Машка

К моменту, как Маша закончила, парню уже стало лучше и он смело заявил, что поведет сам. Ехали они молча, в каком-то легком напряжении: оба не знали, как себя вести после стольких лет, но и расставаться не хотелось. — Приехали, — он тормозит и поворачивает к ней голову. — Ты запомнил адрес, — неверяще констатирует девушка. — Еще бы, — фыркает парень. Кащей открывает окно, зажигает сигарету и затягивается, повернув голову к окну. Маша сидит и смотрит на парня, не отрываясь, не веря, что наконец-то приехала и наконец-то рядом. Хоть она и видит, что он изменился — более резкий, более гоповатый, более грубый. Оно и не удивительно — после срока, который тот уже успел в тюрьме отмотать. Она сидит и не может заставить себя выйти из машины. Что-то внутри к нему тянуло и велело вообще никогда не уходить. Девушка пугается этого чувства, сдержанно прощается и из тачки вылетает, быстрым шагом идет к подъезду, не замечая на себе внимательного и задумчивого взгляда. А молчание Кащея было обоснованным: он видел, что в ней что-то изменилось, и это его не на шутку насторожило. Забеспокоило. «Что же с тобой такое?» — крутился вопрос в голове, пока он не отрываясь смотрел на подъездную дверь, за которой скрылась девушка. Он уже забыл, какого это: смотреть на нее и сдерживать себя от того, чтобы увезти, закрыть, отгородить и защитить. Но ей, похоже, это уже не нужно. Не успел, получается. Парень горько усмехается своим мыслям, заводит машину и уезжает. Маша стоит напротив родной двери и звонит в звонок. Она усмехается, когда слышит возню и ругательства. — Господи! — радостно восклицает ее мать, сразу обнимая. Отстраняется и осматривает. — Вымахала-то как, а! Заходи давай, я там стол накрыла. — Маааам, — цокает девушка. — Ну я же просила не делать из этого банкет. — Так, ниче не хочу слышать, ты вуз окончила, это точно отметить надо, — говорит женщина и затягивает дочь в квартиру. — Так мы и за то и за то выпить можем, — слышится с кухни голос отца. — Ой, лишь бы бухнуть, — бурчит женщина и проходит в кухню, гонит отца. — Иди хоть с дочерью поздоровайся. Отец выходит в коридор и обнимает ее, похлопывая по спине. Девушка вдыхает запах дома и чувствует, как привычная тревога отпускает. Они садятся за стол, и она начинает рассказывать о своей студенческой жизни, естественно упуская моменты, связанные с группировщиками. Они много смеются. Родители начинают рассказывать, что интересного произошло у них. — Ой, страшно жить здесь стало, Маш. Эти бандюганы в конец обнаглели, вообще границ не видят. Девушка вздыхает. — Мы уже думаем о том, чтобы в деревню обратно уехать. Там безопаснее, — добавляет отец. Маша хмурит брови, смотрит на мужчину. — Это только планы или вы уже собираетесь прям? — Конечно планы, дочь. Да и тебя одну здесь страшно оставлять. Маша молчит, делает глоток шампанского и про себя думает, что за нее переживать как раз не надо. Но то, что ее родителям может прилететь из-за нее, заставило напрячься. — Но за пять лет же все нормально было. Почему сейчас должно случиться что-то? — не понятно кого пытается успокоить девушка. Родители согласно молчат. — Сегодня погода такая хорошая, мы погулять собираемся. С нами не пойдёшь? — Нет, наверно. С дороги устала. — Ну ладно тогда, — женщина переглядывается с отцом. — Я это, звонил вчера своему знакомому, по поводу твоей работы. Со следующей недели можешь выходить. Маша ему удовлетворенно улыбается. — Пасибо. Через пятнадцать минут они уходят. Она убирает посуду со стола, сворачивает скатерть, моет посуду и, убирая оставшуюся еду в холодильник, замечает, что молоко кончилось. Ставит себе мысленно пометку сходить в магазин, и тут же слышит звонок в дверь. Хмурится, уже думая, что родители что-то забыли. Открывает дверь, но никого не видит, в недоумении смотрит в сторону лестницы, и замечает лежащий под дверью букет мимоз. Девушка теряется, поднимает его и закрывает дверь. Отряхивает цветы с той стороны, на которой они на грязном полу лежали, замечает записку. Разворачивает. «Забыл поздравить с окончанием вуза. Лучше поздно чем никогда. Поздравляю с окончанием института. Я в тебе не сомневался. Кащей (Костя)» Маша смущенно-радостно улыбается и втягивает носом приятный запах цветов. Не сдерживается и начинает тихонько прыгать на месте, параллельно пища.

