Лядский цирк

В деревне Лядины Добручинской волости Гдовского района уже так давно ничего заметного не происходило, что казалось, время здесь остановилось. В последний раз её слегка всколыхнуло, когда ни с того, ни с сего вдоль дороги вкопали указатели — три столбика с табличками: на въезде — собственно, Лядины, на выезде — то же самое, но зачёркнутое, и синенький указатель на ближайший крупный населённый пункт — Каменный Конец. Никто бы и не обратил внимание на это событие, если бы три дня спустя столбы загадочным образом не поменяли положение. Первый, с криво пририсованной спереди буковой «Б», оказался аккурат у забора Аглаи Сусловой, где она проживала с дочерью Веркой. Второй остался на своём месте, третий же был повёрнут так, что белая стрелка теперь указывала прямиком на дом деда Степана. Хулигана вычислили без труда, поскольку всем было известно, что Степан многократно сватался к Аглае, но каждый раз получал от ворот поворот, а иногда и по шее. А у Верки, что работала в магазинчике, сколько не проси, в долг не получишь, так что кое-кто в душе даже согласился. Непонятным осталось одно — как Степан, разменявший уже восьмой десяток, ухитрился перетащить столб за одну ночь. Как бы то ни было, других охотников двигать его не нашлось. Так и стоял он посреди деревни. И хоть Верка полдня оттирала дорисованное, контур всё равно просматривался. Другое значительное событие произошло, когда три трактора поочерёдно завязли в весенней грязи в попытках вытащить друг друга, чем напрочь парализовали парк сельскохозяйственной техники района. В остальном же жизнь текла плавно и размеренно без приключений. Молодёжь из деревни вся съехала, что и немудрено — работы практически никакой не осталось, а мотаться туда, где она была, не имело смысла. Поэтому половина домов пустовала, глядя на дорогу слепыми окнами. И вот однажды на исходе осени в деревню парадным маршем въехали два длинномера, блестящий жёлтый экскаватор и ПАЗик с нездешними номерами. Из них повыпрыгивали бойкие молодцы с диковинным инструментом. В первый день они обнесли высоченным железным забором большой участок на отшибе вокруг дома, где раньше проживала Варвара Жукова, а после за ним и вовсе творилось какое-то мракобесие, сопровождаемое стуком и треском. В результате на огороженной территории вырос высоченный столб, на котором, как галки на высоковольтной вышке, примостились разнокалиберные коробки и белый диск, похожий на эмалированный таз. Понятно, что жители деревни не могли остаться равнодушными к таким переменам и скучковались поблизости обсудить происходящее. — Нешто олигартор какой тута обосноваться порешил? — почесал в плешивом затылке дед Илья. — Они нонче ближе к природе потянулись. Живут теперя по «хрен хую». Это религия такая восточная. — Вот ты пень! — встряла языкатая Аглая. — «Фен жуй» это называется. Я по радио слыхала. Только зачем же палка ента им спонадобилась? — Вот истинно вам говорю — марсиан ждут! Мы им тудой спутник заебошили, а таперича ответочка летит. Так что готовьтеся, бабы, пеките пироги — гостей встречать. Ну, и мало ли, вдруг контакт будет, уж не опозорьте! — дед Степан даже влез на валявшийся тут же обломок старого телеграфного столба — чтоб и видеть повыше, и авторитета больше. Этот приёмчик он подсмотрел в передаче про сурикатов пока ещё худо-бедно показывал телевизор. — А Павел говорит, это нам вышку «пять жи» поставили, — Верка, ради такого случая покинувшая свой пост за прилавком, томно потянулась, вспоминая прошлую ночь. Машина с продуктами приходила дважды в неделю, и водитель Пашка иной раз оставался у неё ночевать под предлогом полного отсутствия видимости на дороге. — Будут вам мозги облучать, чтоб не думали лишка. А побочка там такая, что прощайсь со своими яйками, дядь