По разные стороны

— Я тебя не боюсь, — говорит он. — Очень зря. Мы сидим по разные стороны решетки, прислонившись к ней обнажёнными спинами. Пленник и охотник. Его зовут Пан-Ан. И я должен его убить. *** С самого детства я живу при Храме Великой Матери. Сначала помогаю убирать циновки в большом зале, потом мою полы, а когда становлюсь старше — разношу еду Её Воинам. Это немногословные суровые мужи, крепкие и сильные. Они тренируются во дворе Храма ежедневно, потом молятся статуе Матери до самой темноты. Я ношу им хлеб и сыр, и тёплую воду, они молча кивают в ответ. Я мечтаю стать таким как они. Но мои руки тонки как лианы, кожа — светлее и нежнее, а волосы отличаются цветом. Я мажу волосы грязью, стесняясь их, даже хочу обрить голову, но все Воины носят длинные косы, лысые только старики и жрецы. Поэтому моя коса ни разу не знает острого ножа, а грязь… что ж, можно и потерпеть, лишь бы скрыть пожар в волосах. Я мечтаю, что когда-нибудь тоже стану великим воином и попаду на Охоту. Я им становлюсь. Воин Матери, лучший из лучших, и мне оказана великая честь увидеть Её. Если бы грязный нищий мальчишка, которым я был, узнал это, как бы он обрадовался. За меня некому радоваться, мои родители давно умерли. Сначала отец, потом мать. Перед смертью она открывает мне тайну, которая наполняет мою грудь вечной болью. Но Воины не боятся боли. Наш священный долг — Охота, к ней нас готовили, и я горд. Я вспоминаю, как стою на площади, крепко сжимая копьё, пока идёт церемония. Десять Воинов знакомятся с десятью своими противниками — их называют Избранные, они из самых знатных родов. Мы отправимся на Охоту вместе. По традиции моего народа Воины и Избранные должны сразиться за право стать мужем Великой Матери. Таков закон. Столица оглушена звуком барабанов и радостным гулом. Мой народ провожает нас, все улыбаются. Это большая честь умереть ради Матери. Нас провожают как героев, мы и есть герои. Наши губы крепко сжаты, когда мы выходим из столицы в последний поход. Двадцать достойных мужей. Трое жрецов. Они проследят за тем, чтобы через два оборота лика Ахва мы выбрали себе противника. Тот, кто выживет, предстанет перед Вратами Обители, где его ждёт Великая Мать. …Я вспоминаю, что выбрал именно Пан-Ана, потому что он единственный Избранный, кто не боится. Я вижу страх за улыбками, вижу ненужную суету, когда мы становимся лагерем недалеко от реки. Пан-Ан спокоен, даже расслаблен. Он смотрит в глаза открыто и немного насмешливо. Я не могу долго смотреть в его глаза. — Как тебя зовут? — спрашивает он, когда нас отправляют в джунгли за сухими лианами. — Бо-Тхан. — «Ищущий себя». Нашёл, да? Он говорит про грядущую Охоту, понимаю я и отвечаю: — Да, нашёл. Мы встречаемся глазами, он насмешливо улыбается. — Я Пан-Ан, — говорит он. — Это значит… — «Ведущий за собой». — Ты знаешь язык Отца? — Пан-Ан не скрывает удивления. — А ты думал, Воины Матери только убивать умеют? — Ничего я не думал. У костра он садится рядом со мной и протягивает сушёное мясо. *** Теперь мы по разные стороны. — Ты зря думаешь, что тебя простят, — говорю я, а сам смотрю на то, как лучи Ахва заливают пол сквозь ветви деревьев. В воздухе ни движения. Жарко. — Мне не надо прощения, — слышится голос Пан-Ана. Если бы не было преграды, мы могли бы повернуть головы и увидеть друг друга. Но через дыры в потускневших досках я могу разглядеть только половину его лица. Его волосы выбриты на висках, как у всех Пантер, на затылке хвост, перехваченный яркими лентами. — Что ты будешь делать? — Пан-Ан тоже пытается посмотреть, поворачивает голову. — Убью тебя. Мы молчим, позволяя времени осыпаться