муза-хистерия

– задуй свечу, – это было далеко не первым, что сказал ханбин в ночь, когда они встретились. но это было самым важным, играющим огромную роль в его жизни. он шепнул это прямо ему в ухо сладко, беззаботно и спокойно, несмотря на ужасающие обстоятельства. чжан хао трясся от страха, захлебываясь собственными слезами – губы трубочкой, резкий выдох…  и они нырнули в самый темный угол подвального помещения, – руки ханбина касались – хоть и в мере необходимости, – прижимая к себе ближе, пряча от всего и всех.  секунда – глухие выстрелы доносятся с улицы.  минута – металлические двери слегка прогибаются внутрь от осколков снаряда, создающего, наверное, непроходимую воронку в асфальте под подвалом.  две – ударная волна проходит сквозняком сквозь подогнутые двери, выбивая её окончательно.  тепло ладоней на ушах – тишина, белый шум.  чжан хао был влюблен до несуразного абсурда, не давал себе отчета ни в чем; любишь – люби, ведь сейчас ты можешь умереть в любой день, – сказал ему однажды рики.  он здесь – чужой: люди хотят его смерти. он вынужден прятаться, задувать свечи по ночам и притворяться мертвым, прятать китайский акцент и пытаться быть всем и ничем одновременно – знать лучше, говорить лучше, играть музыку на дедушкиной скрипке – черт бы его побрал – лучше.  чжан хао со спины обнимает, ложится подбородком ему на левое плечо – одиночество, не смеет отпускать его ни на секунду. у чжан хао руки переплетаются – сковываются цепями – с нуждой. нуждой быть нужным кому-то также сильно, как ему нужен кто-то.  и это ломает, в панельных домах, которые огибаются его шагами каждое утро, когда он натягивает вязаный шарф на нос, а шапку на лоб, затягивая капюшон пальто сильнее. ломает, в музыкальной академии, когда сонаты на его скрипке льются, как он думает, несуразно – но мастер выдыхает и давится восхищением, нахваливая перед всеми десять минут подряд после. он тянет за ухо, ерошит макушку,  – и чжан хао знает, он чувствует их настырные взгляды своей спиной. он знает, что все они хотят его смерти. они все  хотят  его смерти.  чжан хао вытравливает из своей кожи абсолютно всё, что людям здесь не насущно – вытравливает свой китайский акцент: книги – корейские словари с мягкими корешками, переплетениями в дрожащих руках ночами подряд, и всё, что светит – это лунный свет, в попытках проглядеть буквы, – не позволено даже свечей; он вытравливает слишком активное жестикулирование, мягкие дружелюбные улыбки, энтузиазм; пытается – вытравливает он еще и ханбина, его книгу естественных наук, его теплые ладони: натертые грифелем кончики пальцев, улыбку с кошачьими ямочками.  чжан хао пытается собрать себя по частям – дежурные улыбки в академии, порядочно собранные книги и тетради на столе. каждое утро – заварное кофе на печке, удачно не убежавшее пока чжан хао отвернулся; и тосты с арахисовой пастой, яичница с беконом и лапша на ужин. он делит быт с той, кому смерти не желают – собирает по частям свою завистьсобственной сводной сестре, улыбается ей мягко, игнорирует воспаленное, настойчивое, зудящее. ханбина он встречает редко: когда он прыгает со второго этажа академии по лестнице и смотрит долго-долго в глаза, когда они сталкиваются – у ханбина слуховой аппарат на левом ухе, уже приклеенная к рукам книга по высшей математике и добрая, нежная улыбка с нотками чего-то также  воспаленного,  настойчивого,  зудящего.  чжан хао затаивает дыхание, прежде чем: – как твоя рука? чжан хао собирал себя по частям и впервые не смог  собрать.  ханбин роняет смешок – тоскливый, поворачивая голову на свою правую руку, – запястье – грифель; задирает рукав выше – свежий ожог. чжан хао вгоняют нож в горло, и он боится выдохнуть; боится, что кровь польется через рот.  ханбину жмет венец каленый – казнить, не миловать – а чжан хао вопрос давит грудь и горло – почему ты защищаешь меня?  – это из-за меня, – крушится хрупкий сервиз дрожащими словами постепенно; треск заполняет пустую лестничную клетку в зимней белой ночи, в академии уже пустовато, – прости.  ханбин, не сдерживаясь, смеется. беззаботно, юно и добро – он не смеется надменно, с злобой или тихим пожеланием смерти сквозь глаза. он смеется с абсурда и любя: чжан хао извиняется за людей, частью которых ханбин является сам; и это так смешит, ведь чжан хао им – чужой, и ханбин знает, что он не виноват.  – ты убегаешь от меня, ведь думаешь, что недостоин общаться с нашими людьми так же, как общаются другие? – переводя дыхание, наконец подает голос ханбин. чжан хао жмурится так, словно ему нужно в него выстрелить сейчас же, опускает голову и сжимает руку кожаного чехла со скрипкой в ладони. – или потому, что боишься, что я один из них – моральный уродец, ненавидящий всех сбежавших? такой же отвратительный, как они? ну же, хао-хен… – прости, – всё, что может выдавить из себя он.  – за что ты извиняешься? – снова нежно усмехается ханбин.  прости за то, что боюсь доверять тебе. я стараюсь, но я боюсь так сильно, что когда я стою в метре от тебя мое сердце колотится от страха. я боюсь, что ты делаешь всё это из собственных нужд, боюсь, что в действительности ненавидишь меня также, как они.  прости за то, что из-за меня на тебе столько увечий. ты ради меня и в огонь и в воду, и я не понимаю, чем я тебя заслужил. я не понимаю, почему после того, как я забрал у тебя слух, после того, как ты попал под столькие обстрелы – ты всё ещё защищаешь меня несмотря ни на что.  прости за то, что так сильно хочу держать тебя за руку. за то, что хочу поцеловать тебя как только смотрю в твои глаза-звездочки. я так сильно люблю тебя. я так сильно люблю тебя, прости. я люблю тебя, прости, прости меня за всё. 

.

чжан хао начал бы гражданскую войну. обязательно начал бы, если бы хотя бы считался гражданином этого отвратительного, изувеченного города. люди давно бы восстали, если бы перестали бояться за свои задницы, и чжан хао ненавидит это место за то, что всё так. каждый вечер он становится на колени в ванной, зажигает церковную свечу – запах ладана бьет в ноздри слишком остро, настолько, что слезятся глаза – и молится.  молится,  чтобы всё здесь  сгорело до тла.  чжан хао знает, что ханбин тоже начал бы гражданскую войну. в одну из ночей в комнате ханбина, чжан хао впервые мог почувствовать языки света на своем теле – здесь так тепло, хоть и серо, как и в любой другой квартирке этого дома, и следующего, и следующего. здесь так уютно, здесь безопасно – настолько, что чжан хао позволял себе смеяться, улыбаясь ярко-ярко.  он вновь и вновь собирал себя по частям, чтобы разваливаться на части после, на постели ханбина, за чашкой чая, каждый раз.  чжан хао растит ненависть. он хотел бы увидеть свою матушку, или родного отца – лишь бы он перестал подрастать под ладонями также растущей злости и гнева на всех окружающих. чжан хао хотел бы достать где-нибудь револьвер, и застрелиться всё же, сбежать на границу в китай, отстреливаясь от военных.  а ханбин часто переспрашивает, жмурится, регулярно, болезненно – дряхлый слуховой аппарат бьется в ухо скрипучим скрежетом – ещё недолго, и второе ухо начнет глохнуть тоже. ханбин улыбается так, будто с ним ничего не происходит – но…  well you don’t know  me but i know  you но чжан хао видит его насквозь. он читает открытую книгу – улыбка ханбина искренне теплая, но сквозь счастливые тридцать два сочится необъятная тоска эфемерными струями крови. ему больно, и нет – не только ментально: ханбину больно физически – его руки подрагивают в попытках сдержать себя. – как твоя рука? – резко снова спрашивает чжан хао. ханбин со всей силы стискивает зубы, до скрежета, до привкуса метала от впивающихся в десна корешков, и это чжан хао тоже знает.  но ему нужно знать. нужно знать, что он будет в порядке. и впервые ханбин решает не соврать, не промолчать или просмеятся. он сводит серьезно брови и закатывает рукав молча – бинт кровоточит также сильно, как кровоточит сердце чжан хао, как только он видит это. у ханбина по ладони на запястье – где кожа нетронута войной – созвездия нарисованы чернилами.  у ханбина созвездия в глазах, искрятся пальцы, когда он сжимает собственную ткань в руке и тянет ее вниз резко и неожиданно: чжан хао испуганно поднимает взгляд ему в глаза и вдыхает глубоко, прежде чем извиниться снова, но, ханбин выдыхает, в конце концов заключающее и честное:  – болит.  останавливает. умоляет.  не извиняйся. не извиняйся. не извиняйся. не извиняйся. не извиняйся.  – послушай меня, – шепчет ханбин. он тянется ладонями к чужим, хватается за них и подвигает ближе к себе; переплетает пальцы, находясь катастрофически близко – запретно близко – чжан хао боится, трепещет от тревоги и затаивает дыхание, глядя в чужие глаза. так нельзя, за такое тебя подстрелят прямо под дверью, или заберут и будут мучать, пока ты не поменяешься. так нельзя, за такое тебя воспримут за предателя и казнят на людях, посадят за решетку и перестанут кормить. так нельзя, ханбин, так… – мы одни, хао. мы одни здесь, ты слышишь меня? тебя и меня никто не видит, никто нас не подслушивает, я не считаю тебя чужим и не желаю тебе смерти, – он говорит это в который раз, – ты заслуживаешь моей защиты. я горжусь каждым своим шрамом, ожогом, каждой потерей. даже если ты думаешь, что я потерял многое, то для этого я нашел тебя.  чжан хао слабак. он вытравливал из себя всё, кроме слабости, что было самым величайшим заблуждением – ведь сейчас, когда ты уже стёр всё, что в тебе воспалялось, было настойчивым, зудело – оно стремительно возвращается, медленно, обратно – и чжан хао недостаточно силен, чтобы остановить это.  желание менять что-то, желание собирать себя по частям, или вытравливать ханбина исчезает. 