***

Мужчина звонит в звонок и спешно удаляется с лестничной площадки, чувствуя себя пацаненком, которые людям в дверь звонят и убегают. Снаружи его ждут Зима с Турбо, негромко переговариваясь. У Кости в руках Ма́шина потертая фотка еще со времен старших классов, которую тот только что достал из кармана. Протягивает ее парням, озвучивая свой указ. — Запомнили, нет? — нетерпеливо спрашивает Старший. — Да запомнили, запомнили. В чем ходит обычно? — зажег зажатую в зубах сигарету Турбо. Кащей пихает его в плечо. — Чего? Я про джинсы там, кофты всякие, не помнишь ничего? Вдруг спиной повернется, как мы ее узнаем тогда, — объясняет он и затягивается. — Не помнишь ничего? — передразнивает его Кащей. Поворачивает вправо голову, руками на бока упирается, вздыхает. — Че хотите делайте, хоть окликайте и проверяйте, она это или нет. Короче, пацаны, волос с ее головы упадет, с вас спрашивать буду. Вы мои методы знаете. Мужчина забрал фото, убрал обратно. — Не кипятись, Кащей. Сделаем, — сплевывает на землю Зима. — Надеюсь, — Старший пожимает им руку, обоим кивает. Кидает взгляд на верх, на окна ее квартиры. Уходит. В груди у него непривычное чувство скребется, теплое такое, оттого и непривычное. Кащей сам себе не признается, но понимает — он переживает. Переживает, потому что старая подруга приехала совсем другая — в глазах настороженность, тело напряжено, а кожа бледная до жути. Он помнит ее другой. Та Маша не ждала опасности и подвоха, она просто жила, просто училась и просто… Просто другая была. Он решил действовать аккуратно и постепенно, чтобы не отпугнуть. Хотя он априори не может оттолкнуть ее, но как действовать с изменившейся Машей он еще не знал, а значит нужно будет опять прощупывать почву. Его даже пугал масштаб этого беспокойства — хотелось прийти к ней домой и просто наблюдать за каждый ее движением, залезть ей в голову, и узнать, прочувствовать, понять что случилось. Кащей уходит, а они с интересом смотрят ему вслед. Обоим одинаково любопытно, что это за близкая подруга детства Старшего, Адидаса-то они все знают, а о ней даже ни разу не слышали. Маша ставит цветы в вазу и собирается в магазин. На улице прохладно и уже потемнело. Она если и боялась, так совсем чуть чуть. Здесь не Москва, здесь хоть какая-то защита имеется. В какой-то момент она поняла, что парень, идущий позади нее, не обгоняет и не сворачивает. Она уже хотела обернуться, как тот ее опередил, подав голос. — Девушка, не страшно одной в такую темень ходить? — Не страшно, — отвечает сухо она, продолжая идти. — Смелая какая. Чья-то что ли? — Ага. Своя. Поворачивается и ударяет его в нос. Понимает, что разговаривать с такими бесполезно, даже если бы про парня выдуманного наплела, не отстал бы. Москва научила, что в подобных ситуациях первой в атаку надо идти. Только так ее начали уважать и считать не за пустое место. Посмотрим, как здесь дела пойдут. Она разворачивается и как ни в чем небывало идет дальше, даже не оглядываясь. Если рядом его дружки, отпор без проблем даст, а если из прохожих кто-то увидел, то она знала прекрасно, что никто обычно не вмешивается. Маша своим мыслям улыбнулась: ни с кем не ходит, ни чья, и постоять за себя в состоянии. Ей нравилось это чувство… безопасности и независимости, что ли. Что ей никто не нужен и она спокойно может гулять вечерами одна. Да, страшно. Она и не прекращала бояться, просто научилась хорошо это скрывать. — Девушка, — окликает ее со спины уже другой голос. Она останавливается, хмурится. Поворачивается. Впереди стоят два пацана. Один в серой шапке-кепке, щелкающий семечками, второй в обычной черной шапке. Первый ее рассматривает с интересом, а второй смотрит задумчиво, будто пытаясь ее прочитать. Девушка вопросительно на них смотрит. — Нормально все? А то знаете, девушкам вредить