вокруг нас. Тени от лучей Ахва становятся длиннее. — Как ты стал Избранным? — спрашиваю я. — Я единственный сын вождя, — кажется, он улыбается. — Великая честь и конец моего рода. Качаю головой. В день, когда Великая Мать выбирает себе мужа, мы все равны, будь ты даже сам вождь. Пан-Ан отворачивается и снова опирается спиной о решетку. — Это несправедливо. Я хотел прожить свою жизнь в Долине, а не в Обители Матери. Скажи, зачем ей столько мужей? — он говорит страшные вещи, но голос его весел. Я смотрю на Пан-Ана, ужасаясь, как он посмел сказать такое вслух. По позвоночнику бежит холодная волна. — Это плата за предательство, — говорю я. — Но я никого не предавал. — Сын вождя должен понимать великую честь… — Сын вождя должен быть достаточно умным, чтобы понять: времена прошли, — жёстко обрубает он. — Что Охота не должна лишать наш народ лучших мужей во имя Матери. Мне страшно от его слов. — Это плата… — шепчу я. — Да-да, — перебивает Пан-Ан. — Наши народы убили её мужа, Всеблагого отца, тысячу циклов назад, и теперь мы платим за это. Каждые сорок циклов уничтожаем друг друга, потому что когда-то кучка неразумных жрецов совершила убийство. А ты знаешь, что дальше? Почему каждый раз ей нужен новый муж? Я не знаю. Сорок циклов назад, когда уходил на Охоту принц О-ман, я был ещё слишком мал, чтобы понимать. Слова Пан-Ана что-то затрагивают внутри меня, я молчу, пытаясь это осознать. *** Мне страшно от того, что я тоже думал об этом. Накануне, когда Ув-ва накрывает мир своим чёрным плащом, и его лик появляется на небе, я лежу у затухающего костра и пытаюсь спать. Завтра начинается Охота, думаю я. Мы выбрали себе противников. Каждый из пары может умереть или добраться до Врат Обители. Жрецы говорят, что не все из нас останутся живы. Мы это знаем. Завтра каждый сам за себя. Воины будут гнать Избранных по джунглям. Выживет только сильнейший. Охота за Отцом, по преданиям, длилась всего два оборота Ахва. Джунгли озаряли дюжины факелов, крики пугали Ув-ву, он бороздил небо яркими молниями. Крики пугали Ахва, он прятал свой лик за густыми облаками. Двадцать мужей настигли Отца у Врат Обители и вонзали в его тело мечи, пока он не захлебнулся кровью. По легенде он не чувствовал раны от стрел, вырывал их из себя и бросал под ноги. Один оборот Ахва понадобился, чтобы Отец испустил дух. И тогда Ув-ва разрыдался, и его слёзы накрыли весь мир. Я думаю об Отце, не в силах уснуть. Смотрю на улыбающийся лик Ув-вы и гадаю, почему он не помог. Или Ахв. Почему не помогла Мать. Зачем было убивать Отца. Именно сейчас меня гнетут все эти вопросы, ответы на которые слишком непонятны. История нашего мира написана жрецами, все, кто участвовал в кровавой охоте, давно мертвы. Кто же рассказал? За кем записаны наши легенды? — Бо-Тхан, ты спишь? — слышу голос Пан-Ана и поворачиваю голову. Чувствую лёгкое прикосновение к руке. В полумраке, встревоженный мыслями, я вздрагиваю. У него тёплая ладонь. Кожа немного огрубела на пальцах от тетивы лука. Пан-Ан очень хороший стрелок, я видел. — Не сплю. — Пойдём плавать? Мы идём на берег реки и молча раздеваемся, пока Ув-ва смотрит на нас с неба и освещает реку, касаясь её своими невидимыми лучами. Я стараюсь не смотреть на Пан-Ана. Все Пантеры гибкие и крепкие, и Пан-Ан тоже. Его поджарое тело смугло, а глаза почти жёлтые, как у кошки. Я снова стесняюсь своей светлой кожи, пусть она потемнела со временем, но она светлее, чем его. Провожу рукой по волосам. Грязь, которой я покрываю свои волосы, смоет река, надо снова нанести. Мои волосы слишком заметны, я стесняюсь и их. Потом мы лежим на берегу и смотрим в небо, по нему