Мышиный король

Бывают люди, существующие вне времени. И речь не о дешёвом лоске, когда человек хочет лишь выделиться из толпы, а о том, что иногда называют исторически сложившимся, в народе — судьбой, или говорят простое «на роду написано». Семейству Ким суждено из поколения в поколение жить в настоящем имении, подобно вампирам из утрированных историй про древних существ, не подчиняющихся течению времени. Им же «на роду написано» заниматься чем-то несомненно эстетичным и творческим. Порода, выведенная и воспитанная в театре, порождает подвиды людей искусства. Можно вообразить лотерею, в которую играет каждый ребёнок семьи: одному выпадает лот «музыкант», другому — «актёр», в следующем поколении, например, «преподаватель литературы». Бьётся творческая жила и работает весь организм отнюдь не в вымышленном пузыре аристократии, которой место осталось в прошлом столетии, а во вполне реальном доме. Фамильном, конечно. С просторными комнатами, большими окнами, которые закрыть могут лишь дорогие плотные портьеры — непрерывная тоска по театру? — и лоджиями на втором этаже. Вокруг усадьбы расположен сад с широкой подъездной дорожкой перед парадным входом и живым лабиринтом на заднем дворе. Хосок работает в имении Кимов уже больше десяти лет, и ему тоже достался определённый путь, ведь на должность дворецкого в богатом доме без родимого пятна в виде определённого склада характера и грамотных связей попасть весьма трудно. Дворецкий внимательно слушает, мало говорит и много видит. Как сейчас, например. — Тэхен, ты в порядке? Единственный член семьи Ким, к которому дозволено простое обращение, иногда даже близкое к отеческому. Хосок значительно старше, он видел чужое взросление: капризный пубертатный период, постепенное становление маленького принца зрелым мужчиной. Иначе и не сказать, ведь Тэхену, уже взрослому, но по-прежнему младшему сыну, достался редкий и трудный билет из тех лотерейных — танцор балета. Худого мальчика с густыми волосами и большими тёмными глазами звали исключительно принцем, а маленьким вовсе не из литературных соображений, а в целом. Младший ребёнок в большой семье, занимающийся балетом, — безусловно, его баловали всеми возможными для его положения способами. Словесно и материально чаще всего. Впрочем, ласковое прозвище в какой-то мере стало пророческим. Спустя годы с тех дней, когда и Хосок не мог устоять перед мальчиком, отчаянно желающим обычных детских радостей — или гадостей, — он видит настоящего профессионала своего дела — премьера. Сам дворецкий не посещал спектакли Тэхена, как бы тот ни упрашивал, но в редкие выходные, проезжая мимо театра по пути к родителям, он видел афиши. На тех часто появляется знакомое лицо. Сейчас же мужчина не отыгрывает роль, не держит осанку — он сидит на мягком кресле в полутьме пустой библиотечной комнаты, обнимая руками колени. В светлой мятой футболке и домашних брюках. Тэхен не выглядит тем, кого Хосок описывает зрелым мужчиной. Перед ним всё-таки чем-то сильно опечаленный юноша. В повисшем молчании дворецкий даже забывает, что задал вопрос, пока на него запоздало и тихо не отвечают: — Нет. Ах, да. Вопрос был неуместным и глупым. Всё видно и без подтверждений, но с чего-то ведь нужно начать. Хосок действительно любит свою работу и уважает Кимов. Общаясь с каждым, он малодушно может сказать, что именно Тэхен нравится ему больше всех. Принц не любит интриги, не строит козни и старается быть предельно честным почти со всеми. С Хосоком уж точно, его обмануть очень трудно, а вот с самим собой у Тэхена отношения не всегда доверительные. — Скучаешь, да? — участливо, искренне дворецкий даже садится в соседнее кресло, чувствуя, что разговор состоится долгий. — Как же вы любите появляться не вовремя и смотреть глубже нужного. По-детски надутый Тэхен забавляет, уголки губ Хосока трогает улыбка, и он качает головой — появляется ведь как раз в нужный момент, а видит лишь то, что плохо или вовсе не скрывают. Например, чужие романы, настолько объёмные, что спрятать не получается ни в одном углу — дом хоть и большой, но в нём и живёт не один человек. О секрете Тэхена, действительно в духе прошлого столетия, под стать созданной атмосфере вокруг, знают все обитатели от хозяев до садоводов, которые трудятся чаще на улице. Хосок иногда думает, что будь у него дети, он бы обязательно рассказывал им на ночь историю, не без лжи во имя магии детства, конечно, но точно основанную на линиях жизни двух знакомых ему лично людей. Тэхен роняет голову на согнутые колени и, кажется, всхлипывает. — Он три месяца ничего не пишет. Обещал скоро вернуться и пропал. Новостей о Чон Чонгуке, чьё имя здесь произносится слишком часто даже для желанного гостя, на самом деле давно уже не было. Его мать, полная жизни женщина, любящая своего сына любым и абсолютно не любящая одиночество, которым её, можно сказать, проклял муж, тоже давно не навещала свою подругу — госпожу Ким. Хосок и их семью неплохо знает. Они, подобно старым