All I Want For Christmas Is You (To Be Mine)

Рождественские благотворительные вечера — это сущий кошмар. Нет, вы не подумайте, я ничего не имею против благотворительности. Но против толстосумов с набитыми галлеонами кошельками и делающими вид, что их искренне беспокоит судьба хвостов шишуг, — да. Этот парад лицемерия, который моя мать слезно заставляет меня посетить уже пятый год, сводит меня с ума. «Драко, нашей семье нужно восстанавливать репутацию», — примеряя очередной отцовский галстук к моей наутюженной рубашке, бормочет она, и я послушно киваю, потому что не приведи Мерлин расстроить мою maman на рождественской неделе. Эту заповедь я выучил ещё в девять, когда вместо нового Нимбуса мне в подарок досталась книга по этикету, ведь накануне, терроризируя Мэнор в компании Теодора Нотта, я умудрился расколоть её любимую итальянскую вазу. Конечно, в свои двадцать три я уже и сам мог позволить себе купить новую метлу, но осадок остался. Портить Нарциссе Малфой настроение перед Рождеством — плохая примета. Да и я прекрасно понимал, что отмываться от клейма семьи Пожирателей, нам придётся всю оставшуюся жизнь. И, может, если я буду достаточно широко улыбаться с заглавных страниц газет, стоя рука об руку с самыми влиятельными членами магического общества, я смогу сократить этот срок хотя бы на пару лет. Щелчок колдокамеры. Улыбка. Новый щелчок. Вскинутые в воздух бокалы дорогущего шампанского. Щелчок снова. К середине вечера скулы от фальшивых улыбок сводит спазмом. К моменту, когда владелец «Волшебного оборудования для умников» представляет мне свою дочь в исключительно сватовской манере, я заливаю в себя уже пятый бокал шампанского. Думаю, его бы весьма повеселил тот факт, что я люблю члены куда больше неё. — Прошу прощения, но я должен отлучиться, — я выжимаю из себя кривую улыбку, хватаю ещё один спасительный бокал с подноса проходящего мимо официанта и вылетаю на балкон. Морозный воздух отрезвляет и приводит в себя. Мне нужна передышка. Всего пара минут — и я снова буду готов делать вид, что мне охренительно интересно слушать о чековых книжках, омолаживающих зельях и способах магического бальзамирования. Только минута в гребанной тишине… — А я всё гадал, когда же ты уже сбежишь, — знакомый голос заставляет меня вздрогнуть, но не обернуться. Голос, который сводил меня с ума. Голос, который шептал ночами о том, как я красив. Голос, который я любил и ненавидел до дрожи в коленях одновременно. Я молчу, сжимая губы и глупо надеясь, что Гарри Поттер оставит меня в покое, но он пристраивается рядом, укладывая локти на резной выступ балкона. Одной его близости — одного запаха одеколона, который подарила ему Уизли — достаточно, чтобы воспоминания, которые я так старательно пытался похоронить, снова вернулись ко мне с новой силой. Что ж, по крайней мере рядом с ним мне никогда не приходилось притворяться. — Шампанское — дерьмо, — это первые слова, которые я говорю ему за шесть месяцев. Последний раз я кричал что-то вроде «ненавижу тебя, ублюдок», забираясь в камин, укутанный в простыню, потому что перед сексом со мной он вдруг посчитал нужным сообщить, что трахался с Джастином Флетчли, пока я был с матерью на юге Франции. Я имею в виду, конечно, между нами не было никаких договоренностей, но я, по крайней мере не подставлял задницу сексуальным французам, искренне полагая, что взамен национальный герой Британии не будет заталкивать свой член в любую доступную ему дырку. Святая простота. — Устрицы ещё хуже, — смеётся он, опрокидывая в себя бокал. С высоты пятого этажа я тихо наблюдаю за тем, как снег оседает на ночной Лондон. Едва ли я представлял себе наш диалог после болезненного разрыва именно так. — Просто их нужно не жевать, а всасывать, — отвечаю я, совершенно не понимая, почему я продолжаю этот странный разговор. — Но у тебя всегда это плохо получалось. — Эй! — Он беззлобно задевает меня локтем, и меня, слишком размякшего от алкоголя — и только от него! — немного ведёт в сторону. — Между прочим, — гордо продолжает Поттер, — я стал гораздо лучше. — О, безусловно, — ядовито подмечаю я. — Особенно, если учесть то, какое количество мужчин побывало в твоей постели за последние несколько месяцев по наблюдениям таблоидов. Трое. Их было трое. И я знаю каждого из этих ублюдков по имени. — Мне лестно, что ты столь внимательно читаешь статьи обо мне, — он смотрит на меня своими невозможно зелёными глазами, и я не могу отвести взгляд, словно загипнотизированный отражением рождественских огней в стёклах его очков. — Ещё чего, — я откашливаюсь и отворачиваюсь, а потом залпом допиваю шампанское. — Серьезно. Гребанное дерьмо. Я закрываю глаза, чувствую его изучающий взгляд кожей. Так было всегда: ему даже не нужно было прикасаться ко мне, чтобы превратить моё тело в неконтролируемый пожар. — Что? — Не выдержав, раздраженно бросаю я. Время заканчивается, и мне пора возвращаться. — Я скучал по тебе, — выпаливает он так, словно это самая обыденная вещь на свете, даже не представляя, что творится от этого прямого гриффиндорского заявления в моей голове. Я