Окурки

      Так холодно.       Холодно, хотя за окном разгуливает солнце и бегают дети в шортах, и цветы на деревьях пробиваются, такие нежные, такие робкие, такие, кажется, беззащитные и хрупкие, что коснёшься — рассыпятся на тысячи кусочков, и в век не соберёшь, как ни старайся. Еле-еле шевелятся, боязливые, на дрожащих ветках, могли бы — и вовсе замерли. Умели бы говорить — и шептались бы редко; дышать — дышали бы через раз, потому что вокруг них волшебство, виновниками которого они стали сами, и разрушать его нельзя ни в коем случае. Это негласное правило. Оно нигде не звучало и нигде не подписывалось, но всякий молча знал, что оно есть. Просто есть, и всё тут.       Никита смотрит на эту уличную гармонию сквозь пыльное окно и неслышно выдыхает, думая, что когда-нибудь она тоже разрушится. Так же, как его собственная, именно из-за этой загадочной молчаливой романтики. Ведь, когда правило живёт только на чьих-то устах, всегда найдётся кто-нибудь, кто потребует его увидеть, да только смотреть окажется не на что, потому что ничего нет. Он это поймёт, все поймут. Так и умрёт романтика.       Их с Юрой мир начинался так же; точно как сейчас робеют на небрежном ветру цветы, они вздрагивали от каждого прикосновения, отводили глаза и тихо так, что сами себя не слышали, что-то невпопад бормотали. И не было ничего, кроме этого приторного страха оступиться. Сделать что-то не так. Сделать слишком быстро или слишком глупо, пусть и каждый вдох казался таким — Никита бы совсем не дышал, и мог бы, вообще-то, вовсе отречься от воздуха, только бы Юре было хорошо.       Юре было. Но не от того, что тот задыхался — от того, что он просто рядом, а задыхались они оба. Душили друг друга рвущейся из-под кожи нежностью, искали в чужих губах способы выразить переполняющую любовь как можно ярче и как можно немногословнее, потому что слова — это слишком пошло, заезженно и неудобно, они бы сорвали голоса, перекрикивая сами себя, и всё равно остались бы в тишине, только на сей раз — вынужденной, а оттого совершенно обычной. Ску-ко-та.       Нет, Никита бы ни за что не променял их чувства на серое «люблю», это каждой секундой казалось всё тошнотворнее и неразумнее — сам знает, что любит, что любим, и что Юра тоже в курсе; в этом и заключалась красота, в тайне, доступной только им двоим и никому более, в мире, где никогда не существовало больше двух мест. И меньше тоже не существовало.       Они, конечно, всё же говорили. Как все, о том, что и все, даже обсуждали погоду, бывало. Юра тогда пришёл, насквозь промокший, в единственном свитере, и полчаса убеждал Никиту, что там «совсем не холодно, даже ветра нет, так, капает немножко», за что тут же отхватил подзатыльник.       — Ты весь дрожишь, не холодно ему, — ворчал парень, меняя злополучную Юрину кофту на свою, почти такую же, зато сухую.       — Неправда, — отмахнулся тот, польщённый заботой, да так и стоял, поверженный, скоро смирившись с непробиваемым «нет, холодно».       Никита тогда не вспомнил, что им бы, вообще-то, следует чуть ли друг друга не бояться. Обо всём забыл — совсем уж нагло себя вёл, по-хозяйски, а Юра и не против, сидел, улыбался парню, пока тот сушил ему же волосы, безнаказанно запуская в них пальцы, пока делал чай в гордом молчании и так же гордо нёс Юре, мол — смотри, я сделал так, как ты любишь, я запомнил. И дальше слов не потребовалось, дальше — любовь, а значит, шоколадные взгляды, переплетения рук, смешки, пальцы непослушные и поцелуи, но — никаких слов! Никаких.       Известно, что в каждом правиле есть исключение, у них тоже было. Во всяком случае, так Никита обозвал своё тихое «я тебя люблю», сказанное невпопад и в забвенье, пока лежал рядом, отпустив руки разгуливать по телу, сказал так просто, просто так, и Юрино «я тоже», от удивления вопросительное и короткое, приплёл туда. Никита тогда решил, что в исключениях нет ничего плохого, и иногда — можно, особенно, если Юра после этого так улыбается.       Только исключений таких больше не было. Не потому, что кому-то что-то не нравилось и не потому, что казалось глупым, всё проще, намного проще. Сначала обоим подумалось, что слишком часто пренебрегать правилами нельзя. А потом… потом оказалось, что пренебрегать нечем.       Никита видел своими глазами, как это происходило, по обыкновению, молча, пройдясь немым следом по самому дорогому, что только было у них, а осталось у него. Ему сначала подумалось, что это неудачная шутка — ну не может же вот так оборваться всё, что так долго заменяло воздух, не может незримый мир превратиться в руины, целый мир — подумать только!.. Никита отчаянно пытался его спаси, ухватиться за любой, пусть самый невзрачный кусочек, но каждый из них, один за другим, превращался в прах, убегая через тонкие пальцы, оголяя серые стены настоящего мира, что звал вернуться, а Никита упрямо игнорировал, продолжая искать хоть что-нибудь, что поможет их спасти. Он бы нашёл — обязательно! — только искать, как выяснилось, незачем. Потому что за одной из серых стен, в обычном мире со скучными словами, куда молчаливая клятва строго-настрого запретила вход, оказался Юра. Стоял и смеялся в окружении кого-то, кто перед Никитой представал только смазанными тенями. Курил.       Раньше Юра никогда не курил.

***

      — Да что с тобой?! — крик, почти ярость в чистом своём виде, заменившая пульсирующим венам кровь, текла по губам и жгла, жгла, жгла. — Скажи, ты только скажи, что происходит, ты же… ты просто…       Никита не привык вот так, призрачное «нельзя!» сковывало горло — приходилось вырывать злосчастные сигареты из пальцев человека, любимого по привычке, бросать, топтать, но этого никогда не хватало — где-то внутри переполнялась чаша терпения, вымещая смесь тоски и злости на глаза, губы, пальцы, лишив возможности видеть обжигающей водой и осязать безумной дрожью.       — Юр… Юрочка, ты только не молчи, — охрипший шёпот едва ли пересиливал внутреннюю войну. — Пожалуйста, не молчи, Юр, я прошу тебя…       Он не помнил, в какой момент оказался вжатым в чужое плечо, жадно стараясь почувствовать былое волшебство, уловить хоть намёк на родной запах, но даже за завесой приевшегося сигаретного дыма находил кого-то незнакомого, который, к тому же, предательски молчал. Никита был готов просить, как угодно; умолять, стоя на коленях, нарушить этот неприлично глупый обет, но — тщетно; сил не было, тишина давила на виски, грозясь вот-вот оторвать шумную голову, а Юра — или тот, кто им прикидывался, — этим тешился.       — Прости меня, прости, пожалуйста, — шум в голове заглушал всё, и собственный голос тоже. — Я во всем виноват, я много не сказал, я много не успел, я… ты только не уходи, я всё исправлю, только…       «Помоги мне» тонет в руках Юры. Они пытаются что-то сказать, Никита знает — но не может понять. Бессловесный мир погиб, а они стоят у развалин, так и не научившись быть рядом за его пределами, и учиться уже поздно.       «Поздно» — безразлично отражают чернильные глаза.