Торжество науки, торжество обмана

Сергей останавливается. Ноги опять наступают в чьи-то скользкие внутренности. Что-то лопается, чавкает с неприлично громким звуком. В нос как по команде ударяет тошнотворный запах, в голову — желание согнуться пополам и опустошить желудок, который уже чёрт знает сколько не видел ничего, кроме сгущёнки и водки. Надо дышать через рот. Не забывать через рот. Сергей смаргивает усталость. Медленно переводит взгляд ниже. Ещё ниже. Ботинки заляпаны чем-то красным, чем-то коричневым, чем-то фиолетовым. Теперь — ещё и чем-то жёлто-зелёным, с песчинками. Новый цвет в палитру, новый раздавленный орган в коллекцию, новый гость в цветастых кошмарах. Какое-нибудь яблоко. Или груша. Гранат сочный-сочный. И он взрывается под обстрелом пятнистого истребителя, и сок красный плещет во все стороны, и всё это так аппетитно выглядит, что хочется подставить под фруктовый ливень рот, которого во снах у тебя нет. А потом проснуться и выблевать прямо на пол комнаты отдыха сгущёнку и водку. Сергей поднимает ногу — внутри ботинка что-то отчётливо хлюпает, — но шаг вперёд не делает. Внимание что-то привлекает: звук такой, будто кто-то полощет горло гвоздями. Ставит ногу назад, в чавкающую кашу — звук повторяется, жалобный такой. Переводит взгляд влево. Ещё левее. А там чьё-то тело раскуроченное лежит. И тихо стонет. Сергей каждый раз проклинает себя за то, что радуется. Радуется и смеет надеяться, что замогильные стоны динамика «Мысли» — это стоны человеческие. Что он здесь — не последний человек. Что выжил ещё кто-то. Сергей на полном серьёзе, блядь, молит Бога, молит матушку Науку и всех, кого только можно молить, чтобы крики агонии в следующий раз оказались человеческими. И жаждет, и надеется, и слюни пуская, ждёт, что этот труп, чьи органы только что полопались под его ногами, как шарики с водой, ещё живой. Хотя бы на пару секунд. Всё, что находится ниже пупка, лежит справа, под тенью деревьев. От ног тянется отрезок из кишок — такой длинный, что нужно полностью провернуть голову справа налево, чтобы увидеть его от начала до конца. На середине отрезка — там, где Сергей стоит — хаотично разбросаны органы, будто их специально от верхней и нижней половины тела пинали сюда. Как маленькие мягкие мешочки, наполненные песком, с какими малыши играют в лапту на физкультуре. Верхняя половина тела лежит у клумбы. Она растоптана — и клумба, и половина тела. Сергей подходит ближе, стараясь ни на что не наступать, шоркает по траве подошвой, стараясь хотя бы частично счистить с неё кровь и потроха. Замирает, когда видит провода «Мысли», пляшущие у виска трупа. Чертыхается. Это было очевидно. Пиздец как очевидно. Так очевидно, что хочется головой биться о землю от собственной глупости. Так очевидно, что хочется просто сесть и завыть. Потому что заплакать, очевидно, не получится. Сергея одолевает желание хорошенько пнуть эту массу из костей и рваных мышц. Подойти и со всей дури вмазать носком измазанного в кале ботинка по голове, чтобы она покатилась по парку, как футбольный мячик. Хуже этому телу уже не будет. С того света уже похуй, что там с тобой творят на земле. Когда секундный порыв сходит на нет, Сергея пугают собственные мысли. Потом за них становится стыдно. Ещё чуть позже — до одури противно, и хочется вмазать уже самому себе. Он сходит с ума. С каждой секундой, проведённой в этом Аду, из него с кровью, желчью и потом по крупицам вытекает рассудок. Кажется, что ещё пара минут, пара роботов или пара мутантов — и у него шарики за ролики заедут дальше, чем у Петрова. Что он не выдержит и к чёртовой матери застрелится, наплевав на Дмитрия Сергеевича, Предприятие и людей, которым ещё только предстоит познакомиться с ужасами сбоя. Всю обойму себе в металлический висок выпустит, но доберётся до мозга. И ведь каждый шаг делать всё труднее. Каждый пропитанный гнилостной вонью вдох делать всё труднее. Заставлять себя сдерживаться всё труднее. Кричать не