медленно плывёт лик Ув-вы. Его путь усыпан яркими огоньками, он движется к краю мира. — Я слышал легенду, что Ахв и Ув-ва любили друг друга с начала сотворения мира. Но лик Ахва настолько прекрасен и ярок, что Ув-ва ослеп, и Ахв от горя выколол себе глаза. И теперь они вечно бродят от одного края мира до другого. И не могут встретиться, — говорит Пан-Ан. Я смотрю на лик Ув-вы, на котором навечно замерла печальная улыбка, и усмехаюсь. — Я думал, почему они не помогли спасти Отца. Значит, просто не сумели? — Может и так. Он касается пальцами моей руки, и я чувствую ветер с реки, он холодит кожу. Боль, моя вечная боль стискивает грудь. Иногда я забываю о ней, но не сейчас. Когда его пальцы касаются моей кожи. — Это плохая легенда, — говорю я. — Ты её выдумал. Когда лик Ахва поднимается с другого края мира, мы уже готовы. Никто в парах не смотрит на другого, кроме нас с Пан-Аном. Мы прожили вместе много времени, но теперь каждый сам за себя. Пан-Ан касается плечом моего плеча, становясь рядом. Он поворачивает голову и улыбается, он совсем не боится. Звучит гонг, он объявляет Охоту. Девять Избранных срываются с мест в разные стороны. Теперь мы по разные стороны. Я смотрю в жёлтые глаза, перед тем, как Пан-Ан отворачивается и бежит. Сто ударов сердца надо отмерить, таковы правила. Я кладу ладонь на грудь, но моё глупое сердце стучит слишком быстро. Я даю Пан-Ану двести ударов. *** Голова полна ненужных воспоминаний. Я хочу перестать говорить с Пан-Аном, но не могу сейчас. — До Врат может добраться только самый достойный. Тот, кто одолеет всех. Так мне сказали. Я всю жизнь готовился к тому, чтобы прийти к Обители, — нехотя отвечаю я. — Ты сам хотел стать её мужем… — он становится на колени перед решёткой, смотрит на меня, его глаза вспыхивают. — Ты хочешь всех одолеть. Я молчу, он тоже не собирается продолжать, только смотрит своими чуть раскосыми глазами, словно насквозь прошивает. Он прав. С его губ срывается хула вере, но он прав. Если стать мужем Великой Матери — честь, то почему Воины Матери должны гнать Избранных к Обители? — Я порченый, — говорю я, отворачиваясь. — Одна дорога у меня, одна судьба. Тишина катается на длинных лучах Ахва, поднимая сотни пылинок. — Стать мужем Матери — твоя судьба? Зачем? — Я порченый, — повторяю я. — Незаконный сын и позор всего рода. *** Я снова вспоминаю. Как гоню его вдоль реки, пока лик Ахва не перекатывается по небу к другому краю мира. Он уводит меня в сторону, не к пику Обители, он бежит в другую сторону, понимаю я. Пан-Ан оступается на острых камнях, но ни разу не падает, крепче сжимает лук и бежит к джунглям. Миновав первые деревья, он швыряет лук в сторону и обращается — я вижу крепкую чёрную спину пантеры. Её хвост бьёт по бокам в нетерпении, пока большая кошка бежит дальше. Мне холодно от понимания. Лук, дорога прочь от Обители, смеющиеся глаза… Пан-Ан не боится Охоты, потому что хочет сбежать! Не успев даже подумать, я перекатываюсь по камням и сразу встаю на лапы. Я рычу от бессилия, потому что не планировал обращаться во время Охоты. Но Пан-Ан меня вынуждает, так пантеру проще догнать. Я Лев, мои лапы крепки, я успею. Я настигаю его на небольшой поляне, прыгаю, вцепляюсь в лоснящуюся спину когтями, прижимаю к траве. Мои лапы больше и сильнее, но он борется, хочет дотянуться, обнажает острые клыки, громко шипит. Я клацаю зубами и рычу. Мой рык заставляет его замереть. Пантера подо мной обмякает, лапы больше не борются с моими. Большие жёлтые глаза, не мигая, смотрят на меня. …Он подаётся вперёд и проводит языком по моей морде. Это так неожиданно, что я фыркаю и мотаю головой, переставая