Я дарю его себе

Не знаю, где Морж нарыл порножурналы, но с тех самых пор они кочуют из блока в блок. — Вы, мрази, совсем осатанели, — говорю, скидывая со стола даже на вид липкие (сколько рук их перетрогало за эту неделю) альманахи голых буферов. Вместе с ними сыплются полупустые коробки с патронами и с глухим стуком падает финский нож. — Сказал же, чтоб этого не было. — Ладно тебе. Парни женщину в последний раз видели в прошлом году, и то не совсем живую. Пусть лучше передергивают на картинки, чем дырку в матрасе трахают, новых никто не выдает, — отзывается Багира, закидывая на освободившийся край стола ноги в разъебанных, некогда черных тактических ботинках. Сидит, ковыряется под ногтем большого пальца острым лезвием. Только на его ноже у рукояти несмываемая грязно-бурая кайма. За спиной громыхает — это Град тащит стулья в общий блок. Несмотря на общее настроение, праздновать все-таки решили на широкую ногу. — Через час на позиции. Багира лениво запрокидывает голову, дреды ползут по плечам, как змеи. Черные и ядовито-зеленые из-за вплетенных шнурков. Свежий шрам под кадыком через всю шею тоже как змея. — Понял тебя, Лорд. Он с самого начала так смотрел на меня — как будто я ему принадлежу. Как будто он где-то там, внутри своей черепушки, решил это и не отступится, что бы ни произошло. Как будто не каждый наш день — последний, как будто есть надежда, что однажды мы выберемся из всего этого дерьма и нам не нужно будет обитать на подземной парковке торгового центра, как крысам в подвале. Как будто не я разбивал ему нос за то, что он зажал меня в моем же блоке после вылазки на склад пиротехники. Как будто не он потом по-гиеньи перхал, отплевываясь кровавой слюной, когда я расстегивал ему штаны и лез ртом на член. В тот день мы остались вдвоем — я и этот, дредастый, из маленькой группы, которая присоединилась к нам летом. Наших разорвали в засаде на перекрестке, и в этом виноват был только я — потому что отвлекся, не предупредил, хотя обязан был. Все потому, что Багира перед выходом мне сказал: — В день, когда вы нас нашли, я думал выйти в город и ждать, пока меня сожрут. Или еще проще — застрелиться. Потому что жизнь наша дерьмо и сами мы дерьмо. Нет смысла. Но потом нарисовался ты, и я подумал — еще поживу. — Ты что несешь? — только и смог спросить я, опасливо косясь на Сойку, который возился у выхода с прицелом «Винтореза». Слышал или нет? Я сидел на ящике с боеприпасами, шнуровался. Багира наклонился, упираясь ладонями в согнутые колени, дреды свесились по обе стороны смуглого лица, широкий рот стал еще шире, пахнуло табаком и нагретой кожей перчаток: — Без тебя было странно. Но теперь все на своих местах. — Сходи к Рыжему, — посоветовал я почти по-дружески. Блядство в группе я не терпел никогда. Но на Рыжего приходилось закрывать глаза — если не позволять парням спускать напряг, они начнут агриться друг на друга. Поэтому все знали, что тощий придурок, который так и не научился держать автомат, даст в жопу даже не за банку тушенки, а просто так. Это было лучше, чем найти во время вылазки в город полуживую бабу из отбившихся и пустить ей пулю в голову раньше, чем на нее наткнется кто-то из группы и свистнет остальным. Пуля — это гуманно. По сравнению с десятком оголодавших приматов, в которых мои смирные ребята деградируют из человека разумного, когда меня нет рядом. Я сам иногда ходил к Рыжему. Пачка сигарет, кусок хорошего мыла — делай, что хочешь. Багира к Рыжему не ходил. А потом, когда мы сменялись на вахте, глянул на меня и усмехнулся — точно знал, что я драл нашу местную шлюху пятнадцать минут назад, кончая в глотку. И почему-то стало стремно. Я стоял, смотрел в рассеянную, нечеткую темноту за сеткой, трогал первый ледок под ногами носком ботинка и чувствовал себя грязным настолько, что нестерпимо хотелось помыться. Над головой, как и всегда, клубилась жемчужная пыль, похожая на снег, который я не видел столько же, сколько работающий телевизор. Так вот — дредастый выдал свое признание, я сделал вид, что ничего не слышал, сосредоточился на вылазке, но, помимо воли, возвращался и возвращался