не по-пацански как-то, мы уж вмешаться хотели, — сказал первый и они переглянулись. — Да увидели, что не надо. Она усмехнулась. «Девушкам вредить не по-пацански», ага. — Да, порядок. Еще что-то? — она холодно смотрела на них, не понимая зачем они подошли к ней. — Мы это, узнать хотели. Мы вас раньше здесь не видели, не местная что ли? — Местная. С учебы приехала, здесь жить теперь буду. Он одобрительно кивнул, приподняв брови. Рядом с ним стоящий парень все также молчал, лишь на собеседницу задумчиво поглядывая. Было в ней что-то такое, темное. Кащеевское. Зима такое сразу разглядеть мог. — Все? — спрашивает она. Турбо кивает. Девушка разворачивается и уходит. — Охренеть, — выругался Турбо, смотря вслед девушке. — Ты когда-нибудь видел, чтоб девчонка так била? — он повернул голову к Зиме. Тот помотал головой. — Вот и я нет. Несмотря на то, что они видели, не выполнить указ Кащея было сродни самоубийству. Так что они чуть постояли, и когда Маша отошла больше чем на сто метров, двинулись за ней. Когда она приходит домой, то первое, что слышит — испуганные возгласы матери. Девушка наспех разувается, проходит вглубь квартиры. — Ужас какой, а, — причитает женщина, собирая вещи в сумку. — Что случилось? — она опирается рукой о дверной косяк. — Бандюганы пристали, вот что! — мать раздраженно хлопнула ладонями по вещам. — Благо отец у тебя не пальцем деланный, отпор смог дать, — вздыхает. Маша хмурится. Неужто люди Кащея? — В каком районе? — Тьфу ты, Маш, думаешь, я помню? Девушка поджимает губы. — В соседнем, — слышится голос отца за стеной. — Мы уезжаем в деревню. Так больше продолжаться не может, — мать утрамбовывает вещи, застегивает сумку, смотрит на дочь. — Может ты с нами поедешь? Как ты тут одна-то будешь? — Нет мам, мне работать надо, к тому же Костя поможет, если что. Не переживай. Когда едете? — Завтра, — отвечает отец. Женщина проходит мимо нее. — Так даже лучше. Мне надоело жить в страхе, — женщина уходит в соседнюю комнату к отцу, а Маша остается стоять на месте. Задумчиво сверлит глазами пол, не в силах останавливать родителей, ведь они правы, в деревне им безопасней будет. Она подходит к телефону, набирает знакомый номер. — Кость? — Да, Машк, ты что ли? — Я. Слушай, могу я к тебе зайти? Разговор есть, — она начала царапать ноготком обои. На том конце провода задумчивое молчание. — Смотря о чем, Машунь. Жду у себя, — оставил за собой последнее слово Кащей. — Договорились, — кладет трубку и шумно выдыхает, прикрывая глаза. Идет она к нему с нехорошим предчувствием, ощущением, что их ждет тяжелый разговор. Он открывает не сразу, а когда открывает, она его не узнает — из него будто все жизненные силы выкачали. Маша застывает на пороге. — Проходи, чего встала, — говорит он устало. Разворачивается и поворачивает направо — в кухню. В квартире настолько тихо, что она слышит, как на кухне что-то невесомое падает. Она хмурится, заходит, закрывает дверь. Девушка облокачивается об косяк, смотрит на Костю, что сел за стол лицом к ней. Парень бледный, еле дышит, сидит и не замечает, как беспокойно на него смотрит девушка. Ее взгляд падает на его руку, которая лежит ладонью вверх, на следы на сгибе локтя. У стены на полу она замечает упавший туда ранее шприц. — Ты че, колишься что ли? — Дурная? — Ты пургу не неси, я эти следы из тысячи узнаю! Я че, по твоему, шары гоняла пять лет в меде? — Ладно, ладно, остынь! Ну да, есть чуток, — как-то виновато сказал Кащей, потупив взгляд. Маша немного опешила — непривычно его таким видеть. Она падает на стул напротив. — Как так-то, Кость? Он молчит. — Вова говорил, что и от бутылки ты не отлипаешь… Трезвым бываешь когда-нибудь? — Хватит, — тихо говорит Кащей, закрывая лицо руками. — Я понимаю, — звучит глухо из-за ладоней. — Я понимаю все, Маш. Но не