быть львом. Пантера подо мной обращается в Пан-Ана. Я продолжаю нависать над ним, но он улыбается и снова подаётся вперёд, ко мне. А потом он крадёт моё дыхание. Никто никогда в жизни не делал этого. Губы Пан-Ана пьют моё дыхание, и я дрожу, сжимая его плечи, чувствуя, как внутри меня просыпается Порча. *** Пан-Ан продолжает стоять на коленях перед решёткой, смотрит так, словно слышит мои мысли. — Как ты стал Воином Матери? Ты образован. Ты Лев, из рода царей. Твои волосы горят пожаром, но ты мажешь их грязью, чтобы спрятать цвет. — Отец умер, когда я был котёнком, — неохотно отвечаю я. — Меня учила моя мать. Она была наложницей, не женой. Судьба. Моя тайна и боль. Сын царя, заражённый Порчей. — И тебя сделали загонщиком. Воином Матери, как простого. Почему не показал жрецам, что обращаешься? — А что бы это изменило? Но я понимаю, о чём он спрашивает. Воины Матери не умеют обращаться. Их берут из обычных семей, тренируют убивать. Через сорок циклов мы должны проследить, чтобы Избранные шли к Обители. Мы убиваем их, чтобы получить свой шанс пройти через Врата. Это наш единственный шанс. — Среди Воинов Матери ещё не было ни одного зверя, — говорит он. — Ты знал. Ты хотел победить. Я хочу победить. Смотрю на Пан-Ана, вздёргивая верхнюю губу. — Я не знал, что ты сбежишь. Не знал, что в нашей паре именно ты не захочешь участвовать в Охоте. На лице Пан-Ана появляется упрямое выражение. — Я говорил. Охота не имеет смысла. Если стать мужем Матери так почётно, то почему Воины гонят нас к Вратам её Обители как собак? Он повторяет мои мысли, я вздрагиваю. — Потому что это Охота во имя Всеблагого Отца, — произношу я не свои слова. Так меня учили. — Мы проживаем погоню за ним. Все смерти — расплата. — Нас там не было. — Это наш долг. Мы молчим, время кружит пылинками в лучах Ахва. Ещё половина оборота его лика, и Охота закончится. — Я не успею добраться, — говорю устало. — Развяжи меня. *** Надо перестать вспоминать. Его плечи влажные, я провожу по ним ладонями, пока он пьёт моё дыхание, выпивает меня до дна. Внутри всё волнуется, внутри меня полыхает огонь. Он шепчет в мои губы: «Ты красивее, чем лик Ахва, жарче, чем его лучи…», я чувствую, какими горячими становятся мои щёки. Порча внутри меня заставляет гладить его лицо. Мы перекатываемся по траве, Пан-Ан нависает теперь надо мной. Он склоняется и прижимается губами к моей шее, и тысячи мерцающих огоньков проносятся перед глазами. Его дыхание становится жарким, а потом… я слышу слабый стон. Я толкаю Пан-Ана в грудь, испугавшись его стона. Испугавшись того, что он догадался о моей Порче. Он смотрит на меня, тяжело дыша. Он выпил меня, узнал меня, я вижу это по его глазам. Пан-Ан обращается в пантеру и бежит прочь. Я откидываюсь на спину и протираю лицо ладонями, чувствуя опустошение. Спустя несколько мгновений я бегу за ним. Спина пантеры мелькает между деревьев, кошка бежит уверенно, ведёт. Вскоре я понимаю, почему. В глубине джунглей высятся развалины, белёсые камни поросли лианами, но я знаю, что это. Разрушенный Храм Отца. Его огромная статуя лежит на боку, щерясь разбитой улыбкой. Я теряю пантеру из виду, ступаю на камни. Кто-то бьёт меня сзади по голове, и я погружаюсь в темноту. *** Пан-Ан усмехается. Ему отлично известно, что я не смогу обратиться, так ловко он меня сковал: прикрепил наручи к ремням на бёдрах. Если я обращусь, то рискую вывихнуть лапы. Я готов рискнуть, но тяну время. Нас разделяет решётка, однако это всего лишь старые доски, стены вокруг них давно осыпались. Если я стану львом, то легко перемахну через стену и… — Убьёшь меня? — спрашивает он. — Да. Время