ричмонд на двоих

People Are Strange — The Doors

Вы когда-нибудь влюблялись? Не так, когда ты задыхаешься от чужих изгибов, рассматривая каждый миллиметр чужой перламутровой кожи, блестящей в сумраке лунной ночи; любуясь говорящими взглядами, упиваясь стонами, принадлежащими лишь тебе одному. Не так, когда о человеке узнаёшь всего понемногу, не забывая спросить о любимом вине, чтобы угощать только им после; или о любимом цвете — так банально, но люди видят в этом вопросе спасательный жилет, за который можно ухватиться, когда разговор безвозвратно тонет на дне всепоглощающей скуки; или о любимой песне: ведь так здорово сказать, что это и твоя любимая тоже, а потом впопыхах слушать её перед вторым свиданием. Тебе ведь так повезло. Всё-таки согласились на второе. Не так, когда испепеляешь желанным взглядом желанное тело, не забывая про не менее желанную душу — это ведь так важно, правда? Любить и душу тоже. И лучше влюбиться в тело после, чтобы совесть была чиста. А что если всё это — три кита, на которых стоит влюблённость? Может, даже любовь. Та самая, настоящая. А я спрошу вас: настоящая — это какая? Что вы мне ответите? Начнёте придумывать сотни метафор, красивых сравнений, чтоб словцо било аккурат в сердце, пленяло пафосом — это ведь так подкупает, разве нет? Подкупает каждого, особенно избитого чувством. Подкупает пошлостью своей правдивости, пусть и такой красноречиво-жуткой. Если меня попросят описать кратко, что для меня есть любовь, я пошлю далеко и надолго, не скупясь на грубость. И нагло, не менее претенциозно расскажу вам о ней всё, что знаю. Всё, что смог почувствовать и познать сам. Всё, что мне сумели подарить, и всё, что я подарил в ответ. Конец октября 1975 года. Бостон, Массачусетс, США. 20:52 Бар на конгресс стрит, недалеко от музея современного искусства. Пик любой пьянки наступает в тот момент, когда ты, вливая в рот очередную стопку, смотришь на себя будто со стороны, словно сознание решает отделиться от тела, дать окончательно расслабиться, не думая о том, как херово будет уже через несколько часов. Я опрокидываю в себя уже пятую рюмку ликёра с ореховым привкусом — он жжёт глотку и терпко оседает на языке, связывая слюну в густую вязкость, щекоча рецепторы и вызывая мнимую сахарную кому. Рубашка неприятно липнет к спине, и я, извинившись перед Даниэлем, моим коллегой, ухожу в уборную. Духота стягивает усталость и бьёт по вискам тишиной небольшой комнаты. Музыка за деревянной дверью становится гораздо тише, и теперь я отчётливо могу понять, насколько сильно от неё устал. Умываюсь ледяной водой, игнорирую пряди волос, прилипающие ко лбу, и резко дёргаюсь, когда кран брызжет в меня водой едва ли не сверху-донизу. Я громко и смачно выругиваюсь, уверенный в том, что такого отборного мата эти кафельные стены ещё не слышали, и стряхиваю капли прямо в зеркало. На зло. Выхожу из уборной и сталкиваюсь с каким-то мужчиной в дверях почти что лбами. — Виноват, — незнакомец чуть приподнимает свою широкополую шляпу, наклоняясь в примирительном приветствии, и скрывается за дверями, когда я даю ему пройти. Его лица я не вижу — шляпа низко сидит на голове, закрывая половину практически до самого носа. Крупного, округлого, какого-то даже юношески-милого, но красивого. Безусловно красивого. Выхожу обратно в зал, замечая, что компания, в которой я состою, стала раза в два больше, и понимаю, что безумно хочу покурить. Подхожу к Даниэлю, прося последить за вещами, забираю из внутреннего кармана пиджака сигареты и скрываюсь за тяжёлой дверью бара. Холодный воздух окутывает плечи, и я даже жалею, что не взял ни пиджака, ни пальто. Закуриваю, делаю затяжку своих Ричмонд со вкусом вишни и рома и прикрываю глаза, выдыхая тонкую струйку дыма в тёмное небо. — Курить вредно для здоровья, — звучит совсем рядом. Я открываю глаза, косясь на того, кто нарушил моё умиротворение, и силюсь не хмыкнуть. Рядом всё тот же мужчина в шляпе, закрывающей лицо, который, несмотря на свои же слова, чиркает спичкой и закуривает сигарету. Точно такую же, как та, что тлеет у меня в пальцах. — Правда? — наигранно удивляясь, поджимаю губы, делаю очередную затяжку, втягивая щёки и щурясь в сторону того, чьих глаз не вижу. — А разговаривать, не смотря собеседнику в глаза, невежливо. Вместо какого-либо