.

ненавистный скрип посудин о тряпку, заставляющий глаза слезиться, а руки сжиматься в желании выкрутиться от отвращения; скрежет, в стойкой тишине с двумя людьми в полутемной двухкомнатной квартирке панельного дома с окнами, что сквозняком продуют здесь каждого от собственной неустойчивости. в этой квартире они плотно заклеены тряпками, ведь по-иному – чжан хао бы подавно нашли.  стыд налягает на плечи тяжелым весом, заставляя хао, за кухонным столом, горбиться и не издавать ни звука. ни громкого выдоха, ни кашля. чэхен – темно-русые пряди длинных волос до поясницы, удивительно невысокий рост, что едва ли заходит за метку в полутораста сантиметров, стоит над газовой печью, пытаясь разогреть мизерные остатки еды, но в итоге спустя десять минут поворачивается, и: – газ отключили, – выдыхает та тяжело, перебирая пальцы между собой. чжан хао поджимает губы и улыбается аккуратно и робко, поднимаясь и проверяя печь ещё раз. в действительности – отключили.  – ничего, – тихо говорит он, – ты ведь не против поесть холодное?  чэхен опускает взгляд себе в руки и мотает головой. это уже привычно – только вот, почему-то, чжан хао думается, что в отличии от него, чэхен такого не заслужила.  они едят в стойкой тишине, даже не перекидываясь взглядами; каждый моет за собой посуду, в такой же стойкой тишине, расходясь по своим комнатам. чжан хао, как и всегда, зажигает одну единственную свечу, пока комендантский час не настал и читает один из корейских словарей, кусая нижние губы в кровь.  это один из самых обычных вечеров. таких же, какими являются все другие – свитер колет под ребрами своей неприятной текстурой, шерстяное одеяло никак не может помочь согреться в отсутствии отопления; книга в руках и всё то же, прежнее, вечно обнимающее тебя крепко, сцепляя тебя цепями – одиночество, сидящее рядом. шепчущее на ухо, что  ты никому не нужен.  ты  никому  не  нужен.  ни-ко-му- глухой стук открывающихся дверей в квартиру. что-то словно падает, от чего чжан хао приходится вспешку откинуть учебник в сторону и уже машинально достать из-под подушки один из самых больших кухонных ножей. в один день хотелось зарезать кого-то, чтобы защититься, в другой – себя. чжан хао как всегда задувает свечу, чтобы ни единого признака жизни. поднимается, едва ли слышно, слушая шорохи в коридоре; шагает на цыпочках к дверям и выглядывает из щели.  серьезно? нет, с такими темпами хао их всех просто убьет. тот резко открывает двери и складывает руки на груди, хмуро встречая гостей без бумажного приглашения. кюбин, поворачиваясь от рики чертыхается и почти что падает на пол от фигуры в дверях прямо напротив – с огромным ножом в руках.  – о боже, – смеется рики, а ханбин сзади выглядывает и смотрит на чжан хао добро-добро, здороваясь лишь кивком. ханбин единственный, кому он дежурно улыбается уголками губ и снова гневно смотрит на кюбина и смеющегося рики.  чэхен не выглядывает из своей комнаты. – если что, можно попросту постучаться – и я открою со спокойной душой. чья это идея была? – все сразу смотрят на всё ещё перепуганного кюбина. чжан хао не удивленно хмыкает.  – ты бы даже если б мы постучали вышел с ножом, так что особо ничего не поменялось, – пожимает плечами рики, улыбаясь и заправляя пятерней волосы. рики – это угольно-черные пряди, падающие почти что до носа; едва ли заметно подведенные коричневыми тенями глаза и очаровательная родинка под глазом. макияж носить категорически воспрещено, но рики здесь с авторитетом. в любом случае – дальше подведенных глаз зайдешь – получишь пулю в лоб. рики не боится людского осуждения за нацию, перепадает в перепалки смело и бесстрашно, также, как и участвует во всех уличных перестрелках с автоматом в руках и базовой самостоятельной военной подготовкой. рики – смелость, отвага. чжан хао понятия не имеет, что у них с кюбином творится, но явно что-то, что тяжело назвать платоническими отношениями. но это явно его касаться не должно – и он уж надеется, что другие также не имеют к этому никакого отношения, как и он. простое беспокойство. сейчас, черт возьми, пятидесятые.  