Стёп. — Это как же? — всполошился Степан. — А я ж индоуток у Петровны хотел выпросить. — Я не про кладушкины* яйки-то, а про те, что в портках. Отсохнут. Вон, у городских давно сухотняк. Рождаемость в стране падает! А все эти «пять жи»! — Верка сунула крепкие красные ладони в карманы подаренного Пашкой пуховика. Вроде та же телогрейка, а совсем другой вид! — Ну, это мы ишшо посмотрим, — буркнул дед Степан, но с бетонной чушки слез и отошёл подальше. Рабочие вскоре сложили свой инструмент и отбыли восвояси. А неделю спустя к новому блестящему забору подкатила громадная машинища наподобие УАЗика, но чёрная и здоровее раза в два, с хищной тупой мордой. Издали было не видать толком, но вроде как ворота сами собою разъехались, и автомобиль вкатился во двор. Степан, в чём был, выскочил на крыльцо и успел только углядеть, как дверца распахнулась, и оттуда выпрыгнула долговязая девица в городской шубейке, повозилась у крыльца, а после воротилась к машине и выволокла из неё за цепку здоровенного медведягу. Степан даже глаза протёр — знамо ли дело, медведе́й в транспорте возить! Однако зверь послушно потопал за девахой к двери на двух ногах, отряхнул от снега лапы и протиснулся в сени. Конечно, такой новостью требовалось немедленно поделиться, и Степан, наскоро одевшись и натянув подшитые валенки, потрусил по деревне. — Это чё ж, медведя́ в дом? Да ты, никак, в дрыжжи напимши*? — Как стекло, Аглаюшка! Вот этими вот глазами! — Степан выпучил зенки для пущей убедительности. — Надо участкого звать. Пущай он разбирает. — Верно Илья говорит. Верка! Давай-ка набери старшине. А то мало ли, кого в Варварин дом принесло. Может, секстанты какие! Участковый явился по вызову лишь на следующий день и просветил публику, что дом Жуковых по дарственной теперь отошёл фонду защиты животных «Мехчешуя», но по настоянию жителей согласился совершить визит к новоприбывшим. На стук в ворота долго никто не выходил, а спустя четверть часа калитку открыла та самая девица. Тонкие ножонки в узких джинсиках, поверх длинной вязаной кофты — полушубок шкурой наружу, на ногах-то вроде валенки, а вроде и нет. Из-под шапки косы висят, и на губах хоть кривенько, а помада — даром что будний день — Утречка, барышня! Старшина Замахаев, участковый здешний. Девица окинула взором и его, и группу поддержки, теснившуюся позади. — Очень приятно. Александра, — ответила она низким грудным голосом. — Для вас просто Саша. Или Шура, если угодно. — Можно я, это… — участковый замялся. — Ну, пройду? — Ах, конечно. Только у меня не прибрано. Мы вчера приехали. Вы погодите, я Шайтана на цепь посажу. Он хоть и смирный, но на чужих болезненно реагирует. Я вам махну, тогда и заходите. С этими словами девица скрылась в доме. — Слышь, это она про медвежаку свово! — толкнул Илью в плечо дед Степан. — Неужто, прям в избе живёт? Это как же ж она, со зверюгой-то? — Иной зверь получше вашего брата будет, — встряла Аглая. — Они хоть не пьющие. — Вот-вот, — поддержала её Татьяна Филимонова, прикрывая платком лилово–сизую щёку. — Антиресно, он ей что ж, заместо мужика? — Тебе-то, Стёпа, что за дело? Или ты свою кандидатуру предложить хочешь? — поддела его Аглая. — А что? Я ишшо хоть куды! — Хоть туды. Гляди, чтоб к тебе медвежака по-соседски не заглянул, — Илья пнул Степана в бок и затрясся от смеха. — Заходите, — махнула тут с крыльца деваха, и старшина потрусил по нечищеной тропинке к дому. Спустя полчаса он вышел к подмерзающей, но уже подогретой самогонкой деда Ильи воинственно настроенной группировке. — Ну, докладай, старшина! Что за краля? — Без паники! — участковый сыто икнул и прикрыл рот, чтобы до местной братии не донёсся запах заморского напитка, которым его угощала хозяйка. — Документы у ней в порядке. Мадам эта — дрессировщица. А животина — списанный на пенсию цирковой медведь. Выступать больше не может, болезнь у него какая-то нервная. И паразиты одолели. А куда ж денешь? Вот и забрала его Александра, чтоб пожил на свободе напоследок. Им от фонда этот дом выделили в пользование. — Ишь ты, цирковой! Ты б её попросил, может, он нам бы сплясал хоть. А то у нас тута цирков нету, — вышел вперёд Степан. — И слава те господи! — перекрестилась не на ту сторону Татьяна. — Телевизор включи, там на каждом канале цирк. — А не сбежит он? Мало ли, вдруг бешеный? — поёжилась под тулупом Аглая. — Так для того и забор! И, вообще, Шурочка говорит, он людей теперь боится. Навыступался за жизнь-то. Так что вы поблизости не маячьте почём зря. — Значит, на пенсии, медведяга? Интересно, им поболе нашего плотют? — Поскрёб в бороде дед Илья. — Ясен пень! На твои шиши рази только овса купить, а ему ж, поди, мяса надо! Хышник! — со знанием дела заключил Степан. — А ты его видал, самого-то, а, Василич? — Ну, видать не видал, но слыхал, как он там возится и кряхтит. — Прям в избёке*? А разве ж ему берлога не полагается? — ахнула Аглая. — Тут такое дело. Зверь он цирковой, к теплу привычный. Так что зимой в доме жить будет, а гулять вона, за забором. Всё в рамках законодательства. Так что расходимся, господа-товарищи! Животное не нервируем. На том старшина и отбыл. Публика ещё потопталась немного, но за высоченным забором ничего было не видать, потому тяпнули ещё по глотку и пошли по домам.

***

— Ну, наигрался? Я вообще не понимаю, на кой хрен тебе понадобился этот маскарад! — крупный плечистый мужчина стоял в глубине комнаты, скрестив на груди руки. Его красивое породистое лицо выражало явное неудовольствие. — Вот, честно, мне странно от тебя это слышать, Миш! Кто у нас творческая личность, ты или я? — его собеседник стирал перед маленьким рябым зеркалом помаду с тонких губ. — Выходит, что ты. Вон какое представление устроил! — А как ты хотел? Прикатить сюда с помпой и ещё пресс–конференцию устроить? Твою физиономию сейчас каждая собака знает. Медийная, блядь, персона, не скрывающая своей ориентации! Ещё и меня на эти ваши тусовки с собой таскал! Фотки в профиль выкладывал. Носками радужными в эфире светил! Хорошо хоть, ума хватило не афишировать, что мы тогда в Дании поженились! — Ну, Сань, кто ж знал, что оно так повернётся-то? — Михаил привалился спиной к косяку ведущей в кухню двери. — Кто-кто?! Хрен в пальто! В условиях нашего климата и мировоззрения булки расслаблять можно только дома при запертых дверях. Погоди, сейчас ещё статью вернут, чего доброго. Так что дай населению шанс забыть про тебя. Ты ж хотел книгу писать, вот и пиши. Издашь под псевдонимом. Слава богу, бабки Варвары дом пригодился. И то пришлось на подставное юрлицо переоформить. Вон, интернет тебе провели, считай, цивилизация. А мне пофиг, где работать. У меня вся реальность виртуальная. — То есть, ты думаешь, здесь никого не смутит, что женщина в доме с медведем живёт? — И что? Практически, народная традиция. А сейчас, Мишань, с государственной точки зрения, это куда безопасней, чем двум мужикам под одной крышей. Зато маскировка — восьмидесятый уровень. Потом, когда пена осядет, отрастишь бороду, и легализуем тебя под новым именем. — Сань, а ты чего там этому полисмену нёс про моё цирковое прошлое? — А что не так-то? Ты сколько лет перед ними выплясывал? Лицом светил, все эти ток-шоу твои. Чем не цирк? — Только зачем ты им выступление на новый год пообещал? Они ж поймут, что я ни хрена не медведь. — Во-первых, народ требует зрелищ, а с местными хоть на расстоянии, а дружить надо. Во-вторых, мы им издали покажемся. Ну, и сначала подогреем хорошенько. А с мутных глаз им пофиг будет. Скажем, что ты пиззли, они таких в жизни не видели. — Чего? — Ну, метис гризли