Царское дело

Первое, что видишь, даже не открыв глаза — пожар. Он разъедает темноту вокруг, сжигая абсолютную пустоту, даже если гореть нечему, создавая пламя там, где его быть не может. Огонь не двигается, не распространяется дальше и не касается смотрящего. Такое пламя бесполезно — оно не приносит ни счастья, ни грусти. Простое существование не имеет смысла, если даже жизнью это не назвать — оно есть, определённо есть, ведь зрение не может обманывать каждый день, но большего не будет. Единственный способ сбежать от пожара — открыть глаза. Открыть, что б увидеть очередное бесцветие, чувствуя неутомимую жажду уснуть снова. Лишь больше в сон не клонит. Комната была чужой. Её точно удавалось видеть ранее, ходить, смотреть, а может даже сидеть на крае мебели, перебирая письма. Они все написанные странным почерком — вроде каллиграфический, разобрать его не составит труда, но что-то было не так. То ли наклон удивительно отсутствовал, то ли чернила заканчивались где-то в середине, меняя цвет. Каждая строчка несла в себе героические речи, пропитывая ими бумагу. Так и кричала читающему: «я вас спасу, если мне помогут!» Никто не поможет. Осаму знал это не меньше утопающего, что помощь ждать нужно лишь от себя, а предложенную принимать с долгими размышлениями. Смотря на письма, многое не узнаешь. Поймёшь, что крестьянин — не более, чем жертва Мори, что сам мужчина принимать участие в эксперименте не желает, а может его отсутствие и было частью самого эксперимента. Не поймёшь только кто все люди вокруг. Присматривающая Йосано, помогающая на случай болезни. Иронично, что первой заболела она сама. Всегда в тёплой одежде, меховых шубах и зимних халатах. О ней знаешь даже меньше, чем о себе. Понимаешь, что девушка не особо то и старше — явно молодая, что составляло странную цепочку. Каждый в этом доме был несовершеннолетним. Крестьянин, по скромным меркам, дотягивал лишь до ребёнка, хоть явно был старше — может, даже сверстник, лишь копаться в чужой биографии не хотелось. Почему-то имя он своё не назвал. В чём-то юноша его понимает — он и сам не горел желанием делиться своим. Достаточно того, что Йосано его не скрывает. Комната возможно-сверстника всегда была чиста. Настолько, что даже становилось страшно — ни одна другая и рядом не стоит. То и дело кухня, пыли в которой было больше, чем еды, а вода текла из раза в раз, заставляя искать подходящее время для обычного приёма пищи. Даже пищей тяжело назвать — чёрствый кусок хлеба, словно пролежавший на полках со времён, когда пить молоко с груди было чем-то свойственным, в компании со стаканом воды рядом. Бывали моменты, когда приходила посылка. Правда, одна за всё время — два хлеба на неделю и пачка печенья. Странно, что её ещё необходимо было делить неравными частями. Меньшая доля доставалась непрошенному. Для гадкого узнать кто это проблем не составляло. Каждый знал, что слабый — в конце пищевой цепочки. Почему-то этой цепочке крестьянин не следовал. Отрезал наиболее ровно, как только позволял взгляд, казалось, что даже измерял размер своими невинными глазками, давая каждому одинаково. Так не должно быть — не должен крестьянин менять правила, не должен хорошо обращаться к тому, кто не сделает этого взамен, не должен… — Держи свою долю, хлюпик, — по-детски улыбался он, протягивая ровный кусок хлеба, — не забывай питаться как положено. Ну, насколько