он считает рики своим идолом. мало того, что оба переехавшие из страны потенциального врага народа – рики понимает его абсолютно во всём, даже если хао больше разбит. рики – неимоверная ваза из хрусталя, сделанная чьими-то золотыми руками: правда, разбитая и склеенная малярным скотчем – воды не нальешь, ведь будет проливаться сквозь трещины.  стоять и радовать глаза, как минимум, может. правда, поставишь цветы – на следующее утро неминуемая гибель.  они сидят на кухне в темноте, общаясь хоть и тихо – но рики постоянно посмеивается, поглаживая спину кюбина, проходясь пальцами по позвонкам. они пьют алкоголь, притащенный ханбином из родительских запасов – остатки вина и вишневая настойка. это, наверное, единственный момент когда чжан хао чувствует себя лучше – жар разливается по легким, ощущением подогрева в кончиках пальцев; приливает он после к щекам, делая их красными и прожаривая хорошенько мозг напоследок – становится плевать даже на регулярные глухие выстрелы за окном, отдаленные взрывы, что иногда заставляют свечу дрожать сильнее, стены сотрясаться, а кюбина – вжимать голову в плечи. кюбин единственный здесь, кто боится громких звуков настолько сильно.   – который час? – спрашивает чжан хао, выглядывая в окно сквозь щель тряпок. на улице сущая тьма, блестящие сугробы снега забавно выглядывают серыми оттенками в ней – на улице ни единой души.  – без пяти минут комендантский час, – тихо говорит кюбин, сонно зевая и расплываясь в объятиях рики. он перебирает его пряди пальцами аккуратно, глядя в лопатки чжан хао настороженно – а ханбин совсем не отлипает от него, целует эти плечи глазами, гладит собственными ресницами и любит. и чжан хао чувствует это каждым своим сантиметром.  хотелось бы станцевать с кем-нибудь вальс, или послушать музыку, которую играет хотя бы не он сам; хотелось бы изобрести что-то дальше классики и джаза, которых и без того слышно было едва ли не год назад в последний раз. хотелось бы поиграть вечером в снежки со своими друзьями, чувствуя себя не самозванцем и отшельником – но ему нельзя выходить за заходом солнца. чжан хао хотел бы красить губы в розовую помаду, оставлять на щеках ханбина отпечатки помады и смеяться с этого ему в губы, поедая дыхание и трепетные выдохи друг друга – но целовать ханбина до смерти страшно, а краситься запрещено даже девушкам.  – я так хочу домой… – шепчет чжан хао себе под нос. пальцы впиваются в подоконник – рики молчит, кусая нижнюю губу едва ли заметно и опуская взгляд на размеренно дышащего кюбина у него на коленках.  ханбин понимает его. он молчит, ведь знает – ситуация останется неизменной несмотря ни на что. он знает, что с войной не сделаешь ничего – здесь ты, как минимум, абсолютно ничто, а как максимум – пушечное мясо.  и снова, про гражданскую войну.  после той встречи в подвале, когда ханбин спас чжан хао жизнь – они перевязали друг друга дружескими узами почти моментально.  мизинец – нить – мизинец.  чжан хао сидел на кровати напротив, смотрел на крошку-свечку, полыхающую в одну сторону и обратно от выдохов друг друга. а ханбин смотрел на него, улыбался мягко и настраивал слуховой аппарат, в попытках понять, как он работает. чжан хао чувствовал себя виноватым до промозглых костей, хотел извиниться с каждым новым вдохом, но побаивался сказать и слова.  – я бы хотел начать войну, – резко говорит ханбин.  чжан хао поднимает на него опешивший взгляд. – …сейчас и так война? – нет-нет, – ханбин почему-то смеется, несмотря на выстрелы где-то вдали за горизонтом, где-то в полях за стопкой пятиэтажных домиков, что рано, или поздно развалятся, как пылинки. чжан хао хотел бы понять, что такого смешного он нашел в этом, но приходилось лишь хмурить в замешательстве брови и перебирать собственные пальцы. – я хотел бы начать гражданскую войну. в целях остановить это безумие.  