он неважно себя чувствовал. К слову, это было похоже на правду, учитывая то, что вчера учитель физкультуры вновь заставил Сигму бегать вокруг стадиона. Погода вполне себе располагала к простуде.       Без Сигмы в школе было откровенно уныло, но скука сполна окупилась после уроков. Дазай задержался, потому что опять курил в туалете. Гоголь и Достоевский ушли. И Дазай бы оставил размышления о Федоре до следующего дня, если бы случайно не увидел в окне, как он вместе с Николаем идет куда-то. Это показалось странным. Пусть Гоголь и сказал, что Достоевский — его лучший друг (а может и не только друг), единственным подтверждением их «дружбы» оставалось только то, что Гоголь иногда приставал к Федору со своими идиотскими приколами, а тот приказывал ему отстать от него одним только взглядом.       Видя, что его одноклассники вместе куда-то идут, Дазай додумался до чего-то очевидного и гениального одновременно. Нужно проследить за ними! Потушив недокуренную сигарету о подоконник, Дазай поспешил выбежать на улицу.       Он знал, как надо следить за людьми, чтобы его не заметили, поэтому никакой тревоги не испытывал, лишь предвкушение. Подслушать Гоголя и Достоевского Дазай, к сожалению, не мог, но ему хватало и того, что он идет по их следу.       Дазай не удивился, когда они остановились возле одного из домов на улице, заканчивающейся лесом, в котором находилась церковь. Скорее всего, Достоевский жил в этой пятиэтажке, а Гоголь проводил его. Логично, что священник живет недалеко от своего рабочего места, если церковь, конечно, можно так охарактеризовать.       Гоголь подошел ближе к Достоевскому и положил руки ему на плечи. Николай имел привычку делать так со всеми, но Дазай не припоминал, чтобы Николай трогал Федора, пока они были в школе. Но смутило его не это, а то, что Достоевский не сопротивлялся.       Прячась в кустах, на которых пока еще была листва, Дазай подобрался ближе. Он замер, почти перестав дышать, и прислушался. Но, как на зло, разговаривать те, за кем он следил, перестали. Гоголь потянулся рукой к лицу Достоевского и кончиками пальцев заправил челку за ухо. Федор все еще не сопротивлялся. А потом…       Дазаю потребовалось моргнуть несколько раз, чтобы убедиться, что ему не привиделось.       Гоголь наклонился к Достоевскому и поцеловал его. Не в губы, в щеку, но очень близко к губам.       Дазай закрыл глаза и открыл их вновь.       Сперва ничего не происходило, после Достоевский посмотрел куда-то в сторону леса и резко оттолкнул Гоголя, сказав:       — Я говорил тебе не делать так.       Его голос звучал ровно, но Дазай слишком хорошо понимал людей, чтобы почувствовать в интонации отголоски страха.       Федор поспешил скрыться в подъезде, а Гоголь довольно улыбнулся и вприпрыжку отправился туда, откуда они только что пришли. У Дазая имелся отличный шанс застать Николая врасплох и, прижав его к стенке, заставить рассказать о том, что, черт возьми, это только что было. Однако свой шанс Дазай упустил. Не потому, что был шокирован. Шокировать его было почти невозможно. Просто решил, что не трогать Гоголя — более рациональный подход.       Во-первых, запугать Николая вряд ли получится, а, во-вторых, Дазай теперь был у него не на самом хорошем счету. Скорее всего Гоголь, ревновал Сигму к нему. Дазай это заметил сразу же, как только они начали более тесно общаться.       Еще какое-то время Дазай просидел в кустах, после чего пошел домой. Но в сам дом заходить не стал. Пройдя мимо, он оказался на пляже. Холодный морской ветер дул в лицо, волны разбивались о берег. Где-то вдали маячил силуэт выброшенного на мель корабля.       Дазай застегнул плащ на все пуговицы и подошел ближе к воде. Ему необходимо было подумать. Шум прибоя отлично этому способствовал.       Поцелуй Гоголя и Достоевского мог ничего не значить хотя бы потому, что Гоголь — это Гоголь. Он постоянно совершал какие-нибудь нелепые поступки, совершенно не заботясь о мнении окружающих. Поцеловать другого человека просто потому, что захотелось, было вполне в духе Николая. Но вот почему Достоевский позволил этому случиться?       