традициям, когда добираться нужно было на лошадях и неделями до соседних имений, несколько раз приезжали погостить по приглашению Кимов. После того, как по службе Чон Минхёка перевели обратно в большой город с другой части страны. Чонгука, скромного и милого парня, Хосок видел тоже не единожды. Три года назад тот впервые приехал с матерью в гости после окончания военного училища — в распоряжении был целый месяц отдыха в награду за достойные результаты в обучении. Сам мальчишка, даже по первому взгляду, воякой не был, но отчаянно пытался заслужить расположение отца. С Тэхеном они достаточно быстро нашли общий язык. Никто из них не был замкнутым или привередливым в выборе друзей — что у одного тех практически не было, что у другого. Хосок часто замечал их за оживлённой беседой в гостиной или в беседке на заднем дворе, но не реже они пытались скрыться в живом лабиринте. Хоть от большинства глаз действительно получалось спрятаться на какое-то время, однако дворецкий прекрасно знал, откуда можно проверить, где находятся эти двое. Со стороны наблюдать за тем, как оба мучились от собственной симпатии друг к другу, было интересно, и Хосок не лез в чужие дела, пока не просили. Вот и становился чаще невольным свидетелем проявлений сначала совсем робких чувств, а потом уже, к следующему приезду, вполне серьёзных намерений. В ту неделю многое поменялось, и Хосок не мог сдержать улыбки при виде Тэхена или Чонгука, а те в свою очередь лишь смущённо краснели под понимающим взглядом. Впрочем, неловкие ухаживания не казались дворецкому чем-то серьёзным. Хосок, будучи человеком простым и приземлённым в плане личной жизни, относился ко всем примерам «настоящей любви» с огромной долей сомнения и банального отрицания. Ведь не бывает так, что жить без кого-то не можешь, а если подобное и происходит, то лишь от безумия, и такое нужно лечить у врача. Подкручивать разболтавшиеся шурупчики в голове люди усердно учатся последние сто лет с переменным успехом, но лучше так, чем накладывать на себя руки от того, чего может и вовсе не существовать. Хосок прагматик и материалист — не потрогать, не увидеть, значит, и нет ничего. Любовь ему пощупать за прожитые годы не посчастливилось, лишь некоторые приятные глазу тела, а то ведь совершенно другое. Однако прямо перед ним сидит человек, разбитый своими чувствами к другому. И отчего-то Хосок уверен, что есть место, где точно так же разбивается ещё один человек. Обоих нельзя причислить к больным, которым нужны таблетки и белая палата. Им, вероятно, нужны лишь они сами друг у друга. Дворецкий не знает, что значит скучать, Тэхен же готов выломать кости от тоски. Принц целый год держался бодро, улыбался часто, смотря в телефон, и обязательно сбегал в сад, если редкий звонок заставал его дома. В балете, Хосок знает из разговоров, тоже делал успехи, репетировал со всей отдачей даже в тёплой гостиной. Иногда приходилось выгонять его спать, чтобы успел отдохнуть перед очередным трудным днём. Словом, Хосок заботился о мелочах, коротко улыбаясь чужому счастью. Пока Тэхен не потускнел на глазах. Чужое молчание днями губило то, чему все домочадцы радовались. Теперь Тэхена можно найти в полумраке комнат около окон, точно в ожидании, что пейзаж в один миг поменяется. На одну деталь станет больше. — Я в этом мало что смыслю, но не думаю, что Чонгук хотел бы видеть вас в таком состоянии. У Тэхена больничный по причине душевных мук уже вторую неделю. Он тлеет в тревоге, меркнет в страхе за не свою жизнь. — А если он мёртв? — тихо и обречённо. Вот о чём на самом деле думает принц. О том, что остался один. — Мы все уже знали бы. — Хосок моментально видит, что совершил оплошность. Тэхен хмурится до складки между бровей, сжимает пальцы на предплечьях так, что костяшки белеют. Приходится быстро исправиться: — Госпожа Чон говорила, что Чонгук служит не на передовой, это не так опасно. В него не стреляют. Он ни в кого не стреляет. Дворецкий знает, как важно для обоих созидать, а не увечить, не разрушать. Чонгук свою трусость тоже измеряет вовсе не в количестве потраченных патронов — его трусость в неумении отстоять себя перед отцом. Сказать «нет» человеку, родному по крови, которая стынет от одного только упоминания. Хосок уверен, что у Чонгука было сложное детство. Его закаляли, ковали жёсткий и острый меч, не заметив, что в руках вовсе не железо, а глина, из которой оружия не слепить. Она ведь становится хрупкой после обжига. И Чонгук, сидя однажды летом в углу коридора, разбился вдребезги. Его лихорадило, руки дрожали. Господин Чон тогда тоже заехал на ужин к Кимам. В столовую вышли все вовремя, кроме одного молодого солдатика. Тогда ещё не солдата — именно солдатика. — Я не могу, не могу, — как заведённый шептал Чонгук, когда Хосок его, без преувеличений, нашёл. — Чего не можете? Казалось, парень даже не заметил чужого присутствия, пока дворецкий не задал вопрос. Резко вскинул голову, поднял красные от непролитых слёз глаза, а в тех — страха целое