а после они общались о том, как ханбин бы создал план для побега на границу, или заставил людей восстать против правительства, если б он хотя бы находился в сеуле. но здесь, в прифронтовом городке ничего не остается, кроме как только молитв, чтобы выжить. чжан хао хоть и смеялся с этого, но в какой-то момент сам не заметил, как надрывно разрыдался – ханбин обнимал его так нежно и заботливо в попытках успокоить, что всё же, чжан хао выдохнул, рано или поздно. расслабился, чувствуя чужие теплые ладони у себя на пояснице; ханбин мягко гладил его и незамысловато мычал мелодию одной из колыбельных, что ему раньше напевала мама – по его словам – она всегда успокаивала.  so, возвращаясь к этому времени – чжан хао хотел разрыдаться снова. алкоголь ударил по головной коробке слишком сильно, навеяв на душу тоску; так называемый bittersweet  – ты расслабляешься на какое-то время, чувствуешь эйфорию, но всё всегда заканчивается тем, что ты начинаешь чувствовать меланхолию в разы сильнее, чем до этого.  рики с кюбином что-то обсуждают едва ли слышно в грубой тишине, что казалась то ли кипящим чайником, то ли бомбой замедленного действия; ханбин подошел за чужую спину незаметно, положил ладонь на плечо чжан хао – чувствовал.  – не хочешь отойти поговорить? – мягко спрашивает ханбин, когда чжан хао разворачивается к нему. одними глазами он гладит, целует, так нежно.  чжан хао приходится схватиться за его ладонь, чтобы оказаться в небольшой ванной комнате его квартиры спустя несколько секунд. двери закрываются аккуратно и медленно, чтобы ни звука – замочек крутится и вбивается механизмом в разъем в дверном косяке, запирая их от всего мира.  они снова одни, и снова – чжан хао нечего бояться.  – ты всё ещё пытаешься держать от меня дистанцию, – ханбин усмехается мягко, ведет пальцами по потрескавшимся керамическим плиткам стен.  чжан хао жмется лопатками в одну из них, выуживает из заднего кармана коробку серных спичек и помятую, почти что поломанную сигарету; тяжело и шумно вздыхает, прежде чем закурить. тянется добрые пару секунд и выдыхает клуб тяжелого дыма, что разлетается по маленькой комнатушке без окон.  – чего ты боишься на этот раз, трусишка? – ханбин поворачивается к нему и подходит на пару шагов ближе, всматриваясь в глаза. чжан хао улыбается уголками губ и закусывает нижнюю губу, глядя прямо в чужой такой же уставший от алкоголя взгляд.  – я боюсь поцеловать тебя.  – и почему же? – ханбин тянет ладонь к чужому лицу – ловит щеку пальцами, гладит и подходит ещё ближе – чжан хао приходится вжаться ещё сильнее в стенку, выдыхая. губы в сантиметрах друг от друга, сердца бьются в такт.  становление одним целым.  – ты же знаешь, – шепчет чжан хао. сигарета в руке, меж пальцами, тлеет. тлеет также, как сердце. – это неправильно.  – а что из происходящего в наше время – правильно? – ханбин роняет смешок, а у чжан хао на языке крутятся три страшных слова.  я люблю тебя.  их собирается даже больше – падают на пол коконами гусениц, готовых распуститься в эту же секунду. чжан хао слова эти собирает в руки, выпускает в воздух вместе с клубом дыма в чужое лицо.  ханбин забавно щурится, вдыхая его через приоткрытые губы.  боже, я люблю тебя.  я так сильно люблю тебя. твои губы, твои слова, твои математические вычисления, твои пальцы, руки, волосы; я люблю твои глаза, твою улыбку, твой голос… я  люблю  тебя.  слов набирается ещё больше, – хао сглатывает их вместе с комом в горле, едва ли давится ими, когда табун букв уже слетает вниз по дыхательным путям, тарабаня по ребрам. или, это просто сердце так сильно стучит?  – мы ведь друзья… – жалобно стонет чжан хао, в конце концов, расклеиваясь; ханбин закатывает с улыбкой глаза, когда ладонь зарывается в его волосы пальцами, перебирает их, играется с угольными прядями.  он приближается лицом  ещё ближе –  до катастрофы.  говорят, язык  развязывается, когда выпьешь,  не так ли?  – я не хочу дружбы, – выдыхает ханбин, упираясь ладонью в стену, почти что нависая над чжан хао – близко-близко; старший затаивает дыхание, чувствуя обнимающее всё тело напряжение. – я хочу тебя всего, до края. чжан хао закрывает глаза, чувствуя фейерверки в сердце.  а ханбин ловит возможность – припадает к его губам своими, ловя жалобный выдох, словно последний – и чжан хао распадется на мелкие частицы. 