издаю смешок, отступаю назад. Я не могу тешить себя глупыми надеждами. И не могу стоять тут на балконе, флиртуя со звездой магической Британии. Мне нужно вернуться. Нужно, но я не могу. — Знаю, это совершенно сумасшедше, но во мне по меньшей мере бутылка шампанского, так что… — Поттер покусывает нижнюю губу, смотрит на меня из-под упавшей на лоб чёлки. — Может, ты хочешь просто… Знаешь, сбежать отсюда. Со мной. Мороз щиплет его смуглую кожу, заставляя заливаться розоватым румянцем, а снежинки застревают в непослушных угольных волосах, делая гриффиндорца до невозможности очаровательным. Знаю, уже завтра утром я буду до боли в сердце себя ненавидеть, но я не могу отказать. Не когда он выглядит так, словно сошёл с обложки рождественского издания, а я весь вечер вливал в себя шампанское. По крайней мере, я могу всё свалить на алкоголь. И неважно, что окончательным аргументом в пользу моего появления на этом вечере, оказалось его имя в списке приглашённых. — Ничего такого, — он вскидывает руки в защищающемся жесте, ветер треплет галстук-бабочку на его рубашке, — просто посидим где-нибудь, выпьем пива. Как друзья. От неожиданности я икаю. — Мы никогда не были друзьями, Поттер, — наконец собравшись, отвечаю ему. — Ну, — он протягивает мне руку для рукопожатия, — никогда не поздно начать. Я молча смотрю на его протянутую ладонь. Одиннадцатилетний я был бы в восторге, но дружба сейчас? Действительно ли это было тем, что я хотел от Гарри Поттера? Отвечая на его рукопожатие, я не хочу признавать свой ответ. Спустя пятнадцать минут моих бесконечных причитаний по поводу того, что нас ни в коем случае не должны увидеть вместе во избежание скандала в прессе, мы оказываемся у уже знакомой мне двери, украшенной рождественским венком, каждый своей веточкой кричащим о том, что это творение рук Молли Уизли. — Ты сказал, что мы где-нибудь посидим, — я морщусь, когда он помогает мне снять пальто. — Я не думал, что под «где-нибудь» имеется в виду Площадь Гриммо. — Ну ты ведь сам сказал, что не хочешь, чтобы нас видели вместе, куда ещё я мог тебя привести? — Устраивая нашу верхнюю одежду на вешалке, спрашивает он. — Проходи. Не знаю, чего я ожидал от холостяцкой квартиры в канун Рождества, но уж точно не небрежно брошенной на карниз мишуры и маггловских гирлянд. Поттер включает их в розетку и ловко переключает режим, пока я переминаюсь с ноги на ногу в дверном проёме. Тишина, повисшая между нами, кажется гнетущей — в конце концов, когда я был здесь последний раз, я едва сдержался от того, чтобы запустить в него проклятье. — Что, даже ёлки нет? — Перехватывая его вопросительный взгляд, наконец нарушаю тишину я. — Ну, — он задумчиво чешет затылок, — я почти не бываю дома: благотворительные вечера, обеды, пресс-конференции, интервью… — Понятно, — я обрываю его. Неудивительно, что в предпраздничную неделю все хотят заполучить свой кусок национального пирога. И я не исключение, раз уж оказался здесь. Честно говоря, сейчас, стоя посреди его кухни и наблюдая за тем, как он роется в своём мини-баре, я начинаю чертовски сомневаться в адекватности собственного поведения. Я имею в виду, конечно, возможно, этот благотворительный вечер и был настолько отвратительным, что я сбежал бы с него с кем угодно, но не со своим же бывшим, которого даже бывшим не назовёшь, чёрт возьми! — Это не пиво, — я пялюсь на протянутый мне бокал с янтарной жидкостью. — Не будешь? — Спрашивает Поттер, словно бросая мне вызов, и я злюсь так, словно мне снова одиннадцать, а потом опрокидываю в себя всю порцию. Кухня мгновенно уплывает из-под ног, но алкоголь приятно обжигает желудок и сердце — и вот уже моё пребывание в квартире у парня, который трахал меня на протяжении нескольких месяцев, но не собирался брать за это ответственность, уже не кажется таким нелепым. И я почти не ненавижу себя за нахождение здесь. — Наливай, — я отдаю ему пустой бокал, не совсем изящно запрыгивая на столешницу. Мы пьём в тишине кухни, освещённой слабым светом маггловских гирлянд, отбрасывающих блики на поттеровскую кожу, и с каждым глотком я всё больше и больше презираю себя за то, что по собственному желанию отказался от этого потрясающего мужчины. Но я имею в виду, что ещё мне было делать? Моя гордость не принимала факт наличия в нашей постели кого-то ещё. Или может быть… Может быть, я всё это время был так чертовски влюблён в него, что возомнил, будто он чувствует то же самое. — Ненавижу эту хрень, — развязывая свой галстук бабочку, бормочет он, прихлебывая виски из бокала, — а вот тебе идёт. Я хмыкаю. Пьяно пялюсь на дно своего бокала. Мне уже хватит, но я жестом прошу Поттера налить мне еще. — Серьезно, охренительно сидит, — его пальцы пробегаются по лацканам моего пиджака, и я вздрагиваю от этой внезапной близости, крепко прижимая губы к стеклу бокала в поисках спасения. — Шил на заказ? Я смотрю на него — блики гирлянд танцуют в стёклах очков, кожа раскраснелась от количества выпитого, а растрепанные ветром волосы так и требуют запустить в них пятерню. Так и требуют… Но я не стану. — Заткнись, — беззлобно