Дазай глубоко вздохнул и повернулся лицом к ветру, надеясь, что это поможет ему собраться с мыслями. Дазай с детства был умнее окружающих, он хорошо понимал людей, умел ими манипулировать, но имелось в жизни нечто, что понять ему, кажется, было не суждено — любовь. Нет, в теории, Дазай знал, как все работает, но в действительности у него не получалось осознать, почему один человек вдруг может захотеть быть с другим.       Сам он никогда ничего такого не испытывал. Хотя опыт у Дазая имелся. За несколько месяцев до вынужденной ссылки в Россию он поспорил с Чуей о том, что у него получится завоевать внимание девушки, которая часто захаживала в клуб игровых автоматов. У Дазая получилось. Он даже переспал с этой девушкой. Это был его первый сексуальный опыт, впрочем, оставивший Дазая совершенно равнодушным. Он не почувствовал ничего, кроме желания закончить, как можно скорее. Для реализации физиологических потребностей вполне хватало правой руки, а каких-либо эмоций от связи с живым человеком Дазай не испытывал. Во всей этой ситуации самым приятным было то, что Чуя, проиграв в споре, потом неделю ходил без своей излюбленной шляпы.       Дазай подозревал, что отсутствие интереса к романтическим отношениям имеет то же происхождение, что и тяга к самоубийству. С Дазаем просто что-то было не так — этим все и объяснялось.       Его существованию это особо не мешало, но палки в колеса определенно вставляло. Если бы не эта особенность его личности, то Дазай, вероятно, понял бы, что происходит между Гоголем и Достоевским. Однако понять у него не вышло.       Позволяя ветру развивать свои волосы, Дазай думал о том, при каких обстоятельствах, отношения между двумя людьми все же имеют смысл. Наверное, только если эти люди действительно понимают друг друга и, если им вместе лучше, чем по отдельности. Эх, если бы Дазая только кто-то понимал, он бы, вероятно, лучше разбирался в этой теме.       Впрочем, Достоевский и Гоголь не выглядели так, словно они друг друга понимают.       Долгий мыслительный процесс привел лишь к тому, что Дазай перестал чувствовать кончики пальцев, а в горле начало першить. Еще пару минут бездумно посмотрев на заброшенный корабль, Дазай вернулся домой.       Ода встретил его вопросами о том, почему его так долго не было, на которые Дазай не счел нужным отвечать. А вот рису с курицей в кисло-сладком соусе на обед он искренне обрадовался. По сравнению с завтраками в школьной столовой, стряпня Оды казалась настоящим шедевром.       Дазай переоделся в домашнюю одежду, и они вместе сели за стол. Дазаю хотелось отдохнуть и отвлечься, но мысли все никак не покидали его голову. Ковыряясь палочками в тарелке, Дазай спросил:       — Зачем нужны отношения?       — Ты про романтические отношения? — уточнил Ода.       — Ага.       Ода задумался и отложил палочки.       — Сложно ответить. У каждого своя причина. Но если обобщать, то никто не хочет быть один.       — Я хочу, — возразил Дазай.       Ода скептически покачал головой и без осуждения, но будто зная наверняка, произнес:       — Не хочешь. Тебе так кажется, потому что ты пока не нашел своего человека.       — Моего человека? — усмехнулся Дазай, чуть было не подавившись. — Мой человек, это тот, которого я похищу и буду держать в подвале? Ну типа… я же его похитил, значит он мой.       Ода обреченно вздохнул.       Дазай, так и не получив желаемого ответа, перевел тему.       — А правда, что в России за гомосексуальную связь сжигают на костре?       К однополым отношениям Дазай всегда относился равнодушно. Для него они ничем не отличались от «традиционных» — такая же непонятная и бессмысленная ерунда. И все же он не мог не заострить внимание на том, что Гоголь и Достоевский одного пола.       — К счастью, пока нет, — горько улыбнулся Ода, — но здесь такое порицается. А почему ты спрашиваешь?       — Да так, — пожал плечами Дазай.       Он поднялся на ноги, отнес опустевшую тарелку в раковину и был решительно настроен пойти в свою комнату. Ода его задержал.       — Дазай, если тебе нужен мой совет или просто захочешь поговорить, знай, что я всегда готов выслушать.       Дазай кивнул в знак того, что услышал, и пошел наверх. Он понимал, что теперь Ода думает, что он влюбился в кого-то из своих одноклассников. Дазая это, правда, ни капли не волновало. Пускай думает, что хочет. В любом случае, обсуждать с ним Гоголя и Достоевского Дазай не собирался.