заканчивается. Он хлопает себя ладонями по бёдрам и смеётся. Смех у него мяукающий, так смеются большие кошки. По моей спине ползёт холодная капля. — Я не отпущу тебя, Бо-Тхан. Ты мой пленник. — Что ты будешь делать? Пан-Ан хватает пальцами доски решётки и улыбается. — Почему ты порченый? Он знает, думаю я. Он хочет, чтобы я сказал это сам. Я дёргаю руками от гнева и беспомощности. — Желать дыхание другого мужа — разве не Порча? — спрашиваю и стискиваю зубы. Боль внутри меня, вечная боль, собирает влагу на моих глазах. Пан-Ан снова смеётся. — Ты — сама хула, во плоти, — злюсь я. — Твои помыслы грязны, ты отрицаешь веру. Мать создала нас, помирила внутри нас человека и зверя, а мы предали её и Отца. Порча на мне — знак гнева Матери. Я должен попасть в Обитель, чтобы вымолить прощение за себя и таких как я. — Много ты встречал таких? — Пан-Ан становится серьёзным. — Многим отдавал своё дыхание? Я бьюсь плечом о решётку, не в силах сдержать ярость. — Ты украл его. Моё дыхание украл. Я поклялся никогда… Пан-Ан вскакивает на ноги одним прыжком и бежит прочь. Я прислоняюсь лбом к доскам и смаргиваю злые слёзы. С разрушенной стены осыпаются мелкие камешки. Лицо Пан-Ана возникает рядом с моим лицом, он кладёт ладони на мои щёки и собирает губами влагу с моих глаз. — Ты прекрасней, чем лик Ахва, Бо-Тхан, но голова твоя темна как плащ его возлюбленного Ув-вы. Пан-Ан опрокидывает меня на спину и садится на мои ноги, чуть ниже ремней, к которым прикованы мои руки. Расстёгивает ремни и сплетает наши пальцы. — Я не отпущу тебя, лев, — говорит Пан-Ан и приближает губы к моим губам. Я вырываю руки, я упираюсь ладонями в его грудь. — Почему? — Потому что я тоже порченый, Бо-Тхан. Я снова толкаю его в грудь и оказываюсь сверху. Прижимаю его руки к горячим камням. Я смотрю на него, скалясь. — Ты обманул меня. Ты вор. Ты предатель. Я отпускаю его руки и хватаю за шею. Мои пальцы давят на его шею, пока Пан-Ан смотрит на меня, не делая попытки вырваться. Он так смотрит, что Порча заставляет моё тело гореть. — Ты обманул меня… — растерянно говорю я. Он мотает головой, хватая губами воздух. Проводит ладонями по моим бокам, обнимает меня, прижимается грудью. Я разжимаю пальцы. — Хочешь убить меня, убей, Ахв, — хрипло говорит Пан-Ан. — Позволь только в последний раз встретиться на краю мира. Его глаза горят так ярко, что я больше не могу сопротивляться. — Глупый Ув-ва, — я упираюсь лбом в его грудь. …В разрушенном Храме Отца я теряю одиночество. Наши тела сплетаются так тесно, что мы становимся одним целым. Наши стоны отлетают к лику Ахва, наше дыхание смешивается. Мокрые плечи Пан-Ана солоноваты на вкус, я дрожу, проводя по ним губами. Он показывает мне, сколько удовольствия может подарить тело другого мужа, и это так прекрасно, что я больше не чувствую Порчу. Я кричу, цепляясь пальцами за его плечи. Когда плащ Ув-вы опускается на деревья вязкой темнотой, мы слышим далёкий гонг. Мы лежим на горячих белых камнях и тяжело дышим, глядя в чернеющее небо. — Ты не успел, — Пан-Ан тихо смеётся. — Мать выбрала себе мужа. — Она покарает нас, — лениво говорю я. Даже если Мать сейчас обрушит небо на нас обоих, я не смогу сдвинуться с места. Я притягиваю Пан-Ана к себе и утыкаюсь носом в его висок. — Я не отпущу тебя, лев, — шепчет он. — Это я не отпущу тебя, глупая пантера, — шепчу я в ответ. Плащ Ув-вы укутывает нас, защищает нас в память о легенде о двух влюблённых, что не могут встретиться, бродя по разные стороны мира. В старых развалинах тихо. Так же тихо, как внутри меня теперь, вечная боль исчезла. Пан-Ан прав, времена прошли. Я прижимаю его к себе и улыбаюсь.