бросаю я. — Будто тебе есть дело. — Ты прав, — он чуть склоняет голову, смотрит на меня так, что болят кости, — единственное, до чего мне есть дело, — это то, как снять с тебя этот чёртов костюм. Когда он целует меня, бокал выскальзывает из моих пальцев, вдребезги разбиваясь о дощатый пол. Гарри не реагирует, а я не дышу и не двигаюсь, замерев, будто каменное изваяние, и позволяю ему целовать себя. Знаю, мне стоит оттолкнуть его. Я должен оттолкнуть его. Но простит меня Мерлин, я не могу. — Я скучал, — Гарри обхватывает моё лицо руками, покрывает его мелкими поцелуями. — Боже, как же я по тебе скучал… — К чему была эта брехня о дружбе… — еле слышно отзываюсь я, потому что моё сердце стучит где-то в горле, и я всерьёз опасаюсь, что оно выскочит, стоит мне только открыть рот пошире. — Нахрен дружбу, — его губы движутся ниже, целуют край моей челюсти. — Скажи, что тоже скучал. Драко. Скажи. — Прекрати, Поттер… — я упираюсь ладонями в его плечи, но это слишком вялый протест, и мы оба это знаем. — Скажи это, — когда он спускается поцелуями к моей шее, край его очков царапает мою кожу. — Скажи, что всё ещё хочешь меня, Драко. Ну же. Я до боли сжимаю зубы. Как он может спрашивать такое? Разве это не очевидно? Разве я заявился бы сюда, если бы не… — Не хочу, — я дрожу в его умелых руках — таких тёплых, таких знакомых, — скользящих по ткани моей рубашки. — Никогда не хотел и не захочу тебя, Гарри Поттер. Он мягко фыркает и сползает на колени. Конечно, это абсурд. Никогда и никого я не хотел больше, чем Гарри. И он прекрасно об этом осведомлён. — Позволишь? — Его пальцы ложатся на пряжку моего ремня. — Попробуй, — говорю я так, словно не позволю ему прямо сейчас сделать со мной всё, что угодно. С первого прикосновения поттеровских губ к моей коже, я понимаю: стоя на балконе, он не врал о том, что стал лучше. Это правда: он охренительно сосет. А раз уж он охренительно сосет, я должен радоваться. Разве мне не должно быть приятно от того, что потрясающий парень в костюме сейчас стоит передо мной на коленях и делает мне первоклассный минет? Но мне не приятно. И я говорю не о физических ощущениях. Я был первым мужчиной в его постели, а это значит, что его оральные техники были до смешного плохи, но он был очарователен в этой неловкости. А ещё мне чертовски льстила мысль о том, что я являюсь его единственным мужчиной. Был. Я тянусь к бутылке виски, делаю глоток прямо из горла и перестаю загоняться. Потому что это просто минет. Просто минет от мужчины, в которого я до сих пор до одури влюблён. И если я не хотел, чтобы мне было больно, то не стоило вообще сюда приходить. А раз уж я сейчас здесь, нужно хотя бы постараться получить удовольствие. Благо теперь поттеровские навыки это позволяют. Он берет меня глубоко. Не забывает ласкать рукой. Не цепляет зубами. А ещё просто потрясающе смотрится на коленях. И в одно мгновение кухня, безвкусно украшенная куском красно-золотой мишуры, становится самым лучшим местом на свете. Я стараюсь быть сдержанным. Делать вид, что мне и в самом деле плевать на звуки, которые он издаёт своим красивым пошлым ртом, или нет никакого дела до того, как дрожат его ресницы, когда он заглатывает особенно глубоко. Но с каждым медленным движением его головы, я всё больше теряю связь с реальностью, и, когда мой рот наконец приоткрывается в непрошеном стоне, я чувствую, как он улыбается. — Не хочешь меня, значит, — согревая меня дыханием, едва отстранившись, смеётся Гарри. — Не хочу, — я требовательно нажимаю на его затылок. — Так сильно… не хочу. Он снова смеётся и возвращается к делу. Он знает, что я лгу. Я хотел его весь вечер. Нет, все эти месяцы. Я хотел его каждый гребанный день. Я затащил в постель какого-то очкарика, потому что скучал по нему. Я ненавидел себя за то, что бросил его. Ненавижу себя за то, что вернулся. Ненавижу за то, что хочу слишком многого. За то, что хочу его всего самому себе. Но национальный герой не может быть только моим. Он же чертово достояние магической Британии. Поэтому у нас есть только эта ночь — ни больше, ни меньше. Я снимаю его очки, откладываю на стол и, когда он бросает на меня благодарный расфокусированный взгляд, снова позволяю себе застонать. Ну и что с того? Что с того, что мне хорошо? Мне всегда было хорошо с ним. Это не секрет. Не секрет даже для моих друзей. Да, я был достаточно туп, чтобы выпалить всё Панси и Блейзу: очевидно, мои мозги просто съехали набекрень от члена, способного довести меня до оргазма больше, чем два раза за ночь. Впрочем, говорить им о расставании было куда болезненнее. Скорее всего, они никогда не узнают о том, что после того, как они несколько недель откачивали меня от нашего разрыва, пропивая со мной собственную печень, я снова оказался на поттеровской кухне и позволил ему запихать мой член себе в рот. И совершенно точно не собирался ограничиваться только этим. Мне повезёт, если Панси не отравит мой послеобеденный чай. Я бы отравил. — О чём так задумался, что даже кончать передумал? — Гарри пьяно усмехается, удерживая меня в ладони. Я не отвечаю. Знал