море. — Не могу воевать, — одними губами. — Он снова назвал меня тряпкой, сказал, я не мужчина, и только там хоть чему-то научусь. Хосок, я не могу, понимаете? Чонгука накрыла настоящая истерика, ему стало трудно дышать, он трясся всем телом, а Хосок всё пытался взять себя в руки. Получилось не сразу. Не сразу он мягко обхватил солдатика за плечи, поднял с пола и отвёл в ванную комнату, минуя открытую столовую через лестницу, ведущую на второй этаж. На тот ужин Чонгук так и не спустился, а немногим позже был передан из рук дворецкого в нежные руки Тэхена, который сразу обнял и прямо при Хосоке поцеловал солдатика в лоб, прежде чем мягко утянуть в свою комнату. Спрятать за закрытыми дверями в своём королевстве. В настоящем времени Тэхен постепенно успокаивается. Минутную слабость выдают только опухшие веки и чуть красный нос, когда он поднимается с кресла, вновь становясь из юнца, страдающего от любви, мужчиной, её контролирующим. — Я приму его любым: седым, со шрамами, калекой. Но не убийцей. И уходит, расправив плечи, будто не переживал сейчас ни о чём. Хосок же откидывается спиной на спинку кресла и смотрит в то же окно, куда недавно смотрел принц — перед глазами припорошённый снегом лабиринт, куда летом часто сбегали Тэхен и Чонгук. Теперь кажется, то было настолько давно, что вымысел мог переплестись с реальностью. Со второго этажа лабиринт просматривается почти весь, прекрасно видно и сердцевину с фонтаном, где Тэхен в особенно хорошие дни не стеснялся брызгать в Чонгука холодной водой и громко смеяться. На что получал такие же брызги в ответ от обычно сдержанного Чонгука. После ребячества кто-то непременно первым тянулся за вовсе не детским поцелуем, а второй отвечал, и Хосок отходил от окна. Человек ведь не может быть настолько важен. Дворецкий качает головой на собственные мысли. Погода в этом году расщедрилась на плотный слой мягкого снега ещё в начале декабря, и непривычные холода обещаются на весь оставшийся месяц. Люди реагируют по-разному, но Хосоку чаще попадаются воодушевлённые, радостные лица. Может, потому, что он в свои редкие выходные прогуливается по уже украшенным к Рождеству торговым центрам, где дети звонко смеются на катках внутри помещения, а родители старательно обходят магазины с игрушками. Повсюду висят золотистые и серебряные гирлянды, праздничные растяжки в виде еловых ветвей, красные банты, колокольчики — всё для предвкушения праздника. Впрочем, прогулки у Хосока не пустые — он, как и все — выбирает подарки для родных и близких. Забавно, что во вторую категорию входит непосредственно семья работодателей. Казалось бы, дарить обеспеченным людям нечего, но между ними уже сложилась традиция — дворецкий радует Кимов маленькими личными подарками, а те в свою очередь покупают что-то одно от общего имени. Зачастую Хосоку даже приходится краснеть от неловкости, ведь, конечно, Кимы покупают что-то дорогое в знак благодарности за многолетнюю работу и не пренебрегают практичностью презентов. Так в прошлом году он от семьи Ким в родительский дом привёз новый микрохолодильник. Всем всё понравилось. В этом же году Хосок присмотрел небольшие подарки уже всем, кроме Тэхена. Его по-настоящему хочется обрадовать, и очередная безделушка в духе статуэтки персонажей, роли которых тот исполнял на сцене, не подойдёт. Нужно что-то весомее. Взгляд случайно останавливается на ювелирном магазине. Иногда именно здесь он покупает что-то для Сыльги — сестры Тэхена — или для самой госпожи Ким, но сейчас отчего-то вспоминается, что есть ведь ещё один человек, которого Хосок чаще огорчает, чем радует. Как ни отнекивайся, ни отрицай, но близкое общение с Тэхеном влияет, заставляет задуматься даже давно уже сформировавшегося, более чем взрослого Хосока. Пусть ему и кажется безумно далёкой жертвенная любовь Тэхена, да и любовь в целом, но ему не чужда привязанность, нежность и желание быть с кем-то рядом. И чтобы рядом кто-то был. Симпатичный, на строгий взгляд Хосока, браслет из золота кажется неплохим подарком для женщины, которая проявляет к нему более чем тёплые чувства. Они с Чеён не говорили о чувствах до недавнего времени, хотя и состоят в том, что отношениями в полной мере назвать трудно, последние два года. Хосок женат на работе, и оба это понимают, но у всего есть предел. Он есть и у Чеён, которую дворецкий не так давно не нарочно обидел. Их связь не «удобная», не «из нужды». Началась стихийно и продолжалась долгое время в штиле, скрытая по возможности от злых языков остальных работников дома. Они давно уже не дети, чтобы истерить и скандалить, но всё-таки Хосок понимает, что отдаёт меньше, чем получает. Он только недавно об этом задумался, смотря на Тэхёна. Ким до сих пор покупает виниловые пластинки для Чонгука, надеясь их все подарить при встрече. Они часто слушали музыку через современный граммофон, стоящий у Тэхена в комнате. Пару раз Хосок даже чуть не попадал в весьма неловкие ситуации, не слыша за мелодиями откровенных звуков. Хорошо, что