.

и внимательно слушай стены, 

но только 

не доверяй им

(не вздумай, 

не доверяй!) 

чжан хао – это вечное желание чувствовать себя любимым, важным и нужным. с одного дня, он перестал надеяться на то, что кто-то будет относиться к нему хотя бы адекватно – каждый день получая косые взгляды от людей, что знают его, осуждение отовсюду и прямые пожелания смерти в лицо, – он понял, что здесь ему не рады, и, наверное, рады никому не будут. появляется внутренний синдром самозванца, и осознание, – что эти люди жестоки. и ведь, казалось бы, как и все другие, – but южная корея всегда отличалась своей неприветливостью. хоть чжан хао и не во многих странах бывал, он в любом случае складывает два плюс два и, в конце концов, понимает – люди этой страны – самые жестокие из всех, что он знал.  но это также можно понять, чжан хао здесь, как бы, не место.  а проще говоря, он устал. устал надеяться на что-то и ждать чего-то – сначала жизнь сумбурно перерастала в выживание, а после в частичное, – ещё и, – попросту существование.  чжан хао существовал, не вылезая из дома, пропадая с уроков, прячась в коридорах пока квартиру трясло от громких ударов металлическими изделиями с ядовитыми боеголовками по земной коре снаружи. он существовал, когда всё смягчилось и он смог выбраться на улицу, – тут же получая тонну ненависти от беспокойных ситуацией людей.  существовал, хотя умереть с каждым днем всё сильнее. пока не появился ханбин.  а ханбин – он дневное летнее солнце, горящее ярко и греющее тебя языками тепла; согреет тебя даже зимой, если не будет пасмурно, и, казалось бы, без солнца – нет жизни.  ханбин – остальные и все вместе взятые звезды, белые точки в небе, что издалека казались бы абсолютно ничем, белой пылью разных размеров и яркостей, но при этом они больше тебя в десятки раз – без них небо бы казалось слишком пустым и не интересным; он – открытая малость галактик, которые чжан хао видел только нарисованными в старых школьных учебниках, что словно на грани развалиться. они выглядели так одинаково и серо, но казались такими нужными.  ханбин также музыка. он – порой сладкая акустическая гитара и ловкие, наработанные движения пальцами по струнам, с пережатыми аккордами; нежные мелодии, что напоминают раннее утро, рассвет и свежесть нового дня. но когда металлические двери наследуют следы от пуль и горящих осколков, а ханбин впадает в борьбу, чжан хао, глядя на него, не слышит ничерта кроме тяжелого органа, что оглушает, если встанешь слишком близко.  ханбин – это также триумф. он гордился тем, что этот человек находится рядом с ним, а попадая в перестрелки он лишь видел и убеждался, что ханбин всегда и вечность будет побеждать и выживать.  ханбин – математика. ты будешь ломать голову долго, но в итоге, решив задание почувствуешь себя самым счастливым на свете.  поверьте, чжан хао не устал бы перечислять в своей голове каждый день ассоциации – твердя об этом в своем личном дневнике, сделанном из дряхлой тетради, выданной ещё давно в академии, – как глупую мантру, надеясь, что люди из будущего,  с летающими модернизированными машинами, – которые чжан хао даже представить себе не может, – не будут осуждать его за глупую первую влюбленность в парня. ведь ханбин – весь его мир. музыка льется из его пальцев, когда в руках держится скрипка под крышей музыкального факультета академии; преподаватель нахваливает, говорит, что чжан хао улучшился – он верит, не волнуясь о людях позади, не волнуясь о пожеланиях смерти за своей спиной. улыбается, искренне, кланяясь и начиная по следующему кругу.  а после занятий он всегда ждет ханбина на лестничной клетке академии, выглядывая в окно. раньше, он делал это лишь для того, чтобы пересечься с ним, но сейчас он ждал его для того, чтобы уйти с ним.  на улице тает снег, а темнеть начало позже – небо блеклым серо-голубым расстилается по горизонту, освещаясь теплеющим солнцем, выглядывая с ватных, мягких на вид, облаков. чувствуется запах весны – его хочется вдохнуть полной грудью, и броситься куда-то в поле, на только-только цветущую полянку цветов.  – говорят, сегодня звездопад, – ханбин привычно спрыгивает с лестницы, говоря первую попавшуюся в голове новость вместо приветствия. чжан хао оборачивается ему, улыбаясь приветливо и поправляя лямку рюкзака на плече. – рики хочет собрать всех у себя дома. ну, то есть, нас с тобой и кюбина. кюбин – по умолчанию, как ты понял.  – понял, – усмехается хао. солнце медленно заходит, освещает его лицо своими оранжевыми теплеющими оттенками; ханбин не может насмотреться. – пойдем тогда? – знаешь… ханбин подходит на шаг ближе. «безопасное» расстояние сокращается совсем на самую малость – но у чжан хао сердце начинает сходить с ума тут же.  – я никогда не смотрел раньше так долго в чужие глаза. – шепчет ханбин в ответ на чужой ожидающий взгляд. чжан хао не смеет сводить взгляда с него также, – боится, что он исчезнет, как иллюзия его мозга в спасении от необъятного стресса. ну, или, попросту мираж, в слишком сильной нужде в ком-то рядом.  чжан хао сглатывает свой ком в горле, все слова за ними – следом.  знаешь… я никогда  так сильно не любил никого,  как тебя.  – я тоже, – тихо выдыхает чжан хао в ответ. уголки губ ханбина скачут вверх, и старший слишком сильно застывает, – не замечает, как ханбин сбегает вниз по лестнице.  куда бы ханбин не пошел – чжан хао всегда последует за ним.  но чжан хао – это всегда и беспрекословно, – страх потеряться.  если ты кажешься густым тропическим лесом,  – я боюсь потеряться но я знаю,  что ты есть  бесящимся о скалы морем и я боюсь утонуть.  именно поэтому его вечность приходится догонять.  . – обстрелов не было последние несколько дней! – говорит рики первым делом, когда встречает чжан хао и ханбина, открыв ворота своего коттеджа – он совсем небольшой, дряхленький и находится в, можно сказать, нескольких шагах от густого, непроглядного леса – чжан хао он напоминает что-то.  к вечеру стало прохладнее, – хао кутается в вязаную кофту, тяжело вздыхая, а после улыбаясь на чужие слова. ханбин ерошит цзяньжую макушку, уничтожая его укладку и пробегая внутрь, подальше от его последующих ворчаний. чжан хао, – очевидно – хвостиком следует за ним, так ничего и не сказав.  it’s just… изначально – это друзья ханбина. чжан хао не совсем помнит, когда всё прижилось и к нему тоже, но он точно знает, что здесь он, как дома. рики понимает его и часто слушает, когда они остаются наедине; говорит, что переживал такие же эмоции здесь и далеко не раз. однажды он сказал – «знаешь, с первого дня войны время начало бежать в десятки раз быстрее. словно, ты просыпаешься, а уже прошел год – и ты не понимаешь, откуда в твоей жизни взялся тот, или иной человек. ты делал всё на автомате, настолько сильно, что забывал с каждым днем всё больше всё, кроме жизни до начала», – и боже, как же чжан хао хотел зарыдать от этих слов. он правда не помнит, откуда в его жизни появились рики с кюбином, – те самые странные парни, которые постоянно держатся за руки и подкалывают друг друга; но видно, что те буквально не могут свести друг с друга глаз; он также правда не помнит, откуда взялся сон ханбин. но за встречу с ним он будет благодарить вселенную до конца своих дней: он крутанул его жизнь и заставил дышать по-новой. это сумбурное, эфемерное спасение от самоубийства, – когда ты на грани и он первый, кто найдет тебя, чтобы вытащить из мира иного, – первый, кто заставит тебя ценить жизнь снова.  ханбин. ханбин в шелковой рубашке с рюшами и угольными волосами, падающими на вечно улыбающиеся нежно глаза; с закатанными рукавами, держащими чашку заваренного кюбином заранее какао; на заднем дворе рики, он присаживается на один из стульев и хлопает приветливо по месту рядом.  а чжан хао, в своем свитере с натянутой поверх кофтой, светло-русой макушкой и дрожащими, как осиновая веточка, руками – влюблен до несуразного абсурда, и он не давал себе отчета ни в чем; ведь, как говорил рики: любишь – люби, ведь сейчас ты можешь умереть в любой день. небо расстилается манящим своей загадочностью полуночным черным – из него выглядывают звезды и их созвездия, большой полумесяц, освещающий ночную темень.  