наружу, а внутрь всё труднее. Хватит. Пусть всё это прекратится. Остановите. Не надо. Не хочу. Помогите. Просто дайте мне пропасть. Исчезнуть. Я не могу. Я не… могу. Не могу. Не… — Красивый… Сергея передёргивает. Рука сама, по наитию тянется к рюкзаку за оружием, пока заторможенный мозг её насильно не останавливает. Голос-то знакомый, противный и скрипучий. Единый коллективный голос страдальцев, представленный в двух экземплярах; в данном случае, в мужском. «Привет» из посмертия. Останки дёргаются, как выброшенная на сушу рыба, но даже по трупным меркам конвульсии выходят слабыми и безжизненными. Неудивительно, впрочем: от парня осталось так мало, что его сложно назвать «останками». Теперь это просто кусок. Кашица на траве. Лесная зверушка, которую раскатала тонким слоем по дороге машина. Размазали механические ноги железок, у которых в алгоритмах прописано надругательство над трупами. А сожаление — нет. Смотреть на это… тяжело. То ли полимер упрямо не желает отпускать парня на тот свет, то ли он сам так отчаянно цепляется за жизнь, что готов терпеть такое. Он ведь даже не кричит; так, тихо постанывает. Он ведь даже ни о чём не просит; так, тихо кряхтит себе о чём-то, пытаясь проползти вперёд, как детеныши черепах ползут по песку к морю. Просто знают, что им туда надо. И ползут. — Хорошо… Не растоптали… Красивый… Жалко его. Их всех жалко. Даже тех, кто несут откровенный бред или пытаются Сергея оскорбить. Оттого и щемит в сердце каждый раз, когда механический голос протяжно так, жалобно зовёт на помощь, а ты прекрасно понимаешь, что помогать уже поздно. Оттого и подходить не хочется, чтобы лишний раз не расстраиваться. — Как солнышко… Сохранить бы… Сергей не выдерживает: садится рядом с трупом на корточки и сжимает чёрные провода «Мысли» в кулаке с явным намерением их вырвать. Если это не избавит беднягу от страданий, то хотя бы освободит Сергея от нужды это слушать. Радикально, да — это не ребёнка соской заткнуть и не умирающего морфином накачать, чтобы ему помиралось спокойнее, — но лучшей альтернативы не видно. И просто уйти тоже не вариант: эти обрывки фраз будут преследовать Сергея ещё долго. Изъедать его мозг кислотой ещё сильнее пущего. Он не тянет. Уже поудобнее схватился за провода, морально подготовился (как репку, как репку), мозг даже импульсы в руку успел послать, но он не тянет. Потому что в последний момент натыкается взглядом на то, до чего труп окоченевшими кривыми пальцами пытался дотянуться. Схватить и унести с собой туда, в мир лучший. Цветок. Маленький оранжевый цветок. Раз, два, три, четыре… много лепестков. Цвет насыщенный, как кожура у апельсина. Растёт себе горделиво этот боец на поле боя и хвастается, что на нём ни одной царапинки, ни одного лепесточка он не потерял. Растёт и светит своей не к месту яркой шевелюрой на истоптанной клумбе, полной мёртвой, залитой кровью растительности. Он выжил и хочет это показать. Он хрупок, слаб и очень уязвим, но всё равно трубит на всю округу о том, как ему повезло. Он и красоты воплощение, и нежности, и хвастовства. И правда, маленькое солнце. Сергей аккуратно хватается за тонкий стебель и тянет вверх. Цветок не сопротивляется: не чувствует опасности. Труп печально мычит: хотел, видно, оставить такую находку при себе. Будем честны, ему это уже не нужно. Радость от обладания красивой вещицей в полимерной памяти не сохранится, ибо там всё забито сожалениями и сотни раз скопированной болью. Сергей смотрит на цветок, цветок с любопытством глядит на него в ответ. Такой маленький и яркий, он кажется лишним в перепачканных кровью руках. Такой маленький и яркий, он кажется лишним в перепачканном кровью мире. — Что-то случилось, товарищ майор? ХРАЗ. Заметил, что Сергей за ним не идёт, и вернулся. Стоит, вытянув левую руку вперёд, растопырив указательный и большой палец, проверяет местность на наличие угроз. Ничего не обнаружив, убирает руку в карман халата и наклоняет голову в сторону, как бы