бы он, что о чём я только ни думал, лишь бы не кончить в первые десять секунд. Не хочу выглядеть так, словно все эти месяцы у меня почти не было секса. Пусть его и не было. Пара безымянных раз в барах, после которых я соскребал себя по углам от отвращения. А теперь я пытаюсь держать себя в руках, потому что плыву, как наивный хаффлпаффовец из-за того, что меня приласкал любимый мужчина. Ну что за идиотизм. — Отодвинься, — я беру его за волосы — торопливо, не слишком аккуратно, — чувствуя неминуемое приближение развязки. — Не хочу, — он вцепляется в мою руку, выпутывает пальцы из волос. — Хватит, отпусти. — Нет, Поттер, ты не понимаешь! Я же сейчас… — я чувствую прикосновение его горячих губ и теряю рассудок. — Я… Сейчас… Кончать в мягкую, влажную теплоту рта потрясающе. Кончать в мягкую, влажную теплоту рта национального героя — ещё лучше. Я стараюсь не думать о том, что он будет злиться. Раньше он всегда злился и первым делом бежал в туалет. Но не сегодня. Сегодня он высасывает меня досуха и короткими движениями языка слизывает крошечные капли с головки, и это зрелище почти способно отправить меня в космос снова, если бы не подкосившиеся ноги, едва удерживающие меня в вертикальном положении. А потом Гарри утирает губы уголком большого пальца и выпрямляется. И моё сердце падает в пятки. Он оставляет меня одного — растрепанного, возбужденного — у края столешницы. Я наблюдаю за тем, как он, как ни в чем не бывало, наливает себе виски, делает медленный первый глоток и смотрит куда-то в сторону, улыбаясь собственным мыслям. В отличие от меня он выглядит так, словно всё происходящее совершенно его не взволновало, но выпуклость, отчётливо виднеющаяся на парадных брюках, говорит об обратном. Так какого чёрта он прекратил? — Это всё? — Беспомощно выдыхаю я, пялясь на свои спущенные штаны. Мне недостаточно одного минета. Мне нужно, чтобы он отвёл меня наверх, чтобы вставил мне, чтобы трахал меня до тех пор, пока у меня не закончатся силы; пока я не начну умолять его остановиться, а потом ещё немного — до тех пор, пока утреннее зимнее солнце не зальёт своим светом темноту его спальни. — Ты же сказал, что не хочешь меня, — он смотрит на меня поверх края бокала. — Не хочу, — по-идиотски отвечаю я, прекрасно осознавая, что мой всё ещё стоящий колом член является прямым доказательством обратного. — А я, — он склоняет голову вбок, по-садистски улыбаясь мне, — не трахаю тех, кто меня не хочет. Меня трясёт от обиды и злости. Выхватив палочку из внутренного кармана своего пиджака, я вдребезги разбиваю стоящую на столе бутылку, осколки которой пролетают в сантиметре от его головы, и вылетаю в коридор, по пути натягивая брюки и сдирая с вешалки собственное пальто. — Драко! — Кричит он мне вслед. — Драко, постой же ты! — Отвали от меня! — Я дергаюсь, когда он протягивает руку, чтобы ухватить меня за рукав. — Сказал же, отвали! — Я просто пошутил! Хотел подразнить тебя, только и всего! — Кричит он, удерживая в руках дверную ручку. — Подразнить? Мать твою, подразнить, Поттер?! — Перекрикиваю я, с силой стискивая пальцы на его запястье. — Дразнить будешь своих тупых гриффиндорцев, а меня надо либо трахать, либо отвалить нахрен! Он набрасывается на меня с поцелуями и зарабатывает злой укус в ответ. Не обращая внимания, Гарри целует меня глубже, проталкивая язык мне в рот, — и вот я уже распластан у двери, вцепляюсь в лацканы его пиджака и слизываю привкус железа с его нижней губы. Злость всегда идёт рука об руку со страстью. Мы с Гарри знали это, как никто другой. — Наверх, — я задыхаюсь, когда его ладонь снова скользит мне в брюки. — Отведи меня наверх, Поттер. Я давно не был в его спальне. Всё убранство этой комнаты буквально кричит о том, что хозяин использует её совсем не для сна. Всё ещё злясь от этой мысли, я снимаю с себя одежду и падаю на кровать. Гарри наваливается сверху. — Ну что там ещё в твоём увлекательном арсенале полученного опыта? — Язвлю я, раздражённый тем, что он кувыркался на этих простынях с кем-то ещё. — Римминг, фистинг, горловой? — Первое, — он шлёпает меня по бедру. — Поворачивайся. — Что? — Успеваю я выдохнуть прежде, чем он перевернёт меня на живот. — Эй! — Расслабься и получай удовольствие, — шепчет мне между ягодиц он, и вся кровь в моем организме резко хлыщет к лицу. — Да как от этого… — я вздрагиваю: новые ощущения током бегут по позвоночнику. — Ох… — Неплохо ведь, да? — Бесстыдно отзывается он. Неплохо? Это охренительно. Если отбросить смущение и расслабиться, позволив его ловкому языку исследовать меня, можно почти не думать о том, где он научился вытворять такие вещи своим ртом. Но я думаю. И проклинаю себя за это. У Поттера всегда был — как бы мне выразиться? — потенциал. Он не боялся пробовать новое и всегда с энтузиазмом подходил к экспериментам. Но, разумеется, я бы никогда не предложил ему затолкать язык мне в задницу. Впрочем, тогда я даже и подумать не мог, что такое может мне понравиться. Но он делает это так, что понравилось бы кому угодно. Я скучал по его губам, поэтому, честно говоря, мне плевать, какую