их ночь

Если бы вы спросили у Зимы, что он помнит с того дня, он бы промолчал. «Да выпили просто много.» — сообщал тот перед кучкой мелких, потирая руки. Кушать ещё хотелось, а погода, как будто наказывая Валеру и Вахита, специально двигалась к -27 градусам. Так себе денёк. Да ещё и середина марта! А в конце лета, что, появятся первые ландаши, ароматные почки застелят ветки дереев, а лёд начнёт наконец таять, а не доводить людей до переломов? Суп`ер подумал о перспективе быть все время с Турбо. Да и предлог в виду плохой погоды звучал не как чушпанское фуфло, а как красивое джентельменьское замечание. Возможно, живя Валера с ним, хата не выглядела бы, как постепенно развалившаяся картонная коробка, похожая на поделку в школу. Да и Вахит не против. Будет хоть кому за чистотой в доме следить, да и Турбо получит новую кличку "хозяюшка", ну, это так, в мечтах. Зима замолчал. Как-то тот слишком нафантазировал, разошёлся. Он посмотрел в сторону Трубо, мол "сделай со скорлупой чо нить". Тот сразу его понял. — Пацаны, сегодня раслабон. Вы не багарозьте, а то получите и вы, и мы. На общак завтра, как обычно, по пять рублей. Всё, давайте короче. — и пока школота разбирается, они тихо уходят – руки в карманы, спина чутка согнутая, у Вахита чуть больше, каждый в свою сторону плюеет время от времени, а руки уже чешутся побить друг друга за вчерашнее, а губы расцеловать. *** 14 марта. 1990 год. Два подростка лежали, почти в снегу, на краю крыши новой брежневки. Она выделялась на фоне тех пятиэтажных хрущевок. Да, зайдя в новые районы (что маловероятно одному, но всё же) вы не удивитесь этим ярко-умеренным цветам и надписям, запахом "Москвы", просторным подъездам и открытым крышам. Или легковзломающим крышам. Тут по вкусу. Но сейчас на улице Универсамовских, среди разваливающихся сталинок и дряхлых хрущевок, эта девятиэтажка выглядела неуместно. Во-первых, здесь все время тусовался кто-то. Иногда заходили чужие матальщики, за что получали. Во-вторых, мог тусоваться не "кое-кто", а свои. Для скорлупы встретить тут таких же - это может и плюс. Больше активных рыл с громкими пищалками. И вот, если звиздюков можно было выгнать, то Кащею в лицо ничего не скажешь. Он просто не послушает тебя, да и чего хуже. Самому старшему ещё что-то за место предъявлять, бред. Но в этот день им повезло. Место было свободно, а город тих, как никогда. Будь Валера чуть более пьяным, район потревожили бы такое высокоинтелектуальное слово, как "хуй", а будь Зима более турбишеским то тоже бы добавил своё "хуй". А ещё было в тот день очень темно, и даже свет растущей луны не помогал. Для подобных ситуаций у Зимы был фонарик, мило одолженный у Марата. Он был немного сломан, из-за чего кнопка въехалась в основание, и для получения света, или выключения надо было хорошо прожимать, испытывая руки на холоде. Как обычно бывает на таких открытообщественных крышах был заботливо принёсен матрас. И помимо запаха мочи и сибирской язвы, при свете можно было увидеть остаток кожуры картошки, хлебных крошек, каточек от шапок, различные пятна и перья курицы, которые так и лезли из этого матрса-вонючки. Будь сейчас чуть светлее, Турбо бы не согласился на нем лежать. Одно дело только понимать предмет по запаху – другое видеть его глазами. Вот Вахит ему нравился и по запаху, и по внешности, и трогать его в драках нравилось, слышать не особо конечно, но у всех свои минусы. Зима матерится. Походу, его обветренные руки замёрзли мучаться с светилой и он плюхается на их седалище. Надо отметить, что из-за темноты садиться он не просто на матрас, а на Валеру, что, слегка заводит парня. — Ты че, слепой? — просто подкатывает. Да, сейчас будет драка, но перед ней надо же поговорить с соперником? — Да в этой темноте нихера не видно! — оправдывается. Кстати, с Турбо так и не встал, вот гаденыш. За такое бездействие прилетает первых мах, сразу по лопатке. Зиме отставать не намерен и развернувшись, тот начинает дубасить партнёра по голове. Их руки быстро начинают просто бить, не блокируя удары. Старые костяшки ноют, а слюна так и брезжит из этих ртов, все две пары глаз распахнуты, а брови подняты и в азартно-ненавистической форме выгнуты. — БЛЯ, ХАРОШ! — В этот раз зима сдаётся первым. Он чувствует как Валерка задевает его гематому, или ещё какую хрень, на ключице. Болит капец, а этот прям туда ударил, пусть теперь слушает шипение и проклятия в свою сторону. Но Вахит отступил и наконец прилёг. Вот теперь, глядя прямо на ночно-весенее небо можно было увидеть звезды. Не просто задрав голову, а ляг, получая эти мелкие снежки в ебало, словно плевки от этих жёлтых астероидов, можно было рассмотреть ту красоту. Они молчали. Не просто молчали, как молчат мало знакомые люди с разными интересами и мнениями, а как родные, как близкие. Этот