могу. Девушка вздыхает и задумывается. Думает, думает, думает. Хочет помочь ему, но есть ли смысл? — Я попробую помочь. Пока не знаю как, но попробую. Костя отрывает руки от лица в удивлении. — Но если ты сам не захочешь — тебе ничто не поможет. Парень несколько раз кивнул и пододвинул ногой шприц к себе ближе. Раздавил. Слышится треск, а она не обращает внимания — смотрит впереди себя в одну точку, думая, к чему это все приведет. — Ты единственный человек, который видел меня в разных состояниях и при этом не бросил. — А Вова? Парень устало опускает голову, думая над ответом. — Вова, он… Отслужил. Я не могу доверять ему как раньше. Она откидывается на спинку стула. — Что ты имеешь ввиду? Костя вздыхает, собирается с мыслями. — По понятиям ему доверять не варик, Маш. Сама же знаешь, что солдаты исполняют приказы. И хер знает, что он там наисполнял. Знаешь, сколько раз я слышал, что отслужившие в ментуру идут работать? Правильный же теперь у нас, — ядовито бросает он, вставая. Достает из холодильника пару бутылок пива. — Я не буду. Убирает одну обратно и садится. — Настолько не доверял ему, что думаешь, вот так возьмет и бросит Универсам ваш? Он открывает бутылку, делает глоток. — Возможно. Чисто между нами — нет у меня желания за него не вписываться, в случае чего. Он не последний человек на улице и в том числе, ну… Для меня, короче. — Да кто тебе че сделает, если впишешься? Не думаю, что у кого-то ума хватит на тебя попереть. Кащей усмехается, кивает и глотает пива. — А че случилось-то, Маш? — В смысле? — В карамысле. Приезжаешь вся запуганная, кулаками размахиваешь. Она глубоко вздыхает. Ох, как ей тяжело об этом говорить… Девушка устраивается на стуле поудобнее. — Я не про это пришла говорить. — М, — мычит он, зажигая зажатую в зубах сигарету. — Сегодня к родителям моим гопота какая-то пристала. Кащей поднял на нее взгляд исподлобья, замирая. — Они в порядке, но перепуганы сильно. Хотят уехать. Не твои, случаем, пацаны? Парень фыркает. — А че ты на нас-то только думаешь? Что мы, по твоему, одни в этом городе пацаны? К тому же к людям переходного возраста наши не лезут, к чушпанам в основном. Так что попутала ты что-то, Машунь, — он затягивается, откидывается на спинку стула и смотрит ей в глаза. Маша усмехается. Верит. — То есть не расскажешь, что случилось в Москве? Улыбка сразу с ее лица спадает, а челюсти сжимаются. Она отворачивает голову, задумывается. — Я тогда после учебы сильно устала. Решила пойти другой дорогой. Вдруг слышу свист, смотрю — гопота какая-то, человек шесть. За бабло у меня спрашивать начали, ну а я… не знала же, как все работает и отдала не сразу. Они меня запинали. Она смотрит в глаза парня напротив и видит кучу эмоций — от злости до ахуя. Ей трудно продолжать, так что она еще пару минут сидит, собираясь с силами. — Потом опять свист, потом драка. Я голову подняла, там стояли два амбала, а те пацаны на земле лежат. Эти амбалы меня и спасли. К себе в подвал какой-то привели, раны обработали. Сказали, что могу имена их называть, в случае чего. Потом неделю отходила, считай, привыкая в страхе жить. — И что прям ничего взамен не потребовали? — поднимает брови Кащей. Выглядит он со стороны абсолютно равнодушным, но она-то знает — он все эмоции сейчас под толстым слоем безразличия прячет, хоть и надобности в этом сейчас нет. — Потребовали. Парень выдыхает шумно, прикрывая глаза. — Только не говори, что… — Нет, нет. Они попросили им помочь в другом. Они там бабок кому-то были должны, а в срок вернуть не получалось. Ну вот я как страховка пошла. Костя затягивается, но не как обычно, а долго, намного дольше, уже желея, что несчастный шприц раздавил. Хотелось уколоться и не слышать этого, забыть. — Меня почти из… Там пацан был один, извращенец походу. Ну ты понял. Но парни