дверь запиралась изнутри. Хотя случайным свидетелем жарких поцелуев дворецкий всё же был. Тэхен крепкий телом, ростом метр восемьдесят, но рядом с Чонгуком, в его объятиях, будто становится меньше, тоньше и счастливее, прижатый к стене, когда его шею покрывают мелкими поцелуями. Хосоку пару раз приходилось тактично остужать чужой пыл, разгоравшийся в закутках общих комнат. И вот всё снова отклонилось от курса собственной жизни к жизни чужой, но важной сердцу. Выйдя из кондитерской, где Хосок решил в знак извинений перед Чеён всё-таки прикупить много крема и несколько бисквитов, соединённых вместе в одно приторное, на его скромный взгляд, нечто — с детства не любил сладкое, отдавая предпочтение мясным блюдам, — он оглядел шумную улицу. Машина осталась на парковке около торгового центра, а сам Хосок прогуливался пешком по заснеженной улице, пока белый покров не успели убрать. Вечереет рано, потому уже включены фонари и все вывески горят пёстрыми огнями. Город тоже постепенно обретает праздничные краски с помощью гирлянд и тематических рекламных щитов. Ещё и с неба медленно падают крупные хлопья снега. Наблюдая за всем хорошим, Хосок случайно находит взглядом одинокую скамейку рядом с фонарём, на краю которой сидит мужчина. Он не смотрит по сторонам, не склоняется над телефоном. Фигура не шевелится, и можно подумать, что это невероятно реалистичная скульптура, если бы не пар от дыхания, который поднимается от губ чуть вверх и сразу же растворяется. На плечи тёмного пальто ложится снег, но и это не кажется проблемой, даже мелкой неприятностью. Хосок не считает себя добродетелем, однако всё же решается подойти ближе. Говорят же, что перед Рождеством случаются чудеса. Быть может, и он сможет приложить руку к какому-нибудь. — Извините, у вас всё… Хосок и в везение, и в судьбу не верит. Всё объясняет случайностями, однако крепче сжимает в руке ленту коробки с десертом. Случайность вышла удивительная. На незаконченный вопрос отозвался призрак постоянных мыслей последних месяцев. Со спины не узнать, но в профиль — вполне, даже с отросшими волосами, спадающими на лоб. Оба молчат, растерявшись, и, кажется, Хосок даже заражается оцепенением. Тоже замирает, пока вокруг мир безостановочно движется. Оседающий на одежде снег и вправду не стоит внимания, в отличие от изменившегося Чонгука. В холодном свете фонаря знакомое лицо выглядит измождённым, совсем тусклым. Чонгук оживает первым, прокашливается и резким движением подбирает стоящую рядом трость. Ту сразу заметить и не получится — чёрная, подобна тени. Чонгук встаёт с опорой и больше не смотрит в глаза. — Здравствуйте. В голове звенящая пустота. Оказывается, ко встречам тоже нужно быть готовым. Хосок, вот, не был готов совершенно. Он и не думал, что сможет волей случая найти искомое не им. Единственная здравая мысль — удержать, не дать снова исчезнуть прямо сейчас. — Ты наверняка замёрз. Я на машине. Подвезти? Необдуманно, но от всего сердца. Чонгук так же необдуманно соглашается. Сразу, будто сам искал, за что можно зацепиться. До заснеженного автомобиля шли медленно и молча, каждый обдумывал поспешные решения и их возможные последствия. В тёплом салоне тишину какое-то время разбавлял только механический голос навигатора, пока на очередном красном светофоре в вечерний час-пик Хосок не выдержал. — Как давно ты вернулся? — Три месяца назад. Хосок постучал пальцами по рулю, посмотрел на чуть разрумянившееся от тепла лицо. Теперь Чонгук не казался миражом или призраком себя самого, хоть нельзя не заметить изменений, и дело не только в травме. Тут что-то хуже физического недуга. Однако живой. Только Тэхен почему-то ещё не знает. И будто читая мысли, солдатик тихо выдыхает: — У него всё нормально? Загорается зелёный свет. До точки назначения ещё минут пятнадцать без пробок. — Нет, — боковым зрением замечает, как Чонгук резко отворачивается, — но он обрадовался бы, спроси ты у него сам о самочувствии. — Он получил травму? — С чего ты взял? Солдатик замялся. Прочистил горло, вздохнул и всё равно не смог скрыть эмоций. — Он не выступает уже пару недель. Тут и Хосок не может сдержаться — улыбается мягко. Всё-таки дороги ведут не в Рим, а к важным людям. — Тэхен простудился, но уже пару дней как вернулся к тренировкам. У него же сейчас Щелкунчик. Быть может, принц и был прав, когда говорил, что Хосок любит появляться не вовремя и видеть чуть больше, чем другим хотелось бы, но то неотъемлемая часть работы. Профессиональная деформация, если угодно. Чонгук совсем посерел и нахмурился. Очевидно, не забыл, что Тэхен Щелкунчиком быть мечтал, и мечту ту воплощал не впервые, каждый раз стараясь превзойти самого себя. И все знали, что именно этот балет младшему Чону нравился больше остальных, где играл его принц. Молчание стало совсем тяжёлым, точно что-то зрело. Ядовитый плод, который необходимо сорвать, как можно скорее. Лимит времени и асфальт до жилого комплекса тоже иссякли, как и выдержка военного, который