и полярного. Это научный термин, если что. — Сам ты пиздли! Какую-то хрень ты, Сань, выдумал. — Ну, Миш! Мы ж тут с тоски помрём, пока всё утрясётся, а так поржём хоть. Прикинь, я в сарафане и кокошнике, а ты пляшешь и на балалайке играешь! Помнишь, в КВНе как отжигали? — В сарафане, говоришь? На это я б посмотрел. — Да легко! Заодно и порепетируем. Зря, что ли, я эти костюмы тогда на Новый год покупал?! Жаль, не пришлось надеть из-за ковидлы. Ща момент! Кажется, в той коробке. Саша вытащил одну из сложенной в углу стопки, вжикнул ножом по полоске скотча и сунул руки в ворох каких-то тряпок. — О, смотри, красота какая! У самого Славочки шили, земля ему пухом! Вовремя мужик ушёл, как знал! — Примеришь? — в голосе Михаила появились низкие тягучие нотки. — А чё бы нет? Всё равно делать нечего. У меня до послезавтра отпуск. Я почти всё распаковал, осталось подключиться, и можно работать. Вот они, плюсы удалёнки! — Ты зубы мне не заговаривай! Давай, напяливай сарафан свой! Не-не, куда на джинсы–то? — Да холодно тут. Дом ещё не прогрелся. — А это ничего, Сань. Потерпишь. Я, пока ехали, в той шкуре, знаешь, как напарился. — Ладно уж. Ну-ка застегни там на спине. Крючки, заразы, мелкие. Ага, спасибо! — Сашка крутанулся на пятках, и подол поднялся куполом, открывая стройные ноги в замшевых угги. — А, как я тебе? — Саня?! Санечка?! А что, если я тебя прям сейчас, вот в этом вот сарафане? — Михаил двинулся вперёд, тесня Александра к ведущей в дальнюю комнату двери. — Эй, ты чего? Миша? — А ничего! Я хищник или кто, в конце концов? У меня, может, инстинкты! Саня метнулся в обход стола, но запутался в подоле и был схвачен самой что ни на есть медвежьей хваткой. Сильные руки перехватили его поперёк живота и прижали к крепкому жаркому телу. — Ты ж моя красавица! — зашептал Михаил в самое ухо. — Не бойся, Мишенька тебя не съест. Разве что покусает немного. — Пусти, животное! — пискнул Сашка, нахально потираясь задницей об уже вполне ощутимый стояк. — А вот уж нет! — Михаил наклонился, заставляя свою добычу лечь грудью на старый дубовый стол. Затем он выпростал руки, и, продолжая прижимать тело к столешнице одной, второй подобрал подол и оголил поджарые ягодицы, ещё хранящие следы летнего загара. — Не смей! Бесстыдник! — Сашка попытался лягаться. — Это кто у нас ещё бесстыдница? Я же просил снять только джинсы, — он огладил ладонью половинки, прочертив большим пальцем вдоль ложбинки. — А то у меня было время трусы надевать! Визитёры ж прямо из койки выдернули. — И отвлекли от важного дела, между прочим. Ну-ка! — Михаил просунул колено между бёдер, разводя их пошире. — М-м-м, а тут ещё так влажненько! Его палец скользнул глубже, туда, где утром он долго трудился, смазывая и растягивая, но так и не успел насладиться результатом. — Миш, презики в… — Ч-ч, детка! Что за бред — медведь в гандоне?! Как там говорят? Не по канону! Михаил стянул вниз трикотажные штаны ровно настолько, чтобы не мешали, и ткнулся твёрдым крупным членом между ягодиц. — И пошел мишка в лес по ягодицы, — выдал он голосом бабки-сказительницы, отчего Саня фыркнул где-то под задранным на голову подолом. — Ох, и сла-адкие! Саня упёрся ладонями в столешницу, приподнимая зад повыше. Как бы он ни кривлялся, его тело привычно пропустило напряжённый член и туго сомкнулось вокруг. Мишкины руки легли на бёдра, надёжно фиксируя. Большие пальцы удобно устроились в ямочках на пояснице, и Михаил в который раз непроизвольно отметил про себя, как же всё-таки они подходят друг другу, как две притёршиеся со временем детали. Саня нетерпеливо поёрзал, давая понять, что можно дальше не церемониться, и Миша, на выдохе толкнулся теперь до конца. Чуть задержался, плавным движением вышел до середины и снова толкнулся уже в полную силу. Сашка