это позволяют обстоятельства! Не должен. Не должен так улыбаться, не должен смотреть так, словно его ничего не тревожит, не должен быть с тем, кто не заслуживает огня. Он не должен быть тут. Ничего не помогало. Не смотреть за ним было невозможно, когда каждое действие подростка имело смысл. Написанное письмо так и не дошло до адресата, что не стало секретом. Не дошло и второе, третье, потом провалилось и девятнадцатое. Только после двадцатого обязательно приходил ответ. Он возвращался вместе с последним письмом, оставляя его на столе, подобно экспонату. — Брось, переписывать каждое письмо двадцать раз это пытка, — заявлял Осаму, но знал, что его не послушают. — Господин Мори отвечает только на мои письма и только написанные двадцать раз, — повторяет крестьянин, крутя в руке перо. — На твоём месте, я бы не стал повторять каждую просьбу, словно заевшая пластинка. — Если наша жизнь зависит от него, то я готов написать хоть тысячу таких писем, пока не дождусь ответа. — Ты глупец. Глупцом был только он сам. Возможно-сверстник напротив делился своей уверенностью, заставляя зависеть от неё, как от самого эффективного наркотика, хвататься, словно это последняя нить. Что б спасти незнакомца Осаму требовались знания, понимание характера и время. Для спасения незнакомца крестьянину требовалось лишь знание, что его можно спасти. Он странный — нет, настоящий чудак, которого невозможно понять с первого взгляда, а может не получится и со второго. Слишком справедлив, что б быть в этом доме. Слишком живой, что б стать экспериментом. Слишком подросток уверенный, хоть и не полагается на других, слишком много берёт на себя, зная, что может не справиться, он всегда слишком… — Крестьянин, негоже в холода на земле лежать! Слишком… — Убери свои руки от меня подальше. Слишком не похож на крестьянина. Другой взгляд, другая манера речи, другая реакция, другим было абсолютно всё, кроме тела. Это не подделка, не копия и не клон — невозможно подделать каждую веснушку. Невозможно нарисовать родинку на руке в нужном месте, воссоздать глаза, которые прожигали насквозь, даже если никогда не были огнём. — Я не заставляю, но о себе заботься лучше. — Почему тебя это вообще волнует? Хотелось бы знать ответ. Больше не задаваться этим вопросом и забыть про семейку навсегда, оставив всех ещё в начале. «Разве я могу, если он не бросил?» Незнакомцу, получившему внешность крестьянина, должны быть чужды чувства. Чуждо понимание, что у других они есть. — Я бы не хотел идти по дороге и увидеть замёрзший труп, уж тем более твой. Скажешь своё имя? Не хотел бы знать, что такое возможно, думать, что смерть подростка напротив всё так же поджидает, готовая ворваться каждый день. Лишь крестьянин смерти не боится. Почему-то без имени, без родителей и даже без прошлого — он не несёт в себе ни грамма из того, чем делится человек в обычной ситуации. Умалчивает правду, словно боясь, что за неё собираются ухватиться, больше никогда не отпуская. «Моё имя — моё дело», — говорил крестьянин, не продолжая беседу. — Чуя. Слово противно врезается в память, заставляя глаза округлиться на считанные мгновения, когда суть сказанного режет мысли. Это точно не крестьянин. Возможно-сверстник, которого знала память, никогда не позволял себе рассказывать информацию тем, кто её не заслуживает, скрывал важное от каждого, кто решит его узнать.