на деле всегда был простым гражданским. — На кой чёрт я ему теперь нужен? — сквозь зубы, сквозь злость на себя самого. Хосок понимает причины, но не может сказать ничего, кроме: — Ты прекрасно знаешь ответ. В салоне лампочка не горит, но фонари с улицы дают достаточно освещения, чтобы рассмотреть чужие эмоции. У Чонгука глаза краснеют, непонятно — от гнева на человека, который ковыряет гноящуюся рану, или от боли по человеку, который ту рану нечаянно оставил. Хосоку думается, что влага на чужих глазах проступает из-за всего вместе. Через те же слёзы, которые солдатик сразу прячет в рукаве плотного пальто, выходит мука, неподъёмная тяжесть. — Я безработный инвалид с проблемами с головой, которые идут в подарок каждому на этой чёртовой службе, — шепчет, уронив лицо на грубые ладони. Они оба намеренно избегают слова «война». Его не боится отчего-то только Тэхен. В свободное время тот до сих пор читает статьи о душевных травмах, ищет способы борьбы с ними, даже ходит на какие-то тренинги. Готовится. Знает, что легко не будет, когда вернётся его солдатик. Хосок обо всём этом добровольно слушает и именно в это время ощущает абсолютную уверенность в силе другого человека. Тэхен ведь всё ещё принц искусства, размахивает не настоящей шпагой — муляжом, непременно спасает принцесс и самое главное — радует людей, которые наблюдают за ним со сцены и вне её. — Знаешь, — тихо начинает Хосок, обдумывая каждое слово, — он держится из последних сил. И верит в тебя больше, чем ты сам в себя веришь. Мне, вот, полностью вас не понять. Ничего подобного я за всю свою жизнь не ощущал. Меня так не ломало вдали от кого-либо и уж тем более, уверен, никого не ломало вдали от меня. Так стоит ли разбрасываться своими чувствами и чувствами дорогого тебе человека? И послышался хрип. Чонгук точно тонул, захлёбывался. Вены на шее вздулись, сам он раскраснелся. Так выглядит борьба с собой. Неприглядно, натужно, хочется отвернуться, но Хосок смотрит. Ищет способ разминировать взрывчатку внутри человека. — Ради кого ты сдерживаешься, если близкие люди всегда на твоей стороне? Щёлк. Чонгук замирает, чтобы сразу после осмысления вопроса разлиться слезами. Не парой случайно упавших с ресниц капель, а потоком, когда ничего перед собой не увидеть и в ушах гул. Взрослому солдату объятия, казалось бы, не нужны, но что там возраст и чин значат, когда человек разрушен. Хосок отстёгивает ремень безопасности и прижимает Чонгука к себе, как родитель — раздавленного виной за проступок мальчишку. — Во мне ничего не осталось, Хосок, — хрипит, чуть успокоившись. — Пусто. Ничего нет. По голосу слышно — сдался. Неясно пока что кому. — Есть. В тебе всё есть, ты просто забыл. Повзрослел. В чём-то, наверняка, ожесточился, чего-то лишился, но Хосок уверен, что есть у молодого парня все шансы на спокойную жизнь вдали от ужаснейших травм. — Разве Тэхен поможет мне вспомнить? Не время придираться к словам. Они скомканные, куцые и подобраны наспех, почти случайно. Сейчас нужно снова смотреть глубже и понимать больше, что у Хосока всё ещё отлично получается. — Обязательно, только приди к нему. Он уже не знает, где тебя искать. И не врёт, не кривит душой, лишь бы успокоить. Даёт гарантию, в которой уверен — Тэхен действительно поможет ему отыскать самого себя. Даже если Чонгук не считает себя живым или человеком. Хосок гладит солдатика по отросшим волосам, укачивает, пока тот едва не начинает дремать, полностью обессиленный от полного перебора собственных механизмов. Теперь все органы на местах, сердце работает исправно — дворецкий вновь уверен в двоих, не требуя доказательств. Наблюдая, как за Чонгуком закрывается на магнит подъездная дверь, Хосок заранее знает, что обязательно увидит его на пороге дома Кимов. Сочельник. Большой дом давно украшен, все готовятся к празднику, разбежавшись по своим углам, а Хосок даёт последние указания работникам имения. Скатерть должна быть кремовая, свечи на стол не ставить — госпоже Ким не нравится подобная бутафория рядом с тарелками, — шампанское охладить, съездить докупить фрукты, положить каждому члену семьи по красиво расшитой салфетке с Щелкунчиком. Как же здесь его любят — и мальчика, щёлкающего орешки, и мужчину, который заслужил исполнять его роль на сцене театра. Чем тот, к слову, занимался весь вечер. Его семья вернулась не более половины часа назад. Будут ждать за столом по уже выверенной традиции. — Нужно что-то делать, — щелчок зажигалки, и тонкая сигарета оказывается между губ госпожи Ким. — Это уже никуда не годится. Хосок её обнаружил за приоткрытой дверью лоджии. На холоде в одном закрытом платье. — О чём вы? — О Тэхене, конечно, — она чуть кривится, будто даже признавать вслух, что её лучший опыт материнства в чём-то стал проявлять слабину, трудно и стыдно. — Сколько можно убиваться по кому-то? Он теряет хватку. Этот спектакль был хуже всех, которые он давал за последние годы. Мать Сыльги и Тэхена — женщина лояльная во многом. Почти во всём на самом