момент напоминал потухание большого костра, когда эти чёрные, на концах ярко-алые огоньки утопают от нехватки топлива. Время от времени парни подкуривали сигаретки. У них была какая-то странная теория о том, что одна сигарета на двоих куриться медленнее и более сладко, чем две сигареты вместе. Да и брезговать те давно перестали. Ещё с того случая как по пьяне перепутали друг друга с бабами. Конечно, потом сильно орали друг на друга, ведь "ты че дебил слепой не видишь к кому лезешь", но это уже мелочи. осталось девять сигарет. — Ты боишься Кощея? — Вахит резко задал вопрос. Он сам от себя такого не ожидал, хоть и думал об этом последние недели две. Лидер универсамовских подводил группировку и скидывал все грязные дела на плечи обоих суперов, что не могло не раздражать. Зима и Турбо были так давно здесь, видели кучу взлетов и падений, и походу сейчас был опять период "падения". Новые территории не добавляляись, пацаны тоже не приходили, только приходилось всяких чертов отшивать. Да и вообще Турбо выглядел поникшим среди пацанов, а особенно в присутствии Кощея. В те моменты он часто избегал близкого контакта с Зимой, и стоял где-то в стороне, время от времени провоцируя друга на драки. А за последнюю неделю и то пропустил два сбора. От такого вопроса Валера замолчал. Походу, знал он слишком много, а рассказывать был не готов. У него такое бывает, так что Вахит спокойно лежал, не просил большего, хоть и хотел знать. Спустя 3 молчаливых сигареты Турбо сдался. — Нет, не боюсь. У нас недавно диалог был..— Он замолчал. Ему казалось, что Вахит уже все давно понял, что просто прикалываеться, играется с ним. Да и вообще все парни видят какой он "не такой", просто ещё не поняли в чем он такой "другой". Лера подумал и как можно жёсче произнёс, что бы точно было ясно его отношение к следующим словам, — да он мне просто хуйню наговорил. Мол я веду себя как закрытый педик, ещё чуть чуть и начну тебе подсасывать, прикинь? Прям так и сказал. Вахит ничего не ответил. Пока ничего. Его собеседнику надо было раскурить три раза перед ответом, вот ему столько же. Как жаль, что нельзя было убежать, поговорить с самим собой, как это делал иногда парень, и вернуться с максимально похуистичным ответом. Его задумчивость была не просто так. Зима считал, что они с Турбо не такие как все остальные. Да и Кощей может тоже, только он не был настолько, как они, особенным. Все те разы, когда парни переглядывались, как бы оценивая обстановку заранее, и как сплоченно учили скорлупу уму-разуму, или те зачастившися моменты братских объятий, который выглядели пафосно и совершенно наиграно со стороны, но соприкаясь друг с другом казались такими мягкими и искренними, что Вахит не мог поверить, что Валерка не считал это все чем-то особенным. Да и сам зимний не планировал о таком говорить, действительно звучит подозрительно, но если его друг сам поднял такую тему, значит можно её развить, верно же? однако, для ответа юноше потребовалось три таких же молчаливых сигареты. — Пиздец. Представляю ещё в каких подробностях он тебе рассказал, что с такими бывает. — это была странная поддержка. Да и в тот момент парень не думал о своих словах, как о сочувствии своему другу. Он ощущал что-то странное на уровне понимания, грусти и переживания. Как будто они вдвоём были бы такими закрытыми, так сказать, педиками, о которых подозревал бы Кощей и только. Но вот грустно было от того, что Турбо себя таким не воспринимал или отрицал такие мысли. В этом плане, Вахит был более принимающим. до следующей части монолога ушло ещё две сигареты – не много, по сравнению с прошлыми двумя заходами. Хотя у парней больше и не было. Даже эту табачную продукцию они украли вместе, и почти получили по шапке, хорошо, что вовремя спрятались. — Ты не пидор. И я не пидор. Но в последние месяца три я так странно думал об нашей собратстве. Типа, ты для меня особенный друг, понимаешь? — Вахит не любил много слов, но если бы он хотел, то наговорил бы кучу всего из разряда: "Если тебе это противно, то мы можем не говорить о таком. Ты главное не думай, что я гей, я не такой, я просто чувствую странную связь между нами". Да и его руки предательски задрожали, а сердце ушло в пятки. Казалось, что он сейчас рассмеется над всем этим, сказав, что много выпил и несёт какой-то бред, хотя сам был трезв. Ответ последовал без перыва. Валера как ждал этого момента. — Да, ваще. Жизнь походу щас такая, что ты для меня такой же. Мы тут одни нормальные остались походу, если так вдвоём друг о друге думаем. — кудрявый странно посмотрел на своего товарища. Как бы сканируя его, проверяя на искренность. А потом громко рассмеялся. Страшно было. С одной стороны вроде и логичную вещь говорит, но кажется такую идиотскую. Поэтому потом добавил: — Братан, я все