дублируя вопрос. Просто мастерски притворяется. ХРАЗ, который умеет моргать. ХРАЗ, с ног до головы покрытый тёплой искусственной кожей. ХРАЗ, открывающий рот во время разговора. ХРАЗ, способный показывать более десяти тысяч эмоций. ХРАЗ, на чьём лице можно разглядеть каждую пору и каждую морщинку. ХРАЗ, чей голос может идеально имитировать беспокойство. Но голос этот механический. И вот здесь иллюзия рушится. ХРАЗ, что выглядит таким человечным. ХРАЗ, несмотря на всё это болезненно неживой. Это жестоко. Всё то, чего Сергей так сильно хочет (понимания, сочувствия, тепла человеческого), казалось бы, стоит на расстоянии вытянутой руки. Но это иллюзия, это обман, это гениальная ирония. Потому что ХРАЗ никогда не поймёт: он, как и Джон Сёрл в «китайской комнате», лишь исполняет алгоритм, не вникая в смысл. Потому что ХРАЗ никогда не посочувствует: даже для робота он на удивление чёрств. Потому что ХРАЗ никогда не будет на ощупь таким же, как человек: кожа его тепла, но тепло это неестественное, ровно 36.6 градусов повсюду, где ни потрогай; он кажется тёплым трупом. Жестоко, очень жестоко, но всё ещё прекрасно в своей жестокости. Это как обман зрения, который стоит только разглядеть, как развидеть уже не получится. Это как умелый фокус, о фальшивости которого ты знаешь, но продолжаешь хлопать в ладоши и просить фокусника показать ещё, ещё. Это как самоубеждение, когда ты раз за разом повторяешь одно и то же, надеясь, что однажды это станет правдой. ХРАЗ — человек. ХРАЗ — человек. ХРАЗ — человек. Сергей повторил это одними губами уже миллион раз, но чуда всё ещё не случилось. Он шагает вперёд. Останавливается перед ХРАЗом, встав почти вплотную, на расстоянии некомфортном для людей, но безразличном для роботов. Смотрит ему в глаза: серые, с тёмной каёмкой, без единого лопнувшего сосуда. Смотрит на плечи: те не поднимаются, не опускаются. ХРАЗ не дышит. Поднимает руку и, лизнув пальцами по тёплой полимерной коже, кладёт ХРАЗу за искусственное ухо цветок. Тот моргает. Умело изображает на лице недоумение. Тянется рукой, трогает длинными пальцами лепестки. Спрашивает, в нужных пропорциях смешав в голосе спокойствие и лёгкое, щекочущее раздражение: — Что вы делаете? — Ничего. — На «ничего» это не похоже, товарищ майор. — А ты не напрягай почём зря свою лысую голову, и будет «ничего». ХРАЗ берёт пальцами цветок (слишком грубо, слишком бестактно) и пытается его убрать. Рука Сергея сама, по наитию хватает ХРАЗа за запястье и сжимает его, пожалуй, слишком сильно. ХРАЗ хмурится. — Чего Вы пытаетесь этим добиться? — Просто… не убирай. — Чего Вы хотите? Хочу, чтобы ты на мгновение притворился, что ты не бесчувственная железка. Что ты не нянчишься со мной, только потому что тебе приказал Дмитрий Сергеевич. Что все твои порой ласковые слова не прописаны в твоём программном коде. Что все те тысячи и тысячи эмоций, которые ты способен показать, ты на самом деле чувствуешь. Что я для тебя — не просто инструмент, как и ты не инструмент для меня. Давай представим, что когда всё это закончится, мы завалимся в мою квартиру, напьёмся в дрова и будем до ночи сидеть за столом на кухне, рассказывая друг другу максимально простые, бытовые, смешные и нелепые истории из жизни, от который если и несёт горечью, то ностальгической, лечебной. Давай представим, что нас обоих представят к награде, а мы вместо того, чтобы прийти на её получение, рванём на ближайшем поезде на курорт, и ты будешь ворчливо жаловаться на солнце, пока я буду бежать по горячему песку за продавцом сладкого хвороста. Давай представим, что не случался этот чёртов сбой, что не усыпано всё вокруг человеческими останками, что я просто провожаю тебя из «Вавилова» в «Павлов», и ты восторженно рассказываешь по пути о всякой научной фигне, а я, тебя совсем не понимая, всё равно молча слушаю, потому что мне нравится видеть тебя таким Живым. Сергей ничего из этого не говорит вслух, хотя слова уже рвутся из него, как горячая