деле, пока речь не заходит о работе. Мешать гениальной карьере не должно ничего, а кто уже с кем спит, не волнует, лишь бы не посрамить породу. Не каменную, а человеческую. Преумножить и доказать талант. Сыльги в полной мере оправдать надежды не смогла, ведь вместо карьеры в оркестре выбрала скромную стезю преподавания в музыкальной школе, о чём не пожалела, а потому была прощена за престижные успехи в преподавательских конкурсах. Тэхен же достиг вершины в собственное удовольствие и был волен расставлять приоритеты самостоятельно. Казалось. На деле вышло, что автономии быть не могло даже в его возрасте. И пока Чонгук помогал, дарил Тэхену силы двигаться дальше и блестяще выступать — терпелось, не считывалось проблемой, что принц на сцену уже выходит не ради тяги к искусству, а ради конкретного зрителя. Для госпожи Ким и её распавшегося брака, когда-то заключённого скорее из социальной оценки успеха и нормы, чем из искреннего желания, чувства людей друг к другу — мишура, обманка для несмышлёных подростков. Потому, когда Тэхена одолела хворь с простым названием «тоска», она — вершина династии этого небольшого замка — не знала, что делать со злостью. — У него ведь был перерыв от репетиций. К тому же Тэхен подавлен, Чонгук уже давно не присылал весточки, вы же знаете, — аккуратно, обходя стороной ещё скрытые знания. Рано. — Знаю, конечно. Мина тоже не звонила уже давно. Меня, безусловно, волнует, что происходит с её сыном, но в большей степени из-за того, что это слишком влияет на моего. Хотелось бы уже либо чтобы он вернулся, либо… Договорить, возможно, страшную мысль, не даёт громкий перелив электронных колокольчиков, оповещающий о прибытии гостей. Хосок ощущает покалывание в кончиках пальцев, чувствует, как происходит настоящее волшебство, если переводить череду случайностей на язык верующих в магию. Ведь за порогом оказывается то самое скрытое до нужного момента. — Мы кого-то ждём? Для прибытия Тэхена ещё рано, гостей в списке не значится. Кроме одного. Не приглашённого официально. Дворецкий мягко говорит, что откроет, и заходит в дом, слыша стук каблуков позади. Госпожа Ким следует по пятам, ведомая интересом, через столовую, где пахнет мандаринами и выпечкой, прямиком к лакированной высокой двери. Щелчок. Свет из помещения проливается за порог, падает на уже знакомое пальто, отблёскивает от чёрной трости. Мерцает в испуганных глазах напротив. Чонгук словно не ожидал, что откроют. Думал, наверное, что потопчется и сбежит, оставив после себя лишь дорожку следов. — Добрый вечер, Чонгук, — Хосок улыбается уже широко, пропускает в дом солдатика, закрывает дверь, оставляя холод снаружи. От пришельца пахнет морозом и табаком, в свободной руке он держит яркие фиолетовые пакеты, кажущиеся нелепыми в сравнении с чёрной палитрой одежды. Дворецкий тут же их забирает, заполняя движением паузу. — Простите, что так внезапно и без предупреждения. На самом деле я пришёл только подарки отдать. Они подписаны. А под пальто брюки с выглаженными стрелками, на ногах зимние туфли. Хосок всё подмечает. Чонгук не любит излишне наряжаться даже по праздникам, но не позволяет себе на публичных мероприятиях игнорировать дресс-код. Когда они виделись, на ногах у него были обычные джинсы и простые ботинки. — Останься хоть ненадолго, — обретает голос госпожа Ким, когда Чонгук уже разворачивается к выходу. Останавливает чётко и строго. — Тэхен должен вот-вот вернуться. А солдатик отчего-то ищет поддержки в дворецком. Смотрит, скосив глаза вбок, ждёт подтверждения, дозволения у человека, который желает ему лишь добра, и, конечно, его получает. Сыльги встречает Чонгука, как потерянного брата, работники дома тоже не скупятся на аккуратные объятия и тёплые слова. Чеён, пропускающая чужие беды слишком близко, даже плачет при виде трости и немного неровной походки. Хосок же успевает подловить его на входе в столовую. — Ты ведь знаешь, что он выступал сегодня, верно? Чонгук смотрит в пол, ищет, за что зацепиться. Не находит. Кивает. — Я был в театре. Бинго. Страйк. Точное попадание. Всё просчитал, ведь знал, что Тэхен приедет позже. Очевидно, хотел остаться где-то за гранью досягаемости, появиться незаметно, скрыться в тени и молча наблюдать за своим принцем. На праздничном столе появилось на один набор посуды больше, только салфетка досталась с вышивкой украшенной ёлки, а не деревянной игрушки. Беседа, тихая и аккуратная в словах, протекала поначалу медленно и тягуче, но скоро разогналась, стала громче. Хосок слышал лишь отрывками, что Чон Мина не приезжала лишь по просьбе сына, чтобы не рассыпаться случайно неприятной правдой о чужой травме. Услышал и то, что ногу передавило завалами, и сохранять было нечего, потому от колена теперь идёт неживой механизм, с которым ужиться не так уж и просто. И что вернулся давно по меркам людей, которые кого-то ждут, но восстанавливался и учился ходить заново. И старшего Чона здесь больше не увидят в силу семейных распрей из-за самого Чонгука. Когда