ответа мужчина просто поднимает шляпу, не снимая ту с головы, но теперь я хотя бы могу понять, кто передо мной стоит. Кто-то очевидно красивый. До постыдного взлёта пульса. — Чон Чонгук, — представляется первым, выдыхая дым в сторону. Руку не протягивает, но ответ, судя по сузившимся глазам, явно ждёт. — Не знакомлюсь. В ответ Чонгук хмыкает. Довольно, так, будто этого и ждал. Так, словно поспорил с кем-то на мой ответ и явно выиграл сотню баксов. Мне не хочется вести игру, поэтому я просто безразлично представляюсь тоже: — Ким Тэхён. — Очень приятно. Я фыркаю и качаю головой. Ненавижу эти пустые, формальные беседы. Будто мир рухнет, если люди перестанут жить без притворства. — Не взаимно. Чонгук снова хмыкает и… улыбается. Ещё более довольно, обнажая ряд белых, ровных зубов, и прежде, чем затянуться снова, толкает кончик языка в уголок свои сухих губ. — Вам палец в рот не клади, — замечает задумчиво, но весело. Ему весело. А я внезапно задыхаюсь от возмущения. Или чего-то другого? — Откушу по локоть. — Откусите, не сомневаюсь. И язык у вас острый. — О, в этом тоже можете не сомневаться, — хмыкаю и делаю последнюю затяжку, причмокивая губами, пока тушу окурок о кирпичную стену бара. — Хорошего вечера, Чонгук, — открываю дверь, чтобы поскорее скрыться от пронизывающего ветра и не менее пронизывающего взгляда одного человека, но мне не дают. Ожидаемо. Чонгук хватает меня за предплечье — мягко, совершенно не грубо — и смотрит куда-то в сторону, продолжая курить свою сигарету, а я, застигнутый врасплох, неосознанно засматриваюсь на его губы, облизывая свои, и почему-то отчётливо могу представить их вкус: вяжущий, терпкий, с привкусом вишни и рома. Я курю их уже десять лет, поверьте, я знаю, какие они на губах. И то, какие они на чужих губах, знаю тоже. — Номер телефона или игра? — Что? — хмурюсь, совершенно не понимаю, чего от меня хотят. Чонгук повторяет, продолжая курить и смотреть в сторону. Руку не отпускает. — Номер телефона или игра? — Какая ещё игра? — я дёргаю плечом, пытаясь выбиться из хватки, но Чонгук крепче сжимает пальцы, делая немного больно. И пожимает плечами. Намекает, что ответ за мной, а не за ним. Я ничего не добьюсь, кроме лишних синяков на своей коже от пальцев. — Игра, — номер оставлять кому попало не хочется. И хотя Чонгук совсем не кажется тем самым кем попало, мой интерес берёт надо мной верх. — В каком году открыли музей современного искусства в Бостоне? — Что? — Неправильный ответ, — Чонгук выдыхает дым в небо, и я давлюсь воздухом, когда его кадык дёргается вверх. Эта линия челюсти по сей день сводит меня с ума, но тогда я только начал слетать с катушек, даже не подозревая об этом. Он бросает окурок на землю, притаптывает лакированным ботинком и, наконец, смотрит мне в глаза. Просто смотрит, а я просто вылетаю с орбиты нормального пульса, потому что то, что сейчас бьётся у меня в рёбрах, назвать нормальным никак нельзя. — В тысяча девятьсот тридцать шестом. Наказание, — он поджимает губу, а мне становится натурально плохо. — Какое ещё наказание? — снова дёргаю рукой и снова абсолютно безуспешно. — Ах да, забыл сказать, — он отпускает мою руку — не знаю, думает, что я от непонимания никуда не денусь или что ещё — и просто поправляет свой пиджак в районе груди, делая шаг ко мне. — За каждый неправильный ответ я тебя целую. Звонкая пощёчина обжигает кожу. И его на щеке, и мою на ладони. Дышу яростно, сжимая руки в кулаки, и выгляжу потерянным особенно сильно, когда Чонгук начинает смеяться. А я не знаю, что больше вывело меня из себя: переход на «ты», которого я не хотел, или поцелуй, который мог бы получить. Чонгук действительно хрипло, тихо смеётся, а у меня от этого пробирающего смеха мурашки по загривку сбегают. Я недовольно — настолько, насколько это возможно — фыркаю и скрываюсь за дверью бара, оставляя Чонгука на улице в одиночестве. Подхожу к Даниэлю, отвечаю на его вопросы о том, всё ли в порядке, вкидываю шестую стопку ликёра с орехом и, забрав пиджак со стула, скомкано прощаюсь с коллегой, уходя под вопрошающий взгляд. Выхожу на тротуар, выставляю руку и пытаюсь вызвать такси. Кусаю губы и чертыхаюсь себе под нос, когда слышу за спиной смешок и знакомый голос. — Могу подвезти. — Не можешь. — Нет, почему же? Могу, — пожимая