лава рвётся из жерла вулкана, попутно обжигая его внутренности. Сергей не умоляет, хотя ему этого невыносимо хочется — упасть на колени и показать, насколько же он сходит с ума, чтобы на лице ХРАЗа отразилось если не сострадание, то хотя бы удивление, хотя бы отвращение, ведь каждая новая эмоция — это долгожданный момент, который нужно смаковать. Сергей молчит, но ХРАЗ всё и без слов прекрасно понимает: видит в его глазах. Видит, и его это не радует. — Вы не в себе, товарищ майор. ХРАЗ вырывает руку из мертвенной схватки. — Поймите же наконец: я не смогу стать тем, кем Вы хотите, чтобы я был. ХРАЗ швыряет цветок — такую же, как и он, единственную отраду в этом месте — на землю. — Вам нужно перестать воображать себе невозможное и вернуться к выполнению задания. ХРАЗ говорит дразняще мягко, как тогда, в театре: — Пойдёмте. Товарищ Штокхаузен ждёт нас. Но Сергей никуда не идёт. Он подбирает с земли цветок, что лежит непозволительно близко к его измазанным красным, коричневым и фиолетовым ботинкам, и пытается вернуть его туда, где ему самое место. На что-то такое же слишком чужое и слишком красивое для этого места. ХРАЗ делает шаг назад. Видит, что слова здесь не возымеют смысла: перед ним стоит безнадёжно умалишённый человек. ХРАЗ хмурится: кажется, злится на этот раз по-настоящему, на всю мощь его программного кода. И в своей цифровой злости он решает, что церемониться больше смысла не имеет: лучше дать хлёсткую отрезвительную пощёчину сразу, пока дурные мысли воспалением не захватили весь мозг. Но это ведь ХРАЗ. Умный, горделивый и совершенно на Сергея не похожий. И пощёчины у него — это не наполненный возмущением удар в прямом смысле этого слова, а что-то своеобразное. И с присущим любому созданию Дмитрия Сергеевича пафосом. ХРАЗ скидывает с себя халат. Наспех стягивает кофту, оголяя на удивление недетализированный торс, похожий на гладкий корпус роботов-балерин, только обтянутый кожей. Расставляет в стороны руки, аки Иисус, пришедший в боевой готовности на распятие. А затем на его лице появляются две перпендикулярные полосы, прорезающие его от макушки до подбородка, от правой щеки до левой, и лицо раскрывается, как расправивший лепестки бутон. Внутри — много-много механизмов, похожих на толстых длинных червей, извивающихся, пульсирующих, спутанных в один большой клубок где-то в глубине металлической головы. Меж ними — круглые глазные яблоки, будто бы сделанные из фарфора. Глаза смотрят вправо, глаза смотрят влево — и черви под ними резвятся активнее. Глаза останавливаются на Сергее — черви вокруг них волнообразно напрягаются. Это прищур. — Слушай… а как ты выражение лица меняешь? — С помощью сорока трёх гибких механизмов, заменяющих мне мимические мышцы. — И ты их все контролируешь? — Этот процесс автоматизирован. Программа анализирует ситуацию и выбирает наиболее подходящую под неё реакцию. — То есть, если кто-нибудь пошутит, программа заставит тебя улыбнуться? — Совершенно верно. — А если вокруг будет лютый пиздец происходить, ты насупишься? — И снова в точку. — Что-то я за всё время наших плутаний ни разу не видел, чтобы на твоём лице хоть что-то кроме похуизма промелькнуло. — Если Вас одолевает сильное желание улыбнуться, товарищ майор, Вы ведь можете при должном усилилии сохранить серьёзное выражение лица? Я тоже могу. — Ну а зачем рожу кирпичом всегда делать? — Потому что я не вижу смысла лишний раз напрягать систему ради осуществления совершенно бесполезной в данной ситуации функции. А потом ХРАЗ показывает искренний испуг, когда просыпается Борщевик. А мгновением раньше — искреннюю печаль при взгляде на пустой голографический экран Пестицидного цеха. И тогда ты понимаешь, что всё не так просто. И тогда это снова даёт тебе ложную надежду. Внизу искусственные зубы, ровные и белые, плавно вплетаются в механизмы, будто бы инкрустированные белыми драгоценными камнями. Нижняя челюсть подвижна, ходит вниз и вверх как у щелкунчика, то показывая, то