вновь прозвучал ненастоящий колокольчик, Хосок думал о том, что Тэхена теперь вряд ли впечатлят приготовленные им в подарок угги для репетиций. Остаётся надеяться, что они станут приятным дополнением к празднику, а не утешительным призом. Двигаясь в сторону входной двери через столовую, дворецкий замечает, как главный гость замирает, напрягается всем телом и не знает, куда себя деть. Останавливают хозяева дома, усаживают обратно на мягкий стул с высокой спинкой, вкладывают в ладонь вилку, едва не упавшую на тарелку с громким стуком. А дальше урывками, кинематографичными сценами. Тэхен очевидно увидел чужую машину. Узнал её в темноте и сквозь снегопад. Влетел домой, вбежал в столовую, не снимая фиолетовую шапку и серую дутую куртку, лишь на ходу развязал шарф. Чтобы не душил. Оставил за собой дорожку грязных мокрых следов и даже не извинился. Не до того. Дело есть исключительно до одного лишь человека. У принца выражение лица меняется несколько раз, плавно перетекая из неверия в удивление и деланное спокойствие как итог. Брови опускаются, как и уголки губ, меняется взгляд. Тэхен отворачивается и бросает в воздух: — Скоро спущусь. Доставайте пока шампанское, до полуночи осталось совсем немного. И широкими шагами уходит по протоптанному пути, чтобы, наконец, переобуться и сбежать на второй этаж. За ним же после толчка Сыльги спешит и Чонгук. Снова тишина, время на переваривание происходящего в соке собственных мыслей. Госпожа Ким всегда интеллектуальную пищу жуёт и глотает быстрее остальных присутствующих. — Хосок, ты ведь что-то знал, — снова утверждение в месте, где можно задать вопрос, если не уверен. — Возможно. Позову сейчас Ёнсу, нужно помыть пол, чтобы никто не поскользнулся. Сдержанно. Без рвущегося наружу удовлетворения ситуацией хотя бы на данный момент. Чтобы не так откровенно показывать, на чьей он, простой дворецкий, стороне. Попросив действительно нужного человека, Хосок решил намеренно заблудиться в доме, каждый угол которого знает долгие годы. Представил дремучий лес и прислушался, где щебечут птицы. В одном из общих помещений, где должно быть тихо и темно. И он, подобно стражу, останавливается за чуть приоткрытой дверью. Слушает и не чувствует вины, потому что должен убедиться — они придут к соглашению. Найдут потерянные ключи друг от друга и выход из лабиринта человеческих граней. — Там никого не щадят, Тэхен. Либо ты, либо тебя. За размышлениями дворецкий упустил часть разговора и содрал кожу с губы — настолько распереживался. — Оно того стоило? — едва слышно. — Теперь ты собой доволен? — Что ты такое говоришь? Возможно, от излишних переживаний Хосок, несвойственно для себя, делает ещё шаг к щели, откуда, к собственной удаче, может рассмотреть обоих. Тэхен защищается, Чонгук не наступает. Между ними метра три и стол, как баррикада. — Чонгук, одобрение отца действительно стоило всего этого? По лицу солдатика видно — то был удар наотмашь. — Будешь меня попрекать? Тэхен же всё на букву «с»: спокоен, собран и серьёзен. На столе лежит раскрытая коробка, вытащенный оттуда Щелкунчик. Тоже солдат ведь, победивший Мышиного Короля. Теперь бы принцу снять ненадолго театральный камзол, посмотреть на ситуацию со стороны и вспомнить, что врагов Щелкунчик победил не один, а с маленькой девочкой. — Нет. Просто хочу понять, что ты на самом деле думаешь и зависишь ли ещё от своего отца. Когда Хосок принял как данное верность Тэхена Чонгуку — и речь не о той, когда нет потаённых желаний, а о той, когда до абсурда никого в мире не существует, кроме выбранного человека, — он считал его чувства слепыми, а гордость — втоптанной в грязь. Ведь Чонгук действительно не видел никого, кроме своего отца, ставя недостижимой целью получить его похвалу. Однако сейчас отчётливо видно — Тэхен любить продолжит и порознь, но сам оттолкнёт, если ответ будет не тем, какой ожидает услышать. — Я думаю, что, возможно, в чём-то он был прав, — каждое слово через плотно сжатые зубы. — Я был тряпкой, которой он помыкал и о которую вытирал ноги. Понятия не имею, изменилось ли его мнение, мы не разговаривали уже больше года. Если хочешь услышать, что мне жаль, что людям нужно разное количество времени на осознание простых истин, — мне жаль. Чонгук с силой отшвыривает чёрную трость, отчего та падает на ковёр, который принимает удар на себя и прячет звук человеческой злости. Гнева, идущего от отчаяния. Хосок на какое-то время даже приникает к стене в попытке спрятаться от брошенных не в него слов и предметов, да спрятать себя самого от двух пар глаз. Пережидает катастрофу, боится снова выглянуть и быть пойманным за подсматриванием, как какой-то мальчишка, пока не слышит глухих шагов, шуршания. — Прости, — это Тэхен говорит с другой окраской на «с» — сломлено, — знаю, как трудно тебе было противостоять отцу. Просто я тоже… не вечный, понимаешь? Мне тяжело было делить тебя с твоими же родственниками, потому что сразу ясно, что я в проигрыше. Тут солдатик вспоминает, что