плечами, Чонгук появляется в поле моего зрения и, обойдя свой автомобиль, упирается локтями в крышу, смотря прямо на меня. А я смотрю на него в ответ, потому что на нём нет шляпы, и теперь я могу рассмотреть его лицо. Я почти убеждаю себя, что не хочу ничего рассматривать, не хочу узнавать это лицо среди миллиона американцев, не хочу вспоминать его, когда засыпаю в своей огромной постели; его взгляд и его губы, пока ублажаю себя, но это именно то, что я потом делаю, потому что Чонгук, обойдя свой мерседес шестидесятого года, просто берёт меня за подбородок двумя пальцами и целует. Мягко, приторно, потому что пил тот же ликёр; горько, потому что курил те же сигареты. И потом я узнаю, что он не следил за мной. Просто наши вкусы до непозволительного совпадают. Я дам ему вторую пощёчину, уже по другой щеке, и вызову такси, а он рассмеётся. Глухо, хрипло и довольно. Получил, что хотел. А я, засыпая на пятом этаже в своей квартирке, путаясь в белоснежных простынях, пропитанных потом, буду доводить себя до исступления, вспоминая, вспоминая и вспоминая, пока не закончу с его именем на своих губах. И это могла бы быть сказка о двух влюблённых, когда один — непоколебимый, ледяной принц, а другой — его долго, беспрестанно добивается. Но принцем я никогда не был, а ледяным, судя по моему темпераменту, тем более. И Чонгук не будет меня добиваться — только встретит снова в том же самом баре, в который мы снова придём, чтобы расслабиться, и всё так закрутится и завертится, что я забуду, как ненавидел его самодовольную ухмылку, как пытался стереть её пощёчинами, а надо было поцелуем. Но всё это я пойму гораздо позже. Потому что во вторую нашу встречу на нём будет только белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и тёмно-бежевые брюки, непозволительно подчёркивающие его ягодицы. Потому что во вторую встречу я поцелую его сразу же, как только увижу, больно впечатывая его в кирпичную стену, оттягивая волосы на затылке и вызывая его довольную улыбку. Потому что мы, целуясь, будем неловко биться зубами, только узнавая, как друг другу нравится, пытаясь подстроиться под общий темп и не сойти при этом с ума. Не сойти с ума не получилось. Моя крыша поехала в его мерседесе, когда он, подвезя меня до дома, запустил руку мне в штаны, сдавливая меня поверх белья, срывая грудной, несдержанный стон и сцеловывая тот губами. И вы можете подумать, что эта история не образец любви, что она далека от понятия о той здоровой влюблённости, когда ты падаешь медленно-медленно, а потом внезапно. И вы будете правы. Потому что наша любовь не была медленной, она захлестнула нас обоих с первых двух поцелуев, с первых двух пощёчин, с первых двух ночей, проведённых вместе, одна из которых была далека от интимной близости. Вы можете обвинить меня в излишней сумбурности, в том, что в истории нет смысла, и вы будете правы. Абсолютно правы, потому что наша любовь была ни что иное, как сумбурный, внезапный прыжок в бездну — мы прыгали, крепко взявшись за руки и смотря друг другу в глаза. Скажете, что любовь должна быть осознанной? А она и была. Была осознанной в своей постоянной хаотичности. Это то, какими мы были. В тот октябрь семьдесят пятого мы были именно такими: беспорядочными в своих чувствах, непоследовательными в действиях, безумными и нахальными. Мы были жадными друг ко другу, не в силах насытиться друг другом. Такими остались и по сей день. Вы подумаете, сколько прошло времени, но не получите ответ. Много. Просто знайте, что много. В конце октября того года мы потеряем счёт времени и больше никогда его не найдём. В конце октября я забуду, как звучит моё имя из уст кого-то, кто не Чонгук, потому что всё, что я буду слышать — это его голос, произносящий пять заветных букв. В конце октября я сорву голос, когда мы будем заниматься любовью, и исцарапаю его спину, потому что секс с ним — самое невыносимое, самое безумное и невероятное, что происходило с моим телом, с моей душой, моим сердцем. В конце октября я пойму, что у меня есть то самое сердце, потому что отдам его Чонгуку, а он отдаст мне своё. Обоюдная одержимость. Я рассказал вам о своей влюблённости, своей любви, важной части своей жизни, которая поменяла всё прошлое, поменяла всё моё будущее. И теперь спрошу ещё раз. Вы когда-нибудь влюблялись?