понимаю, но помазком или, тем более, вафлером я становится не собираюсь. — В этот раз табачный окурок заселся подольше в руках у Валеры. Не хотел он доверять своему другу дальше, боялся. Да и себя боялся. Почему все ровные, но Вахит стал равнее? Да даже слово не то. Он свой, он — Родина. Но прямо сказать об этом страхе Турбо не может. Больно это, когда за чувства твои отшивают, а за любовь садят. Валера давно уже усёк, ещё от отца, кто такие пидорасы и на какой части света они находятся. Точно не в СССР. последняя сигарета ушла в руки Вахита, там осталось совсем чуть-чуть, на маленький вздох. Это когда задыхаешься и борешься за жизнь, вот сейчас юноша чувствовал себя так же. Только к тому же он шёл по тонкому льду запретного плода. — Лер, а ты не думай кем ты станешь в рамках этих понятий. Мир большой, и не всегда примет наши, универсамовские, кодексы. Но и мы просто люди, которых не везде поймёшь, тем не менее рядом со мной ты можешь знать, что я от тебя не отвернусь. Это будет наш, пацанкий, секрет. — закашлял. Никогда этот супер не кашлял, но сейчас горло само просилось кричать. Зима не думал, что все что он чувствует может характерна как симпатия, но когда он услышал, что его товарищ сам ощущает такое, то это уже не просто что-то застрявшее в сердце маленького, осиротевшего мальчика в преступной Казани, совсем нет, он не одинок и таких как он уже один человек. Парень улыбнулся. А Турбо молчал. Он начал боятся себя. Все те мысли о своих пацанах разъвеялись, остался какой-то мерзкий клубок. Он был намотан толстыми нитями фиолетово-розового оттенка и кричал ему о порочности геев и о их непохожести на других. Валера остался наедине со своими загонами. Даже мысленная скорлупа и старшие не порицали его так, как он самого себя. Как жить с мыслью, что ты потанциальный помазок? Или, того хуже, вафлер? Его руки остались на погоде, пусть мёрзнут, такие как Валера должны ограничивать себя во всем, и в комфорте, может хоть так поймут не правильность своего выбора. — Вахит, я боюсь. Всю жизнь я ходил с бабами, даже мочалок к себе не подпускал, а тут сразу ты. — Зима надулся. — Я что, хуже твоих этих мочалок?! — теперь рассмеялся, как эхо раздался второй голос, уже Валеры. Все стихло, ветер только говорил, но потом и Зима осмелился. Сигареты, кстати, кончились — Я понял о чем ты. Я тоже боюсь себя. Но мне приходилось так долго бежать от этого, что я не могу удержаться, мне надо, НАДО, попробовать. Просто быть с тобой как с девушкой. Я хочу знать, что ты будешь воспринимать меня так же, не пойдёшь ни к кому другому и примешь меня. Это был крик души. Валера поражался смелость своего, теперь уже, парня получается, и это было последней каплей. К черту законы, к черту общество, к черту кодекс пацанов. Ни что из этого не приняло их и не дало чувствовать себя вместе с коллективом, только здесь, вдвоём они будут видеть гармонию и, главное, чувствовать любовь. — Хорошо... давай тогда, поставим отметку на начало этой жизни, другой? — и Валера повернулся к нему, облизав губы, они, лёжа на дряхлом матрасе, при рассвете солнца и маленьких слезинках на глазах признавались друг другу в своих чувствах. Так как всегда умели, через действия. Через эти робкие касания, ведь над губами девушек надо доминировать, но никто из них не примет пассивной стороны, так что старались как-то вместе, слаженно, по-дружески поцеловаться. Конечно, мужчины не облизывают друг другу языки, и тем более не обнимают так страстно, что бы прицепиться друг к другу, не останавливаются в передышке, только не делают всего этого всего в глазах закона, общества, да и вообще каких-то странных норм. Вахит никогда бы не подумал, что этот школьный задира, популярный у девушек и слишком гламурный у парней так учащенно дышит при первых поцелуях, и, как будто, гладит чужие губы. А вот Валера не посчитал бы такого тихого лидера, знающего всех и вся, и настолько одиноко таким заботищимся о других. Прошлый Вахит не гладил бы по рукам и не останавливал процесс, почувствовав, что слишком далеко заходит, он бы вообще не вышел к кому-то столь откровенным предложениями и мыслями. Как выяснилось, ни к кому кроме Турбо этот парень не доверит свое сердце. Да и Турбо собственного говоря тоже так. Они уходили, держась за руки. Часов у тех не было, но судя по заспанным чушпанам можно было понять, что сейчас время для школьников. Идя по крыше, спускаясь по лестнице, влюбленные парни держались за руки. Это было так просто, но рядом они могли отогнать всю внутреннюю ненависть, наполнить сердце чем-то кроме сборов и разборок. Сегодня они проведут романтичное утро, храпя дома у Зимы, что бы опоздать к скорлупе, а после отпустить их всех домой, ведь это день особенный, это был их первый день, как не просто друзей, а кого-то больше и сильнее.