хао поднимает голову и находит ханбина где-то там, и, возможно, где-то у себя в сердце.  – сегодня ясно.  ханбин, когда чашка остается на столе, падает на газон, складывая руки на солнечном сплетении. чжан хао – за ним.  – где рики с кюбином?  – ну… наверное, целуются на кухне? – ханбин нервно смеется с этого, а хао вскидывает брови даже не удивленно: это было слишком ожидаемо.  – в любом случае… – меняет тему чжан хао, усмехаясь, – будешь загадывать желание?  ханбин мычит, задумчиво, поворачивается к чжан хао следом; он смотрит в его профиль, разглядывает линии подбородка и ровный нос, видит, что его глаза горят, отсвечивая звезды в темных зрачках. – какое, к примеру?  – не умереть, к примеру?  – нет смысла желать выжить, хао-гэ, – хмыкает ханбин. – вселенная всё равно заберет твою жизнь, если так суждено.  чжан хао задумывается. с какой-то стороны – он прав.  – тебе стоит перестать бояться смерти, – вновь подает голос ханбин, подвигаясь ближе. он зарывается носом старшему в плечо, глубоко вдыхая запах застиранного хлопка и кондиционера, – ведь когда ты боишься умереть – жить тоже страшно. а я хочу, чтоб ты всегда дышал полной грудью.  сердце сходит с ума снова.  обжигающее дыхание  в плечо, а душа нараспашку – заходи.  – я всегда хотел сказать тебе… спасибо.  – за что? – мягко спрашивает ханбин, открывая глаза и смахивая ресницами собственный полудрем. здесь, на газоне, почему-то, слишком комфортно лежать: наверное, всё дело в том, что с кем-то.  кажись, они нуждались в друг друге сильнее, чем казалось.  в небе падает первая звезда – чжан хао загадывает желание.  «я хочу твоей любви»  – …за то, что спас меня тогда.  – я совершенно ни о чем не жалею, – смеется ханбин. – если вселенная хотела, чтобы я хуже слышал, или имел шрамы, в память об этом дне – я не против. ведь взамен она отдала мне тебя.  – верно. – улыбается чжан хао, резко поворачиваясь в ответ. они забавно состыкуются носами; ханбин смотрит прямо в душу, когда слегка отодвигается – ищет что-то в глазах, и, наверняка, находит – любовь, но затем взгляд ненароком падает на чужие приоткрытые губы, и отвести его не выходит. в эмоциях ханбина, в этой резко прикушенной нижней губе и его глубоком вздохе – проскакивает страх.  очередь хао его успокоить. приласкать ладонью по чужой щеке, поглаживающей её большим пальцем, робко и ласково, с нотками беспрекословной любви и заботы.  ханбин возвращает взгляд в его глаза. – я весь твой, ханбин. – медленно продолжает чжан хао.  чжан хао отдает ему своё сердце.  – можно я..?  чжан хао не дает ему договорить – целует первым. слишком нуждаясь выходит слегка несуразно, а ханбин мычит от укуса своей нижней губы, цепляется в плечо пальцами: секунда – и он тянет чжан хао себе на бедра, обнимая за талию нежно-нежно. чжан хао никогда не было так тепло в апрельский вечер – когда должно быть ещё прохладно. ханбин ведь действительно летнее солнце его жизни – и, кажись, ему становится даже жарко сейчас.  ханбин отрывается от, когда воздуха начинает не хватать, – хотя, наверное, так кажется, ведь чжан хао попросту задыхается от переизбытка чувств внутри. его губы мажут по шее влажным следом, а чжан хао роняет судорожный выдох.  сейчас, или никогда. – я люблю тебя, – тихо шепчет чжан хао.  ханбин оставляет вдумчивые, осторожные поцелуи по его шее, поднимается ими по линии подбородка и долго долго смотрит в глаза, прежде чем: – я тоже тебя люблю. не было ли это очевидным? – он смеется вновь.  ханбин – солнце.  чжан хао… наверняка, меркурий. он хоть и наименьший – но ближе всех.  – мы думали, мы одни такие, – подытоживает резко рики, стоящий в дверях. чжан хао буквально скатывается с ханбина с испугом, а кюбин, стоящий рядом с рики тут же заливается хохотом.  – да ладно вам! мы не так много видели, – говорит кюбин, махая руками. – не волнуйтесь.  ханбин смотрит на чжан хао с улыбкой, помогает ему подняться и смотрит в небо следом, сжимая чужую ладонь.  он тоже загадывает желание.  «я хочу всегда любить тебя» when you know – you know.