Образец-Накахара-первый не был тем,

кого считают человеком.

Образец-Дазай-третий был тем,

кто ни разу не сомневался в его человечности.

Тогда кто скрывается за внешностью крестьянина, если не сам он? — Откуда ты родом? Чуя мог бы стать тем, кто забыл дом. Забыть, что никаким крестьянином он, на самом деле, и не был. Даже не вспомнить, что названным объектом был он сам. Потому что подросток напротив это не тот, кто выживал. Не тот, кто стал бы стараться, даже если выход есть, не тот, кто обещал освободиться, зная, что проще умереть. — Самому бы знать откуда родом. Чуя стал тем, кто мог уйти. Мог оставить прошлое, даже не зная, что оно было. Стереть себя из семьи и никогда не вспомнить, что она была. — Удачи в поисках дома и не лежи больше на снегу. Возгласы сзади всё не прекращаются. Бежит, скрипит противным снегом под ногами, что-то бурно проговаривая. «Да почему ты за мной идёшь?» У крестьянина никогда не оставалось шанса сбежать. Он уничтожил для себя его возможность, напрочь забывая, что сам остался заперт. Птица, запертая в клетке, о небе не мечтает. Она живёт, проживает свою жалкую жизнь и потухает, не оставляя после себя ни пера. Удивительно, что крестьянин мечтал не о свободе. Он-то лучше всех знал, что её не существует. «Выдуманное понятие», — твердил подросток, глупо кривя губы, — «многим хочется, что б утопия звучала красиво.» На то она и утопия, что б быть завораживающей. Что б запереть любопытного в свои цепи, надевая на глаза маску, в которой человек создаст свои идеалы. Свой мир, свои истории, а может даже получит уверенность, что так оно на самом деле. Только убрав маску ничего не будет. Сражаться за свободу невозможно, когда выживание заменило цель. Не сможет сам — спасутся другие, ведь желающие выбраться обязательно найдутся. Чуя не был крестьянином. Были все шансы, что б никогда не узнать про свою роль. Никогда, если бы проснулся раньше. До того, как его найдёт Йосано, во всю ходившая по снегу, пока не позовёт по фамилии, пока подросток не узнает, что дом у него есть. — Накахара? Спастись, до того как всё вернулось. Не спасут ни разговоры, ни слова, ни крики. Любой шум навсегда погрязнет в глубинах леса, стирая память каждому, кто его слышал. Не поможет рисунок в ванной, нарисованный исключительно для того, что б не позволять себе забыть кем являлся в семейке. Странно, что семьёй никогда никто не был. Разбросанные бинты, абсолютно мокрые от капавшей на них воды, приходится убрать подальше — так, что б не касались больше влаги. Это не помогает. Пол в ванной всегда был удивительно мокрым, даже если никого внутри не было, а вода отключена. Бессмысленно пытаться. Пробовать и менять, не имело смысла думать, что получится обмануть крестьянина. Даже нож в руке не помогает — лишь усугубляет на мгновение, направляя кончик прямо в сторону подростка. Чуя из чужого мира был никем. Он абсолютный чужак с странными историями, словно в мире такое существует. Почему-то часть мозга и впрямь решает довериться. Поверить сказанному, услышав то, что слышать не должен был. Узнать про миры, которые не могут быть реальными. Абсурд. Абсолютный абсурд, возможно, никогда не бывший правдой. Лишь уста не закрываются. «Знаешь как в народе говорят? Правда за правду, доверие за доверие», — однажды процитировал крестьянин. По правде, говорил так только он. — Я отвечу на все твои вопросы, если мы заключим уговор. Ведь план не мог провалиться. Не мог пойти по косой, ведь был идеален, не мог испортиться, если для подготовки ещё было время. Первое, что видится ночью, даже не открывая глаза — очередной пожар. Он разъедает темноту вокруг, сжигая абсолютную пустоту, даже если гореть нечему, создавая пламя там, где его быть не может. Нужно открыть глаза, что б увидеть перед собой мир. Нужно переждать пожар, что б продолжать жить вместе со всеми. Нужно… Не выходит. Глаза распахиваются намного быстрее положенного, когда с кухни доносится треск. Он тихий, практически не слышен людским ушам, хоть и удивительно громко отбивается в голове. Вокруг — непроглядная тьма. Это не пугает когда привыкаешь к темноте, лишь усложняет короткий путь по коридору. План был идеален. Еле видная лампочка на кухне освещала пространство меньше дешёвого фонарика. Должно быть, даже свет с окна был бы сильнее. Он никогда не должен был быть обречённым на провал. Странно, что приходится прятаться. Сидеть и ждать пока фигура, издавшая треск, не покинет кухню, наконец проявив себя. Только мысли уже давно сложили цепочку. План придёт в действие, даже если это будет стоить жертв. Покинуть комнату труда фигуре не составило — тёмные очертания направлялись в сторону, которую до последнего опровергал мозг. Его невозможно разрушить, когда каждая часть обещала успех. Последнее, во что верил Осаму — что людей возможно спасти. Что они поменяются, изменят взгляды и не решатся на риски. Лучше бы никогда не рассматривал такую возможность. — Что ты делаешь? Ведь плану никогда не суждено было исполниться. — Я спрашиваю ещё