именно часть моего тела они обсасывают: хоть лицо, хоть зад. Ненавижу всех, кто держал нас на расстоянии всё это время. Ненавижу себя самого. И ненавижу каждую шлюху, познавшую теплоту его рук. — Пахнешь мылом, Малфой, — он едва ощутимо шлёпает меня по ягодице, выгоняя из лёгких воздух. — Строишь из себя девственника, а сам пришёл на банкет, чтобы найти того, с кем можно покувыркаться? — Это банальная гигиена, Поттер, слышал о таком? — Не знаю, откуда во мне ещё силы язвить. — Я не собирался ни с кем «кувыркаться». В отличие от тебя, я не тащу в свою постель всех подряд. — В отличие от меня? — Он резко дёргает меня за бедро, переворачивая на спину. Зелёные глаза смотрят прямо в мои. — Когда это я тащил в свою постель всех подряд? — С тех пор, как трахнул Джастина, — я пихаю его в плечо; впервые за несколько месяцев я говорю об этом вслух. — Серьезно, не строй из себя дурака. — Ты же сам постоянно жаловался на то, что у меня недостаточно опыта с мужчинами! — Он возмущённо хмурит брови. — Джастин просто согласился мне помочь! — О, как мило с его стороны, — я закатываю глаза. — Знаешь, в следующий раз, когда тебе понадобится помощь… Я толкаю его в грудь и ловко седлаю бёдра, откидывая челку со лба. Я устал думать о том, что он был ласков с кем-то ещё. В конце концов, сейчас он со мной. Здесь и мой. — … просто попроси о ней меня. Гарри всё ещё хранит смазку в верхнем ящике своей прикроватной тумбы. Я выдавливаю немного на пальцы и приподнимаюсь на бёдрах, чтобы открыть ему лучший вид, и он смотрит — смотрит так, что мои пальцы дрожат, когда я проталкиваю их внутрь. Он охает, а потом хватает смазку и садится на постели, чтобы добавить к моим пальцам свои, и я дрожу в его руках — дрожу, потому что скучал по этому чувству наполненности, скучал по Гарри. — Ты как? — Заботливо шепчет он мне в шею. — Не тяжело? — Всё… — я немного двигаю бёдрами, чтобы помочь ему и себе. — Всё хорошо. — Мне нужно встать, чтобы достать резинку, — он приподнимается, но я останавливаю его свободной рукой. — Что? — Мы можем без неё, — легонько нажимая на его плечо, отвечаю я. — Ложись. — Ты уверен? — Он опускается на постель, опираясь на локти. — Слушай, не могу обещать, что… — Тише, — я выливаю немного смазки ему на член, и у меня перехватывает дыхание от того, каким тяжёлым и горячим он кажется в моей ладони. — Слушай, когда парень предлагает тебе вставить без защиты, надо поблагодарить и заткнуться, ладно? — Спасибо, полагаю? — Улыбается он, наблюдая за тем, как я пристраиваю ягодицы, чтобы опуститься сверху. — Обращайся, — я делаю последний вдох прежде, чем насадиться на него, и голова кружится от того, каким невыносимо правильным всё становится, когда он снова оказывается внутри меня. Он что-то бормочет о том, чтобы я был осторожнее, но я не слушаю: едва дав себе привыкнуть, я приподнимаю бёдра и опускаю их снова. Устроившись поудобнее, я вспоминаю, каково это: седлать своего любимого мужчину. Устраивать скачки и прыгать на члене — затея хорошая только для второсортного порно, на деле же для получения первоклассного удовольствия нужно всего-то приноровиться правильного двигать бёдрами. Медленно. Волнообразно. Вперед-назад. Вперед-назад. Вот так. Его тёплые руки скользят вверх — к моей груди, — и я едва сдерживаю улыбку. Мне льстит, что он всё ещё помнит, где я чувствительнее всего. Гарри перехватывает мой взгляд, и я киваю. Его пальцы сжимают мои соски, покручивая, и я роняю голову на грудь, про себя упоминая Господа. Нарцисса назвала бы это богохульством. Впрочем, ей всегда нравился Гарри. Думаю, в тайне она надеялась, что наши с ним отношения в конце концов приведут к свадьбе. Как глупо со стороны столь мудрой женщины. — Сильнее, — сжимая пальцы на его запястьях, прошу я. — Ну же, я ведь не хрустальный. — Не хочу сделать тебе больно, — выражение озабоченности на его лице мучительно. — Ты уже сделал, Поттер, — говорю я, имея в виду далеко не свои соски. — Что? — Он округляет глаза. — Когда? Я усмехаюсь и качаю головой. Вряд ли он поймёт. Вместо ответа протягиваю ему руку, и он садится на постели, устраивая нас обоих поудобнее. А потом начинает двигать бёдрами мне в такт. — Ох, погоди, так слишком… — я не знаю, куда деть себя от переизбытка ощущений: вдобавок ко всему, его губы движутся в точном направлении от моей шеи к груди, заставляя меня напрячься. — Слишком глубоко и… Он не слышит, продолжая вколачиваться в меня, пока мой зажатый между нашими влажными телами член, требует пощады. Я окончательно теряю контроль, когда Гарри запечатлевает влажный поцелуй на моём соске, позорно извергаясь прямо на его грудь. Моё тело обмякает в его сильных руках, пока под закрытыми веками пляшут цветные звезды. Только сейчас я осознаю, насколько же я, блять, оказывается пьян. — Я опущу тебя, ладно? — Шепчет он, но в ответ я только беспомощно обвиваюсь вокруг него своим телом. — Прошу, Драко, мой член сейчас взорвется. Я должен его вытащить. — … нутрь, — разморенный от накрывшего меня оргазма, я едва могу двигать языком. — А? — Он сжимает меня в своих объятиях, и я