приподнялся, выгибаясь, до нужного угла, чтоб поострее, по самому чувствительному месту, и охнул от прошившего его удовольствия. Старый стол скрипел, но держался, и, когда стоны стали громче, Михаил опустил руку вниз, туда, где скользкий от подтекающей смазки член елозил по гладкой изнанке сарафана, оставляя на ней влажный след. Михаил чуть сжал ствол у основания, затем провёл кулаком до головки и позволил Сане самому выбрать ритм, подстраиваясь под него сзади. «А-ах», — и в ладонь брызнули первые капли, потом ещё и ещё. И только когда Саня обмяк и снова упал грудью на стол, Михаил вышел из расслабленного тела и той же, вымазанной в Сашкином семени рукой, помог себе кончить. Он почти до крови закусил губу, но всё же не сдержался и зарычал низко и глухо, совсем по-медвежьи, а затем рухнул на влажную Сашкину спину. — Эх, какую вещь упиздячили, — сетовал Саня, снимая измятый и вымазанный спермой сарафан. — В чём теперь народ веселить будем? — Может, обойдутся? — Может, и так. Хотя жалко, что шкура пропадает. Валерик в неё всю душу вложил. Чтоб под таким мишкой полежать, Лео бы, поди, Оскаром пожертвовал. О, кстати! В следующий раз надень её. Выдерешь меня прям в сугробе! — Ага, чтоб ты себе яйца напрочь отморозил! Вечно у тебя фигня какая-то в голове. Не можешь ты без своих фантазий. — А ты думал, мне за так деньги платят? Ладно, пошли пожрём чего-нибудь. Там гречка ещё осталась? Они сидели за тем же самым столом, на котором только что творили безобразие, и лопали гречку с молоком из глубоких глиняных плошек. Сашка, как обычно, болтал, а Михаил смотрел на него и думал, что всё он правильно сделал. Можно было бы откреститься от своей прошлой жизни, как это уже успели сделать некоторые. Даже завести себе условную жену, а то и парочку отпрысков из пробирки, и продолжать делать то, чем он занимался все эти годы, пока строил карьеру. Но это значило бы отказаться от Сашки, от всего того, что связывало их уже больше десяти лет. Держать извечный покерфейс и перевести их отношения в глубокое подполье. А то и совсем прекратить, чтоб нигде не просочилось. Он какое-то время пытался всерьёз обдумать такую возможность, приходил домой после очередной съемки и представлял, что это в последний раз. И такой могильный холод пробирался в сердце, что казалось, проще сдохнуть. Или действительно забить на всё и свалить в этот медвежий угол, куда цивилизация просачивается разве что узким ручейком ненадёжной телетрансляции, где из продуктов только базовый набор, а до ближайшего приличного ресторана надо пилить полдня. Зато воздух чистый, и любопытные носы не дотянутся до трёхметрового забора, и рядом Сашка. И всегда можно протянуть руку и разлохматить его дурную, но такую умную голову. — Наелся? — Ага. Надо размяться. Там снегу намело, пойду хоть дорожки расчищу, — Саня бодро поднялся из-за стола. — Иди. Я тоже сейчас выйду. Михаил подождал, пока Сашка спустится с крыльца, и полез в сундук, куда по приезде сбросил душную шкуру. — На снегу, говоришь? Ну, гляди! — бормотал он себе под нос, застёгивая скрытую в шерсти молнию.

***

— Слышь, Илюх, так что, вправду от этой хреновины яйца усыхают? — дед Степан кивнул на торчащую на углу соседнего участка вышку. — Тебе–то какая беда? — отозвался Илья, давя папиросу в банке из-под килек. — Или до сих пор надеешься их к Аглае подкатить? Всё никак не сдашься? — Капля камень точит, — Степан воздел палец к небесам. — Точит, как же. В последний раз вон она тя как, шухлей* по загривку. — Так то не в последний. О, слышь? Не медведяга там рычит? — Ишь, как его! Видать, насиделся взаперти-то. А тут волю почуял. — А, пусть его рычит. Не век же в наморднике да молчком! Ну, пошли, что ли, ещё по маленькой, за здоровье косолапого. Пущай хоть тут поживёт по-человечьи!