***

      Следующий день в школе начался с сюрприза. Дазай вошел в класс позже Федора, но раньше Гоголя и Сигмы. Достоевский привычно сидел за первой партой, опустив голову вниз. Дазай сразу обратив внимание на то, что вместо белой рубашки на нем была черная водолазка, излишне хорошо подчеркивающая нездоровую худобу и острые плечи.       В смене одежды ничего необычного не было. Однако Дазай позволил себе то, что умным людям непозволительно — судить по себе. Так сложилось, что он терпеть не мог одежду с горлом. Ему казалось, что она его душит (но задушить, к огромному сожалению, не может). Дазаю правда приходилось постоянно обманывать шею бинтами, потому что неудачная попытка вскрыть сонную артерию оставила на коже уродливый шрам, но бинты — это другое. Водолазку с горлом он бы ни за что не надел. А вот Достоевский надел, и Дазай допускал мысль о том, что он может что-то скрывать под высоким воротником.       Когда в кабинет вошли Гоголь и Сигма (видимо выздоровевший), Достоевский на долю секунды поднял голову. У него была разбита нижняя губа. Не сильно, но кровоподтек все равно слишком сильно бросался в глаза на фоне белой кожи.       Сигма тоже это заметил. Бросив сумку возле своего места, он подошел к Достоевскому и обеспокоенно спросил:       — Федь, что-то случилось?       Гоголь тут же дернул его за рукав и оттянул назад, предупреждая, что Достоевского лучше не трогать. Сам он на Федора никакого внимания не обращал. Оно досталось Дазаю.       Николай приземлился на свободное место рядом с ним и, приблизившись чуть ли не вплотную, поинтересовался:       — Знаешь про заброшенный корабль?       — Ага, я живу недалеко, — ответил Дазай, удивляясь, с чего вдруг Гоголь перестал на него злиться из-за дружбы с Сигмой.       — Ты живешь на корабле? Круто!       Дазай закатил глаза.       — Ну короче, — продолжил Гоголь, — у меня завтра лодка будет, и мы с Сигмой поплывем туда. Хочешь с нами?       После всех часов, что Дазай провел, изучая заброшенный корабль с берега, предложение даже казалось заманчивым. И совершенно безумным, что делало его еще более заманчивым. Однако Дазай ничего не ответил.       — Завтра в десять утра на пристани. Приходи, если не зассал, — улыбнулся Гоголь, подмигнув.       Неожиданно к ним повернулся Достоевский, сказав:       — Вам всем лучше не делать этого.       Он казался совершенно равнодушным, но сам факт, что Федор вдруг одарил их своим вниманием, говорил о том, что ему, быть может, не все равно.       — Почему? — не понял Гоголь.       — Это опасно. Умереть можно, — произнес Достоевский с некоторым ехидством.       — Я приду! — радостно воскликнул Дазай, услышав про смерть.       — Умереть так — это грех? Или не грех? — задумчиво протянул Гоголь, подперев щеку рукой.       — Это глупость, — отрезал Достоевский.       И больше ничего примечательного не происходило. Прозвенел звонок, начался урок, потом этот урок закончился, и за ним последовал другой.       На протяжении всего дня Дазай продолжал думать о том, что увидел вчера, и продолжал злиться, ведь по-прежнему не находил ответов. Теперь, благодаря разбитой губе Достоевского, все стало еще более запутанным. Но и очевидным. Вполне вероятно, отец Федора увидел, как они с Гоголем целовались, и ударил его за это. Все, разгадка найдена! Только вот, Дазай подозревал, что не все так просто.       Под конец дня он изрядно утомился от собственных мыслей. Как только уроки закончились, он поспешил домой. Ода обещал приготовить рамен. Но, вот незадача, на пути Дазаю встретилась классная руководительница. Она попросила его зайти в их кабинет и помыть доску, а после запереть дверь и отнести ключ на вахту. Они как раз проходили мимо нужной двери, поэтому отходных путей у Дазая не осталось.       Та самая дверь была приоткрыта. Дазай чуть было не вошел, как вдруг заметил, что в классе за последней партой сидит Достоевский. Перед ним стояла шахматная доска. Кажется, он играл сам с собой. Хотя, Федор не выглядел так, будто увлечен процессом. Он казался потерянным. Дрожащая рука, в которой он держал черную ладью, неподвижно висела над доской. Любопытно.       Дазай толкнул дверь, потом закрыл ее за собой и, делая вид, что не замечает Федора, наспех вытер доску влажной тряпкой. На темно-зеленой поверхности остались белые разводы.       — Помой тряпку, — послышался голос Достоевского.       Дазай небрежно швырнул тряпку на полку и подошел к Федору. Окинул шахматную доску беглым взглядом и быстро понял, что недооценивать Достоевского не стоит. Но и бояться его нечего.       Отодвинув соседний стул, Дазай сел рядом.       — Уроки уже закончились, — сказал он так, словно сам Федор был не в курсе. — Почему ты не идешь домой? — Дазай пристально уставился на рану на чужой губе. — Папа бьет?       Рука Достоевского, в которой он по-прежнему, сжимал фигуру, едва заметно дрогнула. Федор посмотрел Дазаю в глаза и устало спросил:       — Что тебе от меня нужно?       — Чего так грубо? — возмутился Дазай. — Может я просто поиграть хочу?       Он не уточнил, в какую именно игру.       Дазай смахнул фигуры с доски, после чего принялся расставлять их вновь. За собой он оставил право играть белыми. В конце концов, это было даже логично, ведь Дазай напал на Достоевского, которому оставалось только защищаться.       Взяв пешку, Дазай сдвинул ее на поле е4. Достоевский задумался, бросил на Дазая быстрый взгляд, словно пытаясь прочитать его мысли. Пешка Федора оказалась на поле е5. Следующим ходом Дазай переместил слона. Конь Достоевского, перепрыгнув несколько клеток, оказался на поле с6.       Дазай улыбнулся и медленно передвинул своего ферзя по диагонали. Федор ввел в игру еще одного черного коня. Дазая от победы отделял всего один ход.       Достоевский усмехнулся.       — Детский мат? Серьезно? — спросил он, убрав челку с лица.       — А я уже думал, что ты поведешься, — с наигранным разочарованием вздохнул Дазай.       Следующим ходом Дазай вместо того, чтобы победить, вернул своего ферзя на прежнюю позицию, и игра продолжилась.       Было совсем не скучно, но в какой-то момент Дазаю все равно захотелось поговорить. И начал он именно с жалоб о том, что ему скучно.       — Знаешь, здесь так уныло, совсем нечем заняться.       — Это твои проблемы, — сказал Достоевский, делая очередной ход, забравший белую пешку, почти дошедшую до противоположного края доски.       — Эх, в тебе нет ни капли сочувствия! Неужели не хочешь помочь своему новому однокласснику?       Достоевский посмотрел на Дазая, а Дазай подметил то, что, когда они остались наедине, Федор оказался более разговорчивым.       — Как именно я должен тебе помочь?       — Понимаешь ли, ты с самого первого дня показался мне крайне интересным, — честно признался Дазай. — Хочу узнать твои секретики. Думаю, будет весело!       — С чего начнешь? — улыбнулся Достоевский.       Улыбнулся?       У Дазая никогда галлюцинаций не было, но последнее время он что-то слишком часто начал подозревать их у себя. И все же улыбка Достоевского являлась реальной. Разумеется, в ней не было ни намека на доброжелательность. Федор улыбался несколько злорадно. Но красиво. Его улыбка была красивой.       Начал Дазай с раскачивания на стуле. Эту удивительную опцию школьных стульев он обнаружил пару дней назад, но обычно, когда он раскачивался, парта, стоящая сзади, упасть не давала. Теперь же парты за Дазаем не было. Впрочем, в этом план и заключался.       Сделав еще один ход, Дазай начал падать назад вместе со стулом. Вцепившись в спинку соседнего, он утянул Достоевского за собой. У Дазая имелась всего доля секунды, но он сумел ей воспользоваться. Якобы случайно, якобы пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, Дазай подцепил пальцами воротник водолазки Федора и немного оттянул его. Достоевский не заметил, что это было спланировано.       Что ж… Дазай ни на что не рассчитывал, но оказался прав. На бледной коже виднелись синяки, подозрительно напоминающие следы чьих-то пальцев.       Падать было больно. Дазай жалобно вскрикнул, когда его затылок встретился с деревянным полом. Достоевский же только рассерженно вздохнул.       — Прости-прости, — фальшиво пробормотал Дазай.       Он повернул голову, встречаясь взглядом с фиолетовой бездной глаз Достоевского. На миг Дазаю показалось, что он тонет. Тонет точно также, как когда прыгал с моста в реку. Только теперь пучина, сомкнувшаяся над головой, приближала его не к смерти, а к чему-то куда более зловещему и неизведанному.       Какое-то время они оба молча лежали на полу и просто смотрели друг на друга.       Достоевский опомнился первым. Он встал, отряхнул брюки и поставил стул на место. Дазай был не против еще немного поваляться на полу, но тоже поднялся. Этот нелепый инцидент они негласно условились не обсуждать. Вместо этого Дазай и Достоевский посмотрели на шахматную доску.       Белый король находился в безопасности, но больше не мог сделать ни единого хода, не поставив себя под удар. И ни одна черная фигура не могла его атаковать. Патовая ситуация. Можно сказать, что ничья.       Дазай вытащил из кармана ключ от кабинета, который дала ему классная руководительница, и потряс им в воздухе.       — Меня просили дверь закрыть, так что… сидеть вечно у тебя здесь не получится.       Дазай мог бы отдать ключ Достоевскому и просто уйти, но этого не произошло. А просить Федор не стал. Он собрал все фигуры в коробку и положил ее в шкаф, стоящий за рядами парт, откуда, надо полагать, взял изначально. Он направился к выходу.       Уже будучи у самой двери, Достоевский остановился и обернулся.       — Если попытаешься лезть в мою жизнь, я заставлю тебя пожалеть об этом.       Федор вновь улыбнулся той самой коварной улыбкой. Его глаза ярко сверкнули. У Дазая по спине пробежали мурашки.       — Ну что ж, попробуй, — сказал он, улыбнувшись в ответ.