set me free

      Андрею кажется, что весь мир рухнул. рухнул на глазах и оказался разрушен злыми руками, что некогда сделали из него человека. сильного, вольного творить, что душа пожелает; стойкого, готового выдержать все удары, тем более, если рядом будет он. а теперь этими же руками, бесстыдными глазами он взял все и растоптал. разрушил все из-за девчонки, что ему в сердце запала. подставил, разбил, уничтожил. и плевать уже на пацанов — он дружбу их подмял, как окурок, что безжалостно давил совершенно недавно.       и даже сто ножевых не сравнятся с его последним взглядом, коим он столкнулся тогда. тогда, когда привел ментов; тогда, когда подкинул пистолет ни в чем не виновному Турбо; тогда, когда разбил его сердце и выстроил между ними стену, которую теперь не разрушишь даже с годами. они ведь говорили, так что пошло не так? «не приходи завтра на сборы» отчего-то слова отдаются некой лаской в глубине души, одновременно с этим режут, заставляя сердце истошно гореть. раскаленной сталью бьет прямиком в грудь, ножом вырезая свое имя на его болезненной душе. как же так, Марат?       остается неозвученным и раздается в прожигающих воспоминаниях тем самым моментом, когда они столкнулись. он смотрел холодно, этим взглядом выливая на него ледяную воду и молча называя глупцом. при всем при этом разбивая абсолютно все надежды на какой-либо предстоящий разговор, способный решить хоть что-то. Марат одними губами неразборчиво шепчет и в силу того, что Андрей не умеет разбирать, или же просто не хочет, он по словам пишет это в своей голове: «я предупреждал»       в глазах — превосходство, что смешивается с виной, но плещется где-то на глубине любимых глаз.       он ставит крест, так и не уловив чужое «прости меня»       и только тогда, когда ему перекрывают кислород, лишая воздуха и чувств, он пытается понять Марата. сидя на холодном полу, за решёткой, и слушая неразборчивую ругань пацанов, пытается понять, кого они так рьяно кроют трехэтажным матом, не скупясь на выражение перед стражами порядка.       а сам неосознанно тянется к тому, чье имя сейчас горечью срывается с чужих уст. пытается как идиот оправдать, возрождая надежды на что-то. на что-то, это ведь про чувства, да? про искреннюю и честную любовь, которую Васильев вычитывал в глубоких романах? но Марат не герой таких книжек, и чувства настоящие. на данный момент разъедающие, такие ненужные и безжалостные, заставляющие задыхаться от подступающих эмоций. Марат, как же так?       шепчет одними губами, утыкаясь в собственные острые колени, растворяясь в этих чувствах окончательно. от образа смелого, чудесного и близкого душе Марата не остается ничего. этот Марат чужой. он разбитый, закрытый, непонятный. он словно пустой.       и от этого сердце ноет уже более болезненно, а не пойми откуда появившиеся вина делает только хуже.       — «это Марат нас подставил, — твердит себе юноша, стараясь убрать какое-либо наваждение в виде любовно трогающих его рук, томного взгляда и желанной любви, — «я не понимаю тебя, Марат», — обращается он к нему мысленно, словно это поможет найти хоть какие-то ответы. — «от чего ты так поступил?» — непонятно.       и все еще без ответа, что требует плачущее сердце.       но как только он покидает разъедающее все его нутро место под причитания Ильдара, как все чувства вмиг растворяются. обида берет вверх и теперь все слова застревают в глотке, способные только на то, чтобы душить.       отныне, его разум — храм, и никакие сильные чувства не смогут им управлять.       это обещание действует на него отрезвляюще, как и кусачий мороз на улице, что встречает его непривычным холодом. в камере было потеплее, однако на свободе - лучше. Когда-то этому его научил Суворов.       ступая по хрустящему белоснежному покрывалу, его тело окутывает приятное чувство, а набатом звучащее в голове «теперь все кончено» разрезает его на две части — счастье и тоска.       но от чего же сердце так воет?       в комнате темно. лампа, что освещает только заваленный учебниками стол, уже давно мигает, тем самым раздражая. все в этом месте навевает на него непонятные ощущения, что должны были отпустить его в этому уютном месте. это ведь его дом. родной, такой нужный в этот самый момент, но почему-то кажется, что тут кого-то не хватает. это вновь болезненно отдается в хрупком сердце, которое прямо сейчас не выдерживает такой непосильной нагрузки. слишком много, слишком сильно. сдерживаться уже нет сил, а эти стены сдавливают все сильнее. воздух, что поступал пару минут назад, резко перестал радовать организм своим присутствием. ноги стали ватными, а тело, до этого наполненное приятной пустотой, резко превратилось в сгусток чего-то опасного.       