чувствую, как мелко дёргается во мне его член, отчаянно оттягивая разрядку. — Драко, на мне нет резинки. Мне нужно… — Не нужно, — я крепче обнимаю его шею. — Внутрь. Сделай это внутрь меня. — Драко… — он хрипит, стискивая в пальцах мои ягодицы. — Боже, Драко… Я устало усмехаюсь, наслаждаясь тем, как он дрожит во мне; как наполняет меня изнутри и как шепчет моё имя на тихом стоне, наконец расслабляясь и опадая на кровать. Я укладываюсь сверху, и он выскальзывает из меня с влажным шлепком. Густая жидкость стекает в складку моих ягодиц и вниз по бёдрам, но мне плевать. Прижав голову к крепкой груди, я слушаю размеренный стук его сердца. Я чувствую себя опустошенным и одновременно самым счастливым человеком на земле. — Я отнесу тебя в душ, — Гарри прочищает горло, нарушая тишину. — Знаю, ты не любишь, когда… Я приподнимаюсь, пьяно улыбаюсь ему, заглядывая в глаза. Мы оба знаем, каким педантом в постели я могу быть. Всю свою жизнь и все наши встречи до, но не сегодня. — Неужели мы закончили? Я перекатываюсь на спину, перетягиваю Гарри на себя, обхватываю его ногами — так, чтобы он точно понял, что заканчивать на этом я не намерен. Меня тошнит от того, насколько я счастлив с ним. Может, просто налитый им виски был настолько хорош. — Знаешь, думаю, ты переоцениваешь мою выносливость, — смеётся Поттер, своим смехом скручивая мои внутренности в узел. Нет, дело определенно не в гребанном виски. — Хочешь, покажу тебе, как надо отсасывать? — Я спрашиваю абсолютно искренне. — Нет нужды, — он с улыбкой смотрит вниз, и я по инерции прослеживаю его взгляд. — Для моего стояка тебе всегда достаточно было просто снять рубашку. А иногда и это было вовсе не обязательно… Он толкается внутрь, и я всхлипываю. После оргазма тело слишком чувствительное, и мне настолько же больно, насколько приятно. Но я не хочу, чтобы Гарри останавливался. Я почти уверен, что умру, если он вдруг решит остановиться. Это потрясающе — он потрясающий, — и секс с ним стоит каждой капли ненависти к будущему себе. Так было всегда, и именно поэтому я продолжал ложиться с ним в постель, зная наверняка, что никогда не смогу заполучить его сердце, но хотя бы член. Я думал, секса с ним мне будет достаточно. Но в ночь, когда он сказал мне о Джастине, я понял, насколько сильно я ошибался. Эта мысль застаёт меня врасплох, и мне срочно нужно подумать о чем-то другом — о чем угодно! — чтобы не разразиться слезами. Я чувствую, как свербит нос, и сглатываю ком в горле, зная, что одного неосторожного слова будет достаточно, чтобы в конце концов из моих глаз хлынуло солёное море. — Я так этого ждал, — шепчет Гарри, целуя мою шею. — Я так скучал по тебе, детка. Это то самое неосторожное слово. Я слышал его каждый раз, когда раздвигал перед ним ноги, но последние полгода — только в своих снах. Я был уверен, что почти забыл, с какой лаской оно звучит с его уст. Честно говоря, я безумно злился, когда он впервые назвал меня так — каким нужно быть болваном, чтобы назвать наследника древнейшей фамилии попсовым «детка»! — но вскоре стал привыкать, а со временем и вовсе в тайне наслаждаться данным мне прозвищем. Нежное «детка», когда он целует мою шею. Тихое «детка», когда он сонно обнимает меня со спины. Протяжное «детка», когда он вколачивает меня в жесткий матрас. Детка-детка-детка. Как много раз я думал о том, что хочу быть единственным, кого он называет так. Я утыкаюсь влажным носом в его шею и всхлипываю. Я ненавижу то, в какую размазню я превращаюсь рядом с ним. — Эй, — Гарри замедляется, а потом и вовсе перестаёт двигать бёдрами, и теперь я всхлипываю уже от обиды. — Всё в порядке? — Да, я просто… — я вскидываю бёдра под ним, призывая продолжать двигаться. — Я тоже. — А? — Он приподнимается, ищет мой взгляд в темной комнате, освещённой слабым светом луны. — Я тоже, — я крепче прижимаюсь к нему, шмыгаю носом. Не хочу, чтобы он переставал двигаться во мне: ни сейчас, никогда. — Тоже скучал. — Ох, детка, — протягивает он, и моё сердце снова болит от этого нежного тона. Я не могу остановить свои слёзы: и дело не в том, что мне плохо, больно или обидно. Вообще-то, мне хорошо. Нет, мне слишком хорошо. Вы когда-нибудь плакали от счастья? А от хорошего секса? Уверяю вас, ощущения весьма похожи. Моё тело напрягается в ожидании оргазма, и я вжимаюсь в Гарри, словно желая стать с ним одним целым. Я кончаю беззвучно, сжимая зубы, чтобы не сболтнуть лишнего. Но уже слишком поздно — мой развязанный пьяный язык не остановить. — Я люблю делать это с тобой, — разморенный послеоргазменной негой, я едва могу говорить. — Люблю… — Я тоже, детка, — он медленно движется во мне, и этого достаточно, чтобы я возбудился снова. — Я тоже. — Нет, — я обхватываю его лицо ладонями, мягко целую губы. — Ты не понимаешь, Поттер, я люблю… Умоляю, кто-нибудь, заклейте мне рот. — Я понимаю, — он целует меня в ответ — горячо, напористо. — Я тоже. Я смотрю на него влажными от слёз глазами. Ненавижу то, кем я становлюсь, когда пьян, влюблён и хорошо оттрахан. Ненавижу себя за то, что я верю ему. Снова верю ему. — Не хочу, чтобы делал это