бриз

      Ласковый шёпот золотисто-зелёного лета и резвый рёв мотора, совсем не позволивший себе стереть из воспоминаний топот копыт по рыхлой сухой земле и возможность впервые узреть непривыкшим измученным взглядом мерцание миллиардов золотистых бликов огромной океанской глади. Вкусить первый кусочек истинной свободы — желанной, непривычной для закалённых солдат, со времён тяжёлой юности сблизившихся в череде моментов, имевших бесчисленное множество контрастных друг другу оттенков. Белоснежная морская раковина ярко выделялась на тёмной панели управления, и позволяла одним лишь своим видом не забыть о том, насколько невинными остались мечты верного товарища, познавшего самые мрачные стороны целого мира. И насколько те мечты стали близки и собственным грёзам, претерпевшим множество значимых перемен.       Вольный морской бриз щекотал лицо и легонько застилал прищуренные глаза, а Жан стремился вперёд, к уединению только для двоих. К ночной тишине, которая медленно летящей вуалью опускалась на небольшой скромный городок. Ветер растрепал укладку, навеянную быстро развивающейся модой, но трезвый, хладнокровный разум Жана окутали совсем другие мысли. Жан легко и лишь на долю секунды отвлёкся от дороги, стоило только прочувствовать всем телом ненавязчивый запах морской соли, и завораживающую мягкость и теплоту тонких рук, крепко обвивших вокруг пояса. Ведь Армин в глубине души боялся, как в незабытом, навязчивом прошлом, потерять товарища, ставшего самым любимым и близким человеком. Жана вдруг окатило горячей дрожью от легкого и робкого касания губ, прильнувших к жилистому плечу, и оставивших на коже тихий шепот и несмелый вздох сквозь лёгкую ткань белой футболки.       Но Жан по старой солдатской привычке и не посмел бы целиком игнорировать правила безопасности, а потому пристальный взгляд прищуренных глаз был устремлён только вперёд. Словно приходилось на всех парах мчаться верхом на резвой лошади, которую по вине невнимательного наездника могли и ранить, значительно подкосив весь план сражения на поле битвы. Даже при всём желании повернуться в сторону, чтобы хоть на секунду взглянуть на прелестно красивое лицо, незримо для сосредоточенных глаз залитое алым румянцем. Посмотреть в широко распахнутые лазурные глаза, взгляд которых скользнул по изящным линиям точеного, скалистого профиля, очерченного сиянием фиолетово-алого заката. По тонким контурам лица́, тщетно сохранявшего холодную брутальность, таившую за собою почти от всего мира яркий вихрь из нежно-страстных чувств и знакомых, незыблемых тревог, предательски бушующих в едва расслабленной голове.       Длинная, ровная дорога, по обе стороны от которой мирно стояли не солдаты, а высокие деревья, ветвями и густой копною листвы роняющие длинные изящные тени. Золотисто-алое мерцание глади океана, видного вдали за изумрудной полосою деревьев, ставшего теперь уж общей мечтою наяву, медленно и верно развевающей ужасы ушедших лет. Понимание и принятие реальности относительного мира между людьми и воодушевляющей осязаемости лёгких касаний маленьких хрупких рук, нежно объявших скалистые плечи. Наивные мысли о светлом, отраженные меланхолично лёгкой улыбкой, робко тронувшей уголки губ, и ставшие для обоих новым глотком свежего воздуха.       Долгожданный зрительный контакт после непривычно спонтанной остановки у одного из открытых кинотеатров, набиравших популярность в мире, едва ли отошедшем от более серьёзных вещей, ставших для человечества вечным потрясением. На удивление абсолютная безлюдность, будто бы нарочно поджидавшая только двоих, скрытых ото всех за лохматой летней листвою, качаемой шепотом вечернего летнего ветра. Нетерпеливый поцелуй на переднем сидении автомобиля под уже закрытой жесткой крышей. Автомобиля, нежданно подаренного Жану как одному из героев человечества, отнюдь не за материальные блага в глубине души благодарному «смертнику» из кадетского корпуса, спасшему товарищей ценою собственной жизни и заоблачной, недосягаемой по своей сути, свободы. Но другой — бескорыстно подаренной свободы — вполне реальной, чтобы пережить хотя бы собственное поколение без угнетений и потрясений. Свободы смотреть друг на друга понимающими глазами, полными печали, что застыла сияющей пеленою слёз. Но при том — неиссякаемой страсти, навеянной дыханием попутного вольного ветра и каждым вздохом, горячо окатившим осязаемо дрожащую кожу, окутанную волною мурашек.       Трепетно волнующая близость и влажные ресницы, крепко сомкнутые в головокружительном и пылком поцелуе, горячо затуманившем разум. Плавное, взаимное скольжение сверху вниз пальцев, почти невесомо блуждающих от волос, небрежно спутанных в неистовом обоюдном влечении. Синхронное притяжение друг к другу за талию, поразительно тесное, горячее и влажное во взаимном движении навстречу. Кожей к коже, пульсом к пульсу.       Дрожащие ладони, поразительно разные величиною и физической силой, крепко, в давно закалённом взаимном доверии, сцепленные неуемными пальцами в порыве несвойственно горячего импульса. Две кисти свободных рук, плавно скользнувшие по стеклянному окну, запотевшему от обилия беспрерывных, стыдливо-страстных вздохов, вместе с волною бережливо нежных поцелуев, трепетно и щедро оставленных друг другу на каждом миллиметре пылающих тел, одетых в неощутимую серебристую вуаль лунного света. Бесчисленные блики от чёрно-белых кадров кинофильма, хаотично роняемые на изгибы фигур, осязаемо дрожащих в унисон.       Нескончаемая, укрывающая тишина, заставившая надолго затянуть первую и единственную за целые сутки остановку. Словно забытая в шорохе молодой листвы, причудливо контрастная во внешнем облике, пара, ставшая незыблемо крепкой по воле непростой судьбы и когда-то едва заметно крадущегося взаимного влечения. Большой, горячей любви, что раз и навсегда потянулась вслед за непоколебимой, искренней верностью товарищеским чувствам.