было ясно одно — прямо сейчас ему хочется упасть на самое дно, дав слабину и признать поражение, тем самым признаться в чувствах, что без каких-либо сомнений присутствуют.       до чего же жалкое отродье.       на одинокие улицы давно опустилась ночь. темное небо освещала яркая луна в компании своих друзей — звёзд. сидя на скамейке возле дома, Андрей считал каждую, придумывая им имена, лишь бы не вспоминать другое. оно все также теплилось в груди приятным чувством ожидания, ведь даже сейчас, сидя под мигающим единственным фонарем, он ждал только одного.       но никто не приходил. видимо, решил поставить крест на всем том, что раньше имел и все то, что раньше лелеял.       — «корабль пошел ко дну,» — разом пронзает все тело мысль, заставляя горько усмехнуться и, сбиваясь со счета, он предпринимал еще одну попытку.       снежинки, что безостановочно падали и находили свой конец в снежном покрывале, падали на его лицо, вмиг же растворясь. в темноте это выглядело слишком завораживающе, слишком красиво, что и глаз не оторвать, да чувств своих не скрыть. все постепенно становилось на свои места и обычный купол его не спас. какие бы ограничения он не ставил, как бы он не хотел стать снежинкой и раствориться, он все еще человек, а сердце его - хрусталь, что даже сейчас не стало каменным, не покрылось корочкой льда и не перестало биться.       — «сквозь разочарование прорезается спрятанная любовь,» — с грустью думает парень, поднимая глаза к небу, а затем цепляется взглядом за что-то знакомое вдалеке.       весь мир проносится, словно картинки на киноплёнке, сливаясь в одно целое и приобретая неизвестную сгущающиеся форму.       и лишь один знакомый силуэт остается как прежде, чётко выделенный на смазанной картине.       Андрей чувствует, как за пеленой непонятных ощущений фигура срывается с места и направляется прямо к нему длинными шагами, казалось, преодолевая разделяющее их расстояние за секунду.       и стоя перед ним, он решается спасти их потонувший корабль:       — нам нужно поговорить — только серьезный тон заставляет его повиноваться, не сорваться с места  в эту де секунду. Вовсе не тот факт, что скучал, нуждался в этом разговоре и в расставленных по полочкам моментах. слово пацана.       и они говорят. долго, муторно, но Андрей все впитывает в себя: каждый жест, каждый взгляд, каждый эмоциональный взмах руки, каждое звучащее слово, буквально проникаясь сказанным. слов нет, дар говорить потерян, а у Марата взгляд точно такой же: без какой-либо жалости, только вина, грусть и еще волна чего-то неопределенного, что различить он не в силах. такого Марата увидеть можно только лишь раз и не запомнить такой вид - грех. Он искренний, трепетный и открытый. он вовсе не пустой, как казалось, а просто напуганный тем, в чем сам запутался. котенок, пытающийся распутать клубок из ниток, но каждая попытка - вред другим.       так они и говорят, но уже не опираясь на проблемы. говорят, как прежде. с теплотой, улыбками, неповторимыми ощущениями и даже спустя сто таких бесед, с Маратом все как в новинку. даже время подчиняется, в этот момент решив остановиться.       — который час? — опомнившись спустя неопределенное количество времени и только щас заметив непроглядную темень, поинтересовался Андрей.       — сам не знаю, — жмёт плечами Марат, все еще тихо посмеиваясь с недавно брошенной шутки, — наверное, счастливый час, — он улыбается и от того жестокого, вольного и дерзкого образа Суворова не остается ни следа.       весь мир крошится на глазах, осыпаясь пеплом в руках Васильева. и в это мгновение появляется новый. они оба это чувствуют, продолжая улыбаться друг другу, как дураки.       — эй, Андрей, — окликнул друга Марат, приковывая чужой взгляд к своим глазам, которые в этот момент отражали душу Суворова. названный только завороженно кивнул, давая понять, что слушает, неотрывно пялясь в глубину, кончиками покалывающих от ожидания пальцев чувствуя, как с головой погружается на дно.       снаружи — умиротворение, а внутри осколки, что постепенно собирает своими изящными, побитыми пустыми улицами пальцами Марат, заставляя погибшее сердце вновь и вновь оживать, с каждой секундой намереваясь вырваться из грудной клетки на свободу. в сердце — ураган из чувств, в глазах бушует страх вперемешку с ожиданием, пока в голове на репите звучит только одно:

«среди пустынных улиц, среди всех этих злых людей, среди замерзших пятиэтажек, прошу, скажи, что я тебе важен.»