с кем-то ещё, — меня несёт, но я не в состоянии остановиться: это так, словно искренность из меня вытащить в состоянии либо веритасерум, либо виски двадцатилетней выдержки. — Я не хочу… — Я не стану, — отвечает Гарри, целуя мои солёные веки, и на мгновение его слова даже кажутся мне правдой. — Клянусь, я не стану, Драко. Прости меня. Прости. Не знаю, как долго ещё мы продолжаем, но в какой-то момент мы оказываемся в душе, где он ласково вымывает меня, но всё это без толку, потому что, стоит моим влажным ногам только преступить порог ванной комнаты, как я набрасываюсь на него, умоляя взять меня снова. Я никогда и никого так не хотел. Никогда не захочу. Разве я всегда был таким ненасытным? Меня бесит, что я знаю ответ. Бесит, что Гарри — только Гарри и больше никто — заставляет меня так отчаянно его хотеть. Когда мы заканчиваем, за окном уже светает. Я поднимаюсь с постели, собираю раскиданную по углам одежду и чувствую, как меня начинает тошнить. Не хочу думать. Не хочу даже думать о том, что мы сегодня натворили. И всё же, когда он сонно протягивает ладонь, чтобы остановить меня, я послушно замираю. Мне стыдно от того, что в глубине души я и впрямь надеялся, что Гарри попросит меня остаться. И он просит. — Детка, — бормочет он; его пальцы шарят по моему бедру, — не уходи. Я поднимаю глаза к потолку, делаю вдох, а потом забираюсь к нему под одеяло. Он притягивает меня ближе и нежно мажет губами по виску. Я прижимаюсь к нему. В конце концов, я и так сделал сегодня достаточно ошибок. Что толку, если добавить к ним ещё одну?

***

Утро встречает меня отвратительнейшим из похмелий. Это немудрено, учитывая то, сколько я залил в себя вчера. Конечно, благодаря составу магической крови, к обеду я буду, как огурчик, — стоять в холле Мэнора и получать нагоняй за то, что покинул благотворительный вечер раньше положенного, а пока я лежу, молча наблюдая за снегопадом за окном, и переживая самый что ни на есть экзистенциальный кризис в своей жизни. Гарри уже и след простыл. Единственное, что напоминает мне о вчерашней ночи, — это запах его шампуня на подушке и разбросанные по спальне вещи. Всё тело болит, а сознание и того решает меня добить, услужливо подкидывая воспоминания о том, как я раздвигаю под Гарри ноги и умоляю трахать только меня одного до конца веков, ненароком чуть не выпалив полноценное признание в любви. Господи! Мне категорически нельзя пить — тем более, в его компании! Может, если я соберу свои пожитки достаточно быстро и спущусь вниз, чтобы покинуть закрытую для аппарации зону, а потом буду избегать его всю оставшуюся жизнь… — Ты уже проснулся? Я медленно перекатываюсь с одного бока на другой, нерешительно поднимая взгляд на виновника вчерашнего торжества, который с самого утра выглядит так, словно это не с ним я вчера опустошал мини-бар. Полотенце, низко повязанное на крепких бёдрах, заставляет мой утренний стояк заинтересованно крепнуть. Я сглатываю слюну. — Я купил тебе кофе. Внизу, в той кофейне, которая нравилась тебе, помнишь? — Он кивает в сторону прикроватного столика, на котором аккуратно расположился бумажный стаканчик с крышкой. — Наложил чары сохранения температуры и добавил пару капель антипохмельного. — А у гриффиндорцев к похмелью иммунитет? Я язвлю. Меня бесит, что он столь обходителен со мной. Лучше бы он выставил меня за дверь в одних носках, чтобы мне было проще его ненавидеть. Но вместо этого он обворожительно улыбается, весь из себя такой влажный и сексуальный после душа. Что за ублюдок! Именно поэтому я и не мог бросить его. Потому что каждое утро он заставлял меня думать, будто ему в самом деле не всё равно. — Нет лучшего лекарства от похмелья, чем утренняя пробежка и контрастный душ, — пальцы Гарри подхватывают стаканчик и передают его мне. К своему стыду я не могу перестать думать о том, что именно вчера он вытворял этими пальцами со мной. Несмотря на свою очевидно хреновую стойкость к алкоголю, я всегда отлично помню всё произошедшее. Вопиющая несправедливость. Я сажусь на постели и отодвигаю его руку. Опускаю взгляд вниз, и щеки мгновенно заливаются румянцем от осознания, что он напялил на меня свою идиотскую кричаще-красную футболку. — Спасибо за гостеприимство, — с сарказмом говорю я, — но мне уже пора. Я не могу больше обманываться. Не могу сидеть здесь, пить кофе и делать вид, что всё в порядке, а я не втрескался в него по самые уши. Не могу снова быть его секс-партнёром, не могу жить фантазиями, не могу — и не смогу — пережить очередного Джастина в нашей постели. Это сломает меня. Сделав вдох, поднимаюсь на ноги и принимаюсь собирать одежду. Не знаю, как ему удалось надеть на меня белье и при этом не разбудить, но я благодарен за то, что мне не приходится светить перед ним голым задом в таком состоянии. Впрочем, стоит отдать должное и признать, что рядом с ним я всегда спал, как младенец. Только благодаря Гарри меня перестали мучать кошмары, которые не давали мне спать ещё со школы. — Что, даже на завтрак не останешься? — Он подходит ко мне, нежно касается пряди моих волос, заставляя моё сердце