Трещины

      Пенелопа разбита.       Чуть повреждена.       Чуть надломлена.       Чуть убита.       Ч у т ь.       Она на деле такая сломанная, будто изначально созданная бракованной, показывающая всем, что ей плевать на всё и вся, но нуждающаяся в объятьях и ласковых слов на ухо. Люди пользуются и бросают её, оставляя на фарфоровой поверхности бесчисленное количество царапин.       Пенелопа — ребёнок, с большими, молящими о любви, внимании и заботе, глазами, комок эмоций и непонимания, почему всё это происходит, чем она это заслужила, что она сделала не так?       Пенелопа — одинокая девочка с выпотрошенной душой, в которой зародилась жесткость и грубость, и привыкшая к тому, что в конце концов опять будет брошена, забыта, как второстепенный персонаж низкобюджетной драмы.       Пенелопа — брошенный щенок, у которого умерла мать, а чужая, единственная кормящая рука — приносит только боль. Она прячет свою боль в сжатых в кулак руках, создаёт свой образ герцогской суки старательно, выбирая из списка эмоций только те, которые не приемлет давным-давно отвергшее её общество, потому что за иные уже давно высмеяна и унижена.       Пенелопа — жуткая собственница; от антикварных платьев ломятся шкафы, блестящие драгоценности не вмещаются в шкатулки, на столах бесконечный бардак, а в сердце — запыленная пустота. Она умеет хранить вещи, как сокровища и оберегает их подобно дракону, защищающему золото, но сохранить любимых людей, увы, не может. Они уходят из её жизни тихо, вырывая с собой часть её сердца, причиняя ужасную, тупую боль.       Но она терпит.              Бунтует тихо, внутри себя, и к восемнадцати всё больше задумывается о том, чтобы сбежать куда-нибудь подальше от герцогства. Она никогда не начинает конфликт и ссору первой, лишь когда её доводят до точки кипения, она взрывается, подобно фейерверку, гневным воплем и набрасывается на обидчика с одной мыслью — сделать больно-больно-больно, чтобы больно было не только ей одной.       А после взрыва искры ярости догорают и Пенелопа глотает горькую, как горечавка, обиду и наворачивающиеся слёзы, убивает в себе эмоции, задерживая дыхание, замыкается в себе, где-то глубоко внутри мечтая, чтобы в её тёмное, отвратительно пустое убежище из скорби, отчаяния, безнадёги и страха новых потерь пришёл кто-то и выдернул оттуда, отругал за глупость и хорошенько отогрел.       Большую часть времени она проводит в комнате, на своей кровати, глазами-стекляшками смотря в потолок и слушая ту, другую, не её жизнь за окном, за высокими каменными стенами, за железными решётками ворот. Пенелопа думает, как бы было хорошо пойти сейчас и прогуляться по улице, промокнуть под дождём, либо попотеть на жаре, но что-то держит её здесь, будто к ноге прикован непомерно тяжёлый железный груз, не дающий сдвинуться хоть на миллиметр.       Она бы и хотела что-нибудь изменить, но сил нет, а мотивации и подавно. Она пуста изнутри, в её жизни нет смысла и цели, а будущее закрыто плотной дымкой белого тумана. Жить просто ради того чтобы жить? Для неё эти слова бессмысленны и обесценены пусть и недолгим, но существованием на этом свете.       Пенелопа действительно сильная,       но порой эта мнимая сила даёт       т р е щ и н у.       Тонкая паутинка из новых узоров впивается в кожу и, кажется, проникает в лёгкие, не давая продохнуть и тоска просачивается-просачивается-просачивается, в итоге ломая платину.       Пенелопа поднимает голову и её взгляд натыкается на зеркало. Отражение в нём искажается каждую секунду всё больше и больше, пугая и отталкивая. Она подходит ближе, касаясь пальцами зеркальной глади и с печалью смотря на себя. А может вот оно, отражение её души, внутренний мир, явленный ей в столь безобразном обличии? Ненависть искажает её лицо, отражение же хохочет, глумиться над ней. Секунда — и сотни сверкающих брызг летят на пол, а по запястью стекают бордовые, под цвет волос, ручейки.              Она опускает веки и не смотря, едва дыша, проводит пальцем по своей руке, поднимая ладонь всё выше, к локтю и шее. Грубые рубцы неприятно отдают тянущей болью во всем теле, и громкие крики вновь звучат глухим эхом в ушах, вселяя неосознанный страх в хрупкую, тонкую фигурку.       Узоры из дицентры, словно блёклые отголоски зимы лежат на тонкой коже, уже не украшая, а лишь коверкая грустный, померкший лик.       Тело пробивает дрожь, и ресницы начинают трепетать, словно крылышки колибри, скрывая льющиеся из травянисто-зелёных капли слёз, которые становятся прозрачными росинками, капающими на бледные ладони.       Эти т р е щ и н ы кажутся ей отвратительными, заразными, ядовитыми.       Она не в силах срастить не единожды расколотую плоть.       Чьи-то чужие руки аккуратно ложатся на плечи, стараясь унять эту дрожь, забрать всю боль и трещины, срастив все частички, склеив их чистым золотом, дабы украсить чужой образ до отметки нестерпимого обожания и благоволения.       Ей прикосновения опротивели.       Она плачет навзрыд, отталкивает от себя, хлёстко ударяя по рукам и словно в безумии шепча «не приближайся». Она хватается руками за голову и кричит; громко, дико, стараясь закрыться, защитить себя от неведомого чего-то.       Но никто не приходит.       Лишь осколки от старого зеркала расцветают на полу белоснежными лилиями, становясь частью всеобъемлющего.