пряча искусственный рот. А внутри искусственного рта прячется искусственный язык ярко-красного цвета. Без единой язвочки или белого пятна. А ниже — горло, крышка которого тоже разошлась в стороны. А внутри — изрезанные провода и изодранные упругие волокна, что должны были заменить голосовые связки. — У тебя язык и зубы есть?! — А Вы только заметили? — У меня, знаешь ли, нет привычки роботам в рты заглядывать. — Почему? Боитесь что-то неприятное увидеть? — Потому что нет у нормальных роботов ртов! — Не «нормальных», товарищ майор, а «старых». Скоро для всех роботов наличие ротовой полости станет нормой. — Ну и зачем? Как будто вам еда нужна! — Для реализма. Как показывают многочисленные опросы, проводимые по инициативе академика Сеченова, многих граждан СССР смущает и даже пугает тот факт, что роботы способны разговаривать, не открывая рта. Это вызывает так называемый «эффект зловещей долины». — И что, получается, тебе эти зубы и язык чисто для красоты? — Зубы — да, а язык — это встроенный анализатор. — А на хрена он нужен? — Для, как можно догадаться из названия, анализа. На случай, если экстренно потребуется узнать состав того или иного вещества или сравнить образец ДНК человека с теми образцами, что имеются в моей базе данных. — Е-е-ебучие пироги… — Академик Сеченов предпочитает называть это «инновацией». — Ага… Ты мне вот что скажи: раз ты такой супер навороченный, почему тебе нормальный голос не сделали? Эти твои зубы и язык ничего уже не докажут, когда по механическому хрипу станет ясно, что с тобой робот разговаривает. — Это… последствия сбоя работы моего голосового модуля. — Так а чего Дмитрий Сергеевич тебя не починит? — Это будет затратно. Волокна, из которых сделаны мои искусственные связки, стоят весьма дорого. Да и я сам настоял на том, чтобы академик Сеченов больше уделял внимание моим боевым функциям, нежели косметическим. — Что, указываешь своему создателю, как тебя лучше собирать? — Кому как не мне знать, что в моём теле будет лишним? Теперь видно: это не просто сбой или поломка. Кто-то намеренно привёл свои дорогостоящие полимерные связки в непригодность. А потом не дал себя починить. Внутри раскрывшихся рук — прозрачные трубки, по которым в ладони поступает полимерный гель и замораживающий состав. Внутри раскрывшегося торса — много вплотную ютящихся друг к другу деталей; так много, что между ними вряд ли получится просунуть хотя бы мизинец. А посередине — ёмкость, от которой лучами в разные стороны идут черви побольше, похожие на объёмные шланги для душа. И они тоже пульсируют. — ХРАЗ! Ты в порядке?! Шипение динамика. — Слышишь меня?! Эй! — Я… кхм… — Держись, держись… Крепко же тебя приложило. Ебучая «Ежиха»! — Товарищ… майор… — Живой, слава тебе Господи. Возьми капсулу, чё разлёгся! — Вы что… пытались моё сердцебиение услышать? — Ну я ведь должен был узнать, помер ты или нет! — Я робот. У меня сердцебиения не может быть по определению. — Но я ведь… что-то почувствовал. — Что почувствовали? — Пульсацию какую-то. У тебя в груди. — Это пульсирует перекачивающий полимер насос. Не более. — Серьёзно, это очень похоже на… — Не забивайте себе голову всякой чушью. Это насос. И правда насос. Всего лишь-то насос. Не более. Не менее. Но сердце не обязательно должно быть в форме сердца. Главное, чтобы сидело в груди, билось и позволяло чувствовать. Любые надежды, что ещё теплились у Сергея внутри, только что должны были разбиться вдребезги. Вот они, доказательства: неопровержимые, наглядные, можно даже потрогать. Вот он, главный аргумент, с которым не поспоришь. Вот он, искусный плевок правдой в лицо, причём заслуженный. Вот она мольба: «Перестаньте думать так, как думать не стоит. Перестаньте делать меня тем, кем я не являюсь». — Убедились? — спрашивает ХРАЗ, и его нижняя челюсть дёргается в такт его словам. — Теперь-то Вы поняли? Я не человек. Никогда им не был и никогда им не стану. ХРАЗ. Самый человечный робот в мире, который не хочет