предательски подскочить к горлу. — Сделаю тебе тосты. — Я же сказал, — я выпрямляюсь, кое-как застёгивая ремень на штанах, — мне пора. — Может, предложить тебе что-то повкуснее тостов? — Он пододвигается ближе, я чувствую сладкий запах его зубной пасты. — Чего ты хочешь, скажи? Я всё сделаю. Я поджимаю губы. Гарри никогда не умел читать атмосферу. Как он смеет говорить мне такое, стоя в лучах утреннего солнца, ласкающего его загорелую кожу? Как может давать мне надежду при свете дня? Ведь это совсем не одно и то же, что пьяные послеоргазменные обещания… — Хватит, — я толкаю его локтем. — Это перебор даже для тебя. Я хватаю рубашку со спинки стула. Она вся смятая, верхняя пуговица отлетела. Я даже не удосуживаюсь завязать галстук — просто заталкиваю его в карман пиджака. Нарцисса будет в ужасе, когда застанет меня в таком виде, но мне плевать. Гарри наблюдает за мной, скрестив руки на груди. Я чувствую, как начинаю выходить из себя. — Что, снова сбежишь? — Наконец говорит он. Меня хватает только на раздражённую усмешку. Я подхватываю часы с камина и сбегаю вниз по лестнице, когда его голос снова настигает меня: — Я думал, тебе не нравится секс со мной. Я замираю. Смотрю на этого идиота с последней ступени — снизу-вверх. — Что? — Джастин был единственным геем, которого я знал, и я попросил его помочь, — Гарри медленно спускается по ступеням. — Я думал, тебе не нравится секс со мной, и поэтому попросил его учить меня, а не потому что мне приспичило трахнуть кого-то другого, пока ты был во Франции. Я хлопаю глазами, уставившись на него в упор. Босые ноги Гарри касаются ступеньки, на которой я стою, когда он начинает снова: — Ты всегда говорил, что у меня недостаточно опыта. Я хотел стать лучше для тебя. Я не думал, что… — он хочет коснуться моей руки, но одергивает себя. — Я боялся, что ты уйдёшь, если я сделаю что-то не так. В конце концов, секс был единственным, что нас связывало. Он прав, по началу всё так и было. Я и сам упустил момент, когда помимо его крепкого члена меня начало волновать что-то ещё. Наверное, нам просто нужно было поговорить. Но умение говорить о проблемах никогда не было сильной стороной нас обоих. — Слушай, я знаю, что поступил глупо, но в ту ночь, когда ты сказал, что вы с Нарциссой отправляетесь во Францию, я просто не мог найти себе места, — Гарри трёт шрам, и я точно могу сказать, что он волнуется. — Я всё думал, вдруг первым, что ты скажешь мне по возвращению, — это то, что ты нашёл кого-то получше. Я имею в виду, это было бы не так уж и сложно, учитывая мой опыт в постели. — Я… — не зная, куда деть взгляд, я гипнотизирую узор на обоях. — Я никогда не думал, что ты плох вообще-то. — Но никогда не говорил мне обратного, — он мягко улыбается мне. — Если бы раньше ты был со мной столь же откровенен, как и вчера… — Я понял-понял! Можешь не продолжать! — Я вскидываю ладони в воздух. — Господи. Он продолжает улыбаться мне, покачиваясь на пятках в своём пушистом белом полотенце, словно глупый мальчишка, пока моё сердце рвётся от надежды и любви к этому улыбчивому гриффиндорскому созданию. Я наконец нахожу в себе смелость заглянуть ему в глаза — заглянуть ещё раз, чтобы окончательно утонуть в их зелени. Ему стоило признаться мне во всем гораздо раньше. Впрочем, очевидно, в ответ я лишь покрутил бы пальцем у виска. Долгое время после разрыва я и впрямь пытался доказать самому себе, что между мной и Гарри был просто секс. Но я больше не могу этого делать. Не хочу. Не после вчерашней ночи. — Наверное, в этом есть и моя вина, — неохотно признаю я. — Я хочу сказать, может, мне стоило почаще хвалить тебя. — У тебя будет ещё достаточно поводов меня похвалить, — зелёные глаза Гарри бесстыдно изучают мои губы. — Правда? — По-идиотски выдыхаю я, чувствуя, как силы покидают меня, когда он подаётся вперед, крепко обхватывая меня за талию. — Правда, — шепчет он, даря мне нежный поцелуй. — Правда-правда. — Парни, с которыми ты встречался после… — Парочка знакомых моделей, — его губы спускаются ниже, влажные волосы щекочут мой подбородок. — Знаю, ты читаешь прессу каждое утро. — Ублюдок, — я бью его по плечу, и его бархатный смех заполняет пустоту коридора. — Ненавижу… тебя. — Кажется, вчера я слышал нечто совсем иное, — продолжает смеяться Гарри, заставляя меня гуще залиться краской. — Заткнись, — я подставляю шею его поцелуям, и он щедро осыпает меня ими. — Заткнись и продолжай. — Значит, на завтрак ты все-таки остаёшься? — Он кусает мой подбородок и выпрямляется, чтобы заглянуть в глаза. — А что насчёт Рождества? — Рождество? Я замираю в его руках. Это слишком серьезно. Нарцисса будет злиться, если я пропущу праздник в Мэноре. Нет, она будет в ярости. Меня точно ждёт парочка вопиллеров. Но я что-нибудь придумаю. Это стоит того, чтобы остаться с Гарри. — Выберемся в город, купим ёлку, игрушки, — он смотрит на меня щенячьими глазками, то и дело продолжая целовать. — Подарки. — Подарки? — Я смеюсь, обнимая его за шею. — У меня уже есть главный подарок. — Есть? — Гарри хлопает ресницами. — Какой же? Ты, болван. Ты. Thé End.