раз, что ты, ради всего святого, делаешь? — Разве не видно? Женский голос звучал удивительно громко в мерзкой тишине. Такой же была и темнота, когда вся живность давно погрузилась в сон. Даже Чуе правда была чужда. Он не должен был узнать, что этой ночью жертвой мог стать сам он. — Опусти нож, Йосано. — Не трогай мою руку. Какие чувства испытает предатель, совершая задуманное? Смотря в глаза ожидаешь заметить удовлетворение, печаль или агрессию — любой грамм эмоций, доказывающий, что носитель умеет их проявлять. Увиденное стало противнее. Дазай ненавидел пустоту. Ненавидел чувствовать и видеть её в других, напрочь забывая, что чувства когда-то жили в этих глазах. Непроглядная пропасть. За ней — ничего не было и никогда не будет. Это яма, бездонная дыра, в которой не существует даже сожаления. Она даёт понять, что колебаний ждать не придётся. Не будет второго шанса, возможности исправить и что-либо предпринять. Невозможно починить то, что стало неисправным. — Ты его не убьёшь, — твердит Осаму. Странно, что до сих пор в это верит. — Разве меня что-то останавливает? Мерзкий привкус во рту всегда появляется из ниоткуда. Возвращается, когда чувствуешь себя даже паршивее, чем прежде. — Это правило должно работать иначе. Один за всех и все за одного, а не наоборот, Йосано. — Тебе не кажется, что думать в таком ключе напоминает утопию? — нож слабо дёргается в руке. — Я лучше буду чертовски отвратительным оптимистом, — заявляет подросток, не отводя взгляд ни на мгновение, — чем таким потрясающим предателем. — Ты глуп, объект третий, — лишь коротко хмыкает на это Йосано. — Не называй меня так. — От правды не убежишь, Дазай, — почему-то звучит излишне спокойно, — ты жив только благодаря своей роли. — Мне плевать, — кривит губы второй, — у тебя нет ни малейшего права так меня называть. — Ложь всегда слаще, — коротко пожимает плечами Акико, — подумай и ответь мне. Для чего ты меня останавливаешь? — Только идиот тебя не остановит, — наблюдает взглядом за каждым движением ножа, — я только одно понять не могу. В чём же твой мотив? — А он должен быть? — пронзает пустыми глазами самую душу, — Своей смертью объект первый обеспечит нам безопасность. Этого он добивался с самого… — Он добивался нашего общего спасения. Всех, а не только меня с тобой, — хмурит брови Осаму, — он ни разу, чёрт возьми, ни разу не желал себе смерти. — Накахара поступает слабо, пытаясь спасти каждого. Это невозможно. — Жаль, что я мастерски пропускаю бред мимо ушей, — язвит подросток. Голос впивается в память, режа шёпотом слух, — он самый сильный из всех, кого я когда-либо видел. — Жаль расстраивать твою наивность, — губы расплываются в слабой улыбке, — вот только сегодня один из нас умрёт. Это неизбежно. — Не неси чепухи. Смерть можно предотвратить, — недоверчиво отвечает Осаму. Лишь внутри что-то резко сжимается, — я не позволю тебе и пальцем прикоснуться к нему. — Правда? — ярко улыбается Йосано. Только глаза ничуть не засияли, — Впрочем, я рада. — Рада? — опешил собеседник, непонимающе сжимая челюсть. — Я хотела убедиться, что ты не позволишь никому совершить убийство, — неспешно опускает голову, пряча лицо за волосами, — теперь я спокойна. — Какого чёрта? — удивляется Дазай на считанные мгновения, опуская брови, — Ты говоришь, что это всё — проверка? — Именно. Мне нужно было быть уверенной, что Накахара останется в безопасности, — поднимает взгляд с странным блеском, — тебе ведь было интересно моё прошлое, не так ли? — Да, но… — Его нет. — Что? — сжимает челюсть Осаму, недоверчиво качая головой, — Такого быть не может. — Я живу тут всю свою жизнь под опекой господина Мори, — начинает Йосано, опуская руку с ножом, — поверь, я проходила тоже самое. Вы то уже не первые эксперименты. Точнее, первые выжившие. — Так получается… — Выхода нет, Дазай. Даже если ты переживёшь, господин Мори перенесёт тебя в новые условия, намного хуже прошлых, — коротко вздыхает Йосано, — для него не существует середнячков. Ему нужны только сильные. Только те, кто выживет всё. — К чему ты клонишь? — шепчет взамен подросток, складывая в голове цепочку. — Тебе никогда не казалось странным, что Накахара — объект первый, а не второй, хоть и появился позже меня? — Так Мори… — Именно. Господин Мори намерен сделать его наследником. Что-то в мыслях неприятно щёлкает, словно решив простую загадку с нежеланным ответом, заставляя взгляд опуститься прямо на пол. — Выходит, что с самого начала только у Хары был шанс на выживание? — Теперь то ты понял, Дазай? Всё это нужно, что б убедиться, что лучше него никого не будет. «Мори всегда знал, что мы не выживем.» — Хреново, — хмурит брови Осаму, отводя взгляд. — Позаботься, что б господин Мори забрал Накахару с собой, хорошо? — слабо улыбается взамен Акико. — Да, я… К чему эта просьба? Отвечает не сразу. Закрывает глаза на мгновение, пронося в них странную нотку, тут же скрывая за яркой улыбкой. Дазай понимал, что улыбка — ложь. — Просто подумала, что ты лучше всех подойдёшь на эту роль.