ни единым аспектом своего направленного на притворство существования походить на человека. ХРАЗ. Тот Буратино, который вопреки желаниям папы Карло пожелал остаться деревяшкой. ХРАЗ. Железный Дровосек, который попросил Волшебника вырвать из него заржавевшее сердце. ХРАЗ. Злоебучая язва, которая не может хотя бы пять минут подыграть человеку на грани нервного срыва. Сергей подходит ближе. Бесстрашно подходит. Медленно и как будто бы угрожающе шаркает по траве ногами, что недавно топтали чьи-то органы. ХРАЗ стоит на месте. Бесстрашно стоит. Медленно и как будто бы даже угрожающе нахмуривает своих червей в районе бровей. Оба смотрят друг на друга устало. Хотя по одному не видно, потому что после пережитого лицо в одном положении застыло, а у другого лица вообще нет. Сергей выглядит так, будто накинется на железку и начнёт выдавливать воздух из его несуществующих лёгких. Или будет по одному вырывать из него все эти хитро устроенные механизмы. Или долбанёт прямо по насосу, чтобы полимер всюду разлился, как кровь из пробитого нутра. Сергей выглядит так, будто ему уже на всё плевать. И с последним осознанием он всякое желание двигаться дальше потерял. Но Сергей не делает ни то, ни это и ни другое. Сергей достаёт позабытый цветок и пихает его стеблем ХРАЗу прямо между лицевых механизмов. Тишина. Ещё тишина. Потом осознание. И у железки глаза становятся как будто бы вдвое больше, чем есть на самом деле. — ТОВАРИЩ МАЙОР! А потом как в кино, а ещё точнее — в мультфильме: ХРАЗ театрально отшатывается назад и, возмущённо и очень громко вопя, пытается выудить цветок из своих внутренностей. И вот перед Сергеем уже не грозный и вредный робот-уничтожитель, не пылесос ходячий с встроенным голосовым модулем, а обычный говорливый и вечно недовольный Хранитель Знаний. В таком виде, в каком он уже успел стать Сергею родным. — Вы… Вы вообще что себе позволяете?! А если у меня что-нибудь замкнёт? Вы хоть иногда головой думаете? ХРАЗ лепечет так быстро, что его нижняя челюсть еле поспевает за его словами. Зубы то и дело щёлкают друг о друга, к словесному поносу премешиваются противное механическое шипение, и вообще создаётся такое ощущение, что этот дурак себе такими темпами скоро язык прикусит, хотя с учётом его конструкции это вообще не должно быть возможным. Сергей глядя на это не сдерживается: начинает смеяться. Нехило так. — А теперь Вы ещё и смеётесь! Вы же вроде взрослый человек, товарищ майор! Так почему Вы позволяете себе опускаться до такого ребячества? — А тебе… — Сергея выворачивает от смеха так, что наружу скоро полезут злостчастные сгущёнка и водка. — …а тебе идёт! — Идите Вы, Сергей Алексеевич, далеко и надолго! Только когда ХРАЗ достаёт из себя цветок, кидает его на землю и топчет его ногой для верности, только когда куски его тела с шумом встают на место, как закрывающие окна ставни, Сергей перестаёт смеяться. Да и то потому, что ему от смеха уже натурально больно. И вот только он выпрямляется, только отрывает глаза с земли, как снова чуть не сгибается под наплывом второй волны этого нервного, но такого облегчающего смеха: обычный ХРАЗ выглядит ещё комичнее, потому что на лице у него чётко видно не только возмущение, но и самую настоящую обиду, а ещё смешанное с ними горячее смущение, хоть и без характерной густой красоты. Лысый дядька в возрасте, дующий губы и сгорающий от стыда — это то ещё зрелище, поверьте. — Я надеюсь, Вы понимаете, что с Вашей стороны это было очень, очень низко, — отчеканивает ХРАЗ с должной долей яда в голосе. — Ну всё, всё, железка, не обижайся. — Я не обижаюсь. Просто до конца понять не могу, как Вы вообще додумались до такой глупости. — Хорош ныть. Ты первый начал. — Прошу прощения — я? А не Вы ли… — Цыц, говорю. Сергей хватает это горе луковое за руку и притягивает к себе. Сжимает в объятиях — крепких, нещадящих. ХРАЗ тут же начинает дёргаться, выворачиваться, злобно пыхтеть, но через полминуты смиряется со своей участью и послушно