он воин, а не русалочка, попавшая к злой ведьме, — у него ведь голос на месте, не исчезал. — Это не так! Глаза уже болят от концентрации на щели. Приходится проморгаться, привести себя в чувства за пару секунд. А сколько Хосок вообще здесь стоит? Не столь важно. Окраска диалога за дверью снова меняется. — Чонгук, — жёстко, требовательно, но ближе, чем было, на два шага. — Ты своей рукой подписывал контракт, когда имел полное право с точки зрения законодательства отвечать за себя самостоятельно. Ты просто не захотел перечить и в тот момент явно думал не обо мне. Если уж не обо мне, то о себе бы подумал. Я тебя любым люблю, а вот ты себя едва ли терпишь. И передаёт трость из ладони в ладонь, чуть задерживаясь длинным движением по кисти. Мягко, нежно, прощаясь. Чонгук ту руку перехватывает, трость опускает на этот раз спокойно около стола и тут же цепляет и вторую ладонь Тэхена. Чонгук беззащитен, полностью открыт и не боится показать слабость, но губы всё равно поджимает в тонкую линию. — Тэхен, пожалуйста. Хосок скорее догадался, чем на самом деле разобрал сиплый шёпот, и задумался о том, что видит солдатика на грани слёз уже далеко не впервые. То не проявление слабости, за которое и во взрослом возрасте Чонгук мог отхватить пару ударов тяжёлой отцовской рукой, — дворецкий уж точно так не считает. Он вообще грешным делом думает «слава Богу, мне повезло больше». Ведь действительно — позавидовать жизни Чонгука вряд ли кто-то сможет. Так стоит ли винить человека в том, что он держится из последних сил уже многие годы? И держится, очевидно, за другого человека, который, кажется, готов его отпустить. Хосок чувствует, как тени сгущаются и сам он становится их частью, всё ещё стоя в углу за дверью в читальную комнату. — Я никогда тебя ни в чём не винил. Тэхен поднимает одну руку и бережно касается щеки, гладит ласково, а дворецкому кажется, что они общаются далеко не только словами, те лишь иногда обретают голос. Чонгук медленно поворачивает голову и прижимается к ладони губами, потом перемещает их сцепленные руки к своей груди. Где сердце всё ещё бьётся. — Я трус и эгоист, — начинает тихо оловянный солдатик — зажжёшь свечу рядом — и расплавится, а там уже отливай, что хочешь новое, — Сразу было понятно, что лезть к завалам за одним человеком слишком рискованно, вокруг были руины, но я всё равно пошёл, потому что думал, что если умру, то в попытке спасти, а не убить. На самом деле я надеялся, что умру. Мне хотелось, Тэхен. Тэхен крупно вздрагивает, а Хосок закрывает глаза. От чужого заверения всего себя без остатка становится трудно дышать. Он бы не смог, не осмелился. Даже представить не может, чтобы перед кем-то снял кожу и выломал рёбра, лишь бы услышали. Поняли и приняли таким, какой есть. А Тэхен про свой предел блефовал, натягивал струны, чтобы добиться признания хоть в чём-то. Сдвинуть с мёртвой точки обоих и лишь сильнее сжать пальцами крепкие плечи. Чтобы продолжить умело открывать одному ему известные замки. — А сейчас? Чего ты хочешь сейчас? Ответь честно. Ключ должен повернуться в замочной скважине, поставить в нужном порядке механизм. Человек же из плоти, не из железа, а проворачивать что-то в мышечной ткани — ранить. — Не знаю, — качает головой Чонгук. Замолкает. Терпит. — Хочу, чтобы последнего года просто не было. Хочу забыть вопли отца, когда я рассказал о нас с тобой. Поцеловать тебя хочу. Достаточно? — Для начала — вполне, — слышно, что Тэхен улыбнулся, видно, что немного расслабился. Следом наклонился вперёд, чтобы коснуться губами губ чужих мягко и коротко. — А с остальным мы постепенно разберёмся. Лебединая верность, конечно, враньё, но людям ведь нужно во что-то незыблемо верить. Хотя вера Хосока, наоборот, претерпела изменения. Всё же бывают случаи прочной связи двух душ, с каких, возможно, и слагали те небылицы про неразлучников, волков и пингвинов — это те случаи, когда души друг друга находят даже в других обличьях, будь у них лапы или же крылья. Хотя, если подумать, случается ведь, что пары людей живут вместе десятки лет, сохраняя тепло; бывает, в молодости расстаются, а помнят и сожалеют до старости. Так что Хосок убеждается: в человеческой форме редко души тоже встретиться могут, невзирая на обстоятельства и условности. И если подумать: что может быть важнее человека? Тот кондитерский кошмар ведь Чеён понравился. Она и не ожидала, оказывается, от Хосока подобных извинений. Готова была простить и так, лишь бы помириться и снова быть рядом, насколько то возможно. Получается, Хосок и себе, и Чонгуку соврал. Думал, что для серьёзной привязанности нужны вспышки, сжигающий всё на своём пути огонь, и не замечал чашек с горячим кофе по утрам, глаженных без просьб рубашек в своём шкафу. Намеренно не чувствовал ласки в прикосновениях чуть сухих от постоянной уборки рук. Улыбнувшись, дворецкий тихо прикрывает дверь, разворачивается и идёт в большом доме искать уже своего человека, которому рождественский подарок вручить не успел.