«Ведь этим утром меня не станет.»

✧⁠☆⁠｡⁠*ﾟ⁠+✧⁠

Убегать с дома противно. Это не дом, а старая развалюха чудом дожившая до зимы, никогда не западавшая в душу настолько, что б считать место своим. Осаму знал, что в комнате труп, даже не успев заглянуть внутрь. Знал, что Йосано приняла решение задолго до него самого. И так же ненавидел понимание, что жители дома разрушились намного раньше, чем предполагал. Лишь надежда на спасение оказалась слишком бессмысленной. Предсмертная просьба Акико была выполнимой. Спасти Чую не составит труда, если отдать взамен свою жизнь. По правде, это не волновало. Абсолютно не страшило понимание, что дальше леса пути нет, не пугала мысль, что для него всё кончено.

Ведь лучшей новостью оказалось осознание,

что Мори вышел с дома не один.

✧⁠☆⁠｡⁠*ﾟ⁠+✧⁠

— Отныне забудь про это здание, — командует мужчина впереди. Спина, как ни странно, расслаблена — совершенно неподходящая реакция для того, кто узнал про смерть подчинённого. — Вы даже не собираетесь похоронить её должным образом? — Ты об этом уже позаботился, не так ли? Душит противный ком. В последнее время только он и царит внутри, напрочь перекрывая любые эмоции. Не вернулся Дазай, не вернуть Йосано. Гнусно осознавать, что лишился всего, даже если ничего не имел. В тот вечер началась метель. Хоронить Акико оказалось даже сложнее, чем показалось на первый взгляд. Не пугал снег, падающий на лицо, не смог поменять решение ветер, сдувающий с головы капюшон. Под ногами замело настолько, что не до конца помогла и лопата. «Мне правда жаль, что ты получаешь такое захоронение, Йосано», — шепчет подросток, больше не произнося ни слова. — Теперь ты сильнейший, Чуя. Вокруг — лес, выделяющийся лишь тропинкой, ведущей вперёд. Что дальше подросток не знал. По правде, не знал даже что ждёт в настоящем. — Я слабейший для тех, кого не смог спасти. Где-то обязательно ждёт будущее. Машет ладонью, больше не обращая внимание на давно минувшие заботы. — Мёртвые не могут иметь своего мнения. Невозможно не жить прошлым, когда будущего не существует. — И то верно, — коротко соглашается Накахара, замолкая на весь путь. И даже не знает, что с глубин леса за ним наблюдает тот, кто числится мёртвым. Не знает, что ради него погибли те, кого он спасал. Больше никогда не узнает, что на лице должно-быть-мёртвого Осаму появилась слабая улыбка, навсегда пряча себя в глубине леса.

Ведь в момент, когда взошло солнце,

глаза закрылись, оставляя пережитое позади.

В мире, где звёзды светят во мраке,

тайны ночей незнакомцам звучат,

где судьбы людей забываются в страхе,

навеки уносит былое мир вдаль.