которые меня спасли быстро привезли деньги, так что он ничего сделать не успел. А я устала бояться, и попросила Мишу, — одного из тех, кто меня спас, — научить меня драться. Потом и всему остальному. Поначалу меня всерьёз не воспринимали, мол девчонка и девчонка. А потом я отомстила тем мразям, которые меня избили, и в целом начала давать отпор. Так и заработала уважение, начали уже серьезнее ко мне относится. На равных. — Но зачем? Они же сказали, что на них полагаться можешь. — Мы друг другу никто, Кость. Они помогли мне чисто из доброты сердечной, а я им помогла в ответ, и все. Никто не гарантировал мне полную защиту, я также оставалась сама по себе. И даже если бы со мной в том кафе что-то сделали, Миша с Игорем и пальцем бы не повели, потому что я им никто. Он научил меня драться, я должна была платить. Ей приходится прилагать титанические усилия, чтобы сдерживать слезы. Накопленные за столько лет слезы. — Если б знал, что так будет, запер бы тебя нахер и не пустил бы в Москву твою ебаную, — он глотнул пива. — И че, ты бабки отдала? — Давно уже, — фыркает она. — И где взяла? — спросил парень, понизив голос. Маша почувствовала легкие мурашки по телу. — А как у вас бабки появляются? Поклянчить пришлось, где-то и украсть. Кащей вздыхает. — И теперь ты приехала сюда и хочешь жить так, будто ниче не было? — Хочу. Хочу чтобы забылось все, кроме того, чему Миша на тренировках учил. Но так вряд ли получится. Здесь обстановка похожая, если не опаснее. Костя молчит, вновь затягиваясь. — Как так вообще получилось, блять? Маша слабо улыбается, поджимая губы. — Не знаю. Но разве это что-то меняет? — Нет, — как-то тихо отвечает Кащей. — Я просто, блять, не верю, что это с тобой произошло. У меня в голове это не укладывается, блять, — выругался он, начиная закипать. — Спокойно, Кость. Уже ничего не изменишь. Уже столько лет прошло, я сто раз смириться с этим успела, как бы не хотела. Я не могу ситуацию изменить, но начать относится к ней по-другому — все, что в моих силах. Костя кивает ее словам. Трет лицо руками, пытаясь сдержать злость. Не на нее. На всю эту ебаную ситуацию. — Прижали все-таки… — говорит он словами из письма. Она закрывает лицо руками, когда слез сдерживать больше не получается. Всхлипывает тихо. Парень ставит рядом табурет, садится, обнимает. А она вдруг такое острое чувство безопасности чувствует, что аж дыхание перехватывает. Она в ответ его обнимает, а Кащей мысленно сам себе клятву дает, что не позволит никому даже пальцем ее тронуть. А если кто и тронет — инвалидом останется, не меньше. Ее всхлипы ему сердце рвут, он кладет руку ей на затылок, куда-то в волосы целует. Когда она успокаивается, шепотом благодарит, он только отмахивается, как-то глупо шутит и слышит смех. Вот ее смех ему гораздо больше нравится. Садится обратно. — Если мы расстанемся, — она сделала паузу, чтобы подумать — спросить у него или дать понять, что знает ответ на свой вопрос. — Что со мной будет? Костя вздохнул и затянулся. — Ничего. Ничего с тобой не будет, Маш, — выдавил из себя он, зная, что нагло лжет ей в лицо. — Вот только врать не надо. Я же знаю как у вас все устроено. — Зачем тогда спрашиваешь? — выплёвывает он, понимая, что она его обвела. — Чтоб проверить, соврешь ты или нет, — все также спокойно говорит она. — Я бы никому не позволил так с тобой поступить, — вдруг заявляет он, посмотрев ей в глаза. — Слово пацана даю. Она поднимает руку в жесте «прекрати»: — Только вот этого не надо, ладно? Слово пацана только пацанам дают. Костя в мыслях матерно выругался, понимая, что сам себя в ловушку заводит. Он постоянно забывает, что она теперь много чего знает. — Сам подумай, если ты не позволишь так со мной поступить, сделаешь все против ваших правил, как думаешь, пацаны тебя продолжат уважать? Авторитет