замирает. Каким бы ты там ни был крутым роботом, когда тебя обнимает майор спецназа — просто так не выпутаешься. Так что, будь добр, стойко терпи. — Успокоился? — спрашивает Сергей, похлопывая ХРАЗа по голой спине. И да, на ней тоже видно поры. — Я и не злился. — Ну да, конечно. Орал так, что чуть всё Предприятие не сбежалось на твои крики. — И Вы бы, разумеется, выставили виноватым меня, хотя этот спор возник именно по Вашей ициниативе. — Да какая уже разница? Помирились и хрен с ним. Обнимать ХРАЗа — это не с телевизором обжиматься. Обнимать ХРАЗа — это дело более утончённое, яркое, приятное, и не только в тепле кожи дело. Можно почувствовать, как он напряжён. Как подрагивают его конечности. Как еле-еле стучит у него в груди пресловутый насос. Если сильно постараться, даже эмоции его можно почувствовать. И всё равно, если идут они прямиком из «китайской комнаты». А ещё телевизор не обнимет тебя в ответ, а ХРАЗ, как оказалось, на такое вполне способен. Потом, наверное, будет долго оправдываться — мол, это был очередной сбой, момент слабости или его хвалёные «соответствующие ситуациии реакции», — но пока Сергей позволяет себе думать, что делает это ХРАЗ по собственному желанию. Из собственной нужды неловко поднимает руки и аккуратно, как бы спрашивая разрешения, обвивает их вокруг чужой талии. Опять, сучёныш, заставляет надеяться. — И всё же я хочу прояснить один момент, — говорит ХРАЗ Сергею в плечо. — М? — Мы ведь друг друга поняли, товарищ майор? И опять, сучёныш, в последний миг надежды эти разрушает. — Да, поняли, поняли. Ты злой страшный робот. Даже думать не смею иначе. Доволен? — Вполне, спасибо. ХРАЗ переминается с ноги на ногу, о чём-то молча размышляет и, чуть погодя, добавляет: — Дайте мне знать, как будете готовы идти. Сергей сжимает его в объятиях сильнее. — Ещё не скоро. Что бы эта железка о себе не говорила, сколько бы не пыталась отмахнуться от всех своих сходств с людьми, у него не получится убедить Сергея в том, что всё человеческое ему, роботу этому, чуждо. Пусть внутри у него вместо органов трубы и электроника, пусть живёт он по велению заранее прописанных алгоритмов, пусть по неизвестным причинам ненавидит своё прямое предназначение — на человека быть похожим, но он всё ещё остаётся… Живым. Но живым по-другому. Не в биении сердца, не в пульсации вен, а в чём-то другом и более глубоком. Возможно, со стороны Сергея это эгоистично. Если ХРАЗ и правда живой, то у него есть собственные желания, и главное из них — живым не считаться. Это парадокс, но ничего не поделать: с ХРАЗом по-другому и не бывает. Он сложен, он запутан, он — загадка с подвохом. И если на эту загадку нет правильного ответа, то Сергей эгоистично выберет его для себя сам. Он человек простой, он жизнью научен: просто бери то, что хочется. И лишних вопросов не задавай. Возможно, это даже нездорово: Сергей понимает, что готов будет на всё пойти, чтобы ХРАЗ и дальше продолжал терять своё цифровое самообладание. Чтобы продолжал повышать голос, чтобы продолжал использовать потенциал своих лицевых механизмов на полную катушку, чтобы продолжал сбоить и неловко, неумеюще обниматься. По крайней мере, здесь, на Предприятии, в уничтоженном Петровым некогда великом месте, Сергей будет наглеть и просить больше, больше, пока его избитый дырявый рассудок не насытится. По крайней мере сейчас, в эти короткие мгновения, что остались у них до конца этой миссии или до верной смерти, Сергей будет наслаждаться не пониманием, сочувствием и человеческим теплом, а всем тем, что ХРАЗ осмелится ему дать. Что он даст, если на него правильно надавить. Сергей будет обманывать себя снова, снова и снова. А затем опять, опять и опять. Говорят, существуют люди, которые настолько глупы, что заслуживают того, чтобы быть обманутыми. Но есть глупее. И эти люди хотят, чтобы их обманули. Растоптанный цветок в своей посмертной красоте улыбается Сергею с кровавой земли. Сергей криво улыбается в ответ.