твой не потеряется? Власть, которую ты так боишься потерять, останется при тебе? — Хватит! — он ударяет кулаком по столу, а девушка даже не дергается. Ожидала, что так будет. Они несколько долгих минут молчат. Вдруг у Кости созревает вопрос. — Слушай, а у тебя парни-то были за эти пять лет? — спрашивает он, очень желая услышать отрицательный ответ. — Ну я влюблялась, но… — она подняла глаза и столкнулась с его взглядом исподлобья. Собиралась соврать, дабы приревновал, но не стала. — Ни до чего серьезного не доходило. — И почему же? — сохраняя равнодушный вид, он стряхнул пепел в пепельницу, а у самого внутри все застыло. — Не думаю, что если бы я вышла за кого-нибудь замуж, то муженек поехал бы со мной в такой опасный нынче Казань. А я очень хотела вернуться. К тебе. Костя опять взглянул на нее исподлобья, но уже по-другому. Удивленно и неверяще, неосознанно задержав дыхание. — Что? — хрипло выдавливает он и садится прямо. — Я не буду повторять, ты все прекрасно слышал. — Слышал. Но не верится, — он затянулся, а Маша задумчиво смотрела на то, как через несколько секунд он выпустил дым, рассеивающийся в прохладе кухни. — И что мне теперь? В ноги упасть и умолять тебя поверить? Я, знаешь ли, тоже не верю, что ни разу у тебя не было отношений за пять лет. Точнее, за три года. Кащей усмехается и опять затягивается, а девушка хоть и не курит, но смотря на так вкусно курящего Костю аж самой захотелось попробовать. Она мотает головой, отгоняя эти мысли. — Было, конечно, но это так, несерьезные увлечения, — он выдохнул дым и задумался, стоит ли говорить звеняющую в голове интимную фразу. — Но в голове вечно твой образ был, — вновь стряхивает пепел. Девушка застывает, как и Кащей недавно смотрит удивленными глазами. — То есть мы… — Держали друг друга в памяти все эти годы, — как-то горько усмехается Кащей, а Маша сидит и смотрит впереди себя в ступоре. Это сон? Она спит? — Спасибо за честность, Кость. Я ценю это. Знаю, как ты не любишь откровенничать и душу изливать. — Вот, что в тебе не поменялось, — Парень ткнул в ее сторону сигаретой. Она нахмурилась. — Любой бы на твоем месте этим воспользовался. Сам Кащей, Старший из Универсама, душу свою вываливает. Это ж сколько выгоды можно извлечь. Он усмехнулся, покачал головой и посмотрел на нее как-то язвительно, будто она уже сделала все вышеперечисленное. Маша чуть улыбнулась. — Ты сказал образ. — Да. — А сейчас как? Поменялся образ? Он вздохнул, откинулся на спинку стула и устремил взгляд вниз, тут же потеряв всю свою язвительность. Сейчас перед ней сидел серьёзный, не глупый и задумчивый молодой человек. Вот таким он ей нравился. Когда прослеживалась трезвость. — Естественно, — признает он, ощущая как это слово отдается во всем теле какой-то ноющей болью. — Тоже самое я могу у тебя спросить, — он облокотился локтями о стол и потушил сигарету. — Спрашиваешь. Столько времени прошло, мы физически не можем оставаться прежними. Особенно в таких обстоятельствах. Настроение ухудшилось у обоих. Оба испытывали одно и тоже — нежелание отпускать образ в голове, непринятие изменений друг в друге. Образ человека, который навсегда изменился, окончательно и бесповоротно, и это не изменить, время назад не повернешь. «Паршиво» — пронеслось у Кости в голове. Он почувствовал противный и липкий ком в горле, смахивающий на тошноту. Но терять друг друга, просто вот так взять и разойтись, они и не могли и даже об этом не думали. Но сейчас они сидят и с болью смотрят друг другу в глаза, не веря, что все повернулось именно так. В конце она перестает себя сдерживать: когда он идет проводить ее до дома, она крепко его обнимает. Он отвечает, ощущая спокойствие, хоть после разговора и осталось неприятное послевкусие. После ее ухода еще пару минут смотрит на окна ее квартиры.