мыслями к сказанному. На душе уже не было спокойно, и я где-то проебался, не прислушался к себе, разрешил группе отойти дальше, чем можно было. Заорал только когда деревья выплюнули сгустки тьмы, которые в миг раздробили человеческие тушки на ошметки от бифштекса. У тех, что еще барахтались, кости хрустели особенно жутко. Щека заполыхала, словно в нее опять впились иглы, что у этих тварей по всему телу, я схватился за ручную гранату, Багира зашипел: — Не надо. И побежал, крепко держа меня за броник. Он был прав — парням уже похуй, их не спасти, а вот мы могли бы разделить их участь, если бы на нас переключили внимание. Мы бежали через чужой сектор — группы Дикого. Его вообще нельзя было пересекать. Но за спиной у нас маячили морфы, которые рыскали бы еще долго, пока не успокоили дурную кровь и пустой желудок, потому возможная стычка с Диким не так пугала, как могла бы. И только на открытом месте, площадке у медкорпуса, я дернул Багиру назад, но было поздно: загудела, разгоняясь, самонаводящаяся — и самопальная — пулеметная установка. Значит, мы где-то опять проебались и активировали ее. — Давай вправо! — заорал Багира, но я уложил его подсечкой. Упал сам, перекатился на спину. Установка ревела, воздух над нами свистел и раскалялся. Мне казалось, что мне отсекут нос, если я дернусь, — настолько близко пролетало перед лицом. Я лежал, жмурился и молился несуществующему богу, чтобы все прекратилось, только установка пошла на второй круг, и должно было быть еще несколько — пока она не отработает, ничего не завершится. А потом вдруг рядом вспыхнуло. Я повернул голову и подавился матом — дредастый лежал с сигаретой в зубах. Лежал, сука, и курил! Сделал пару затяжек, дождался, пока установка начнет работать в левый угол, взял сигарету и вставил между моих спекшихся губ. — Звезды красивые, — сказал он. Его не было слышно, но я все понял, наловчился читать без слов. — Вверх смотри. Я смотрел вверх и думал — и правда, красивые. Особенно сейчас, когда пахло смертью, травой и мазутными лужами в ранах асфальта. В тот вечер я ему в первый и последний раз отсосал, а потом даже приближаться к себе не разрешал. Начну забивать голову посторонними мыслями и желаниями, перестану держать контроль — умрет вся группа. Нас много и мы все живы только благодаря тому, что я чувствую этих тварей. С тех самых пор, как один из них на меня напал, всадил яд туда, куда дотянулся, в шею под ухом, но я убил морфа раньше, чем яд подействовал. Вернулся на базу через три дня, неизвестно как выжив в лесу, когда меня уже похоронили. Я не помню этих трех дней. Но в память о них остался участок белой кожи, вытравленный ядом, от шеи и до кромки волос, делящий лицо на две части; обесцвеченная, такая же белая радужка глаза, и способность чувствовать присутствие морфов. Я всегда знаю, что они близко, еще до того, как подойдут на опасное расстояние. Можно было бы сказать, что они воняют для меня, как дохлятина, если бы они обладали хоть каким-то запахом. Я собирался выходить сегодня один, но Багира навязался еще со вчера. — Справился бы и сам, — говорю, натягивая на нос край шарфа. — Мы этот участок зачистили два дня назад, он свежий. Зачем идешь? — А ты зачем? — Обещал принести что-нибудь сладкое. Для Моржа. Он шоколадку хотел. Детям и больным отказывать нельзя. Морж идиот — столько моментов было, где его могли сожрать морфы или пристрелить ублюдки Дикого, а он сломал ногу, упав с лестницы. — И еще чтобы быть не при делах, — хмыкает Багира, накидывая легкую куртку на тонкий свитер — это животное и в морозы не мерзнет. — Ты же видел бренди. Ты же все видишь. — Шевелись, надо вернуться до рассвета. С алкоголем у нас строго: хочешь выпить — пей, но в тот же день ищи другую группу, которая согласна тебя принять и дать ночлег, а про нашу забудь. То же самое касается наркоты. Но сегодня я запретить не могу, нет у меня такого права — забирать последнюю радость в такой день. Какой Новый год без праздничного стола? А парни заранее натаскали ништяков, нашли рыбные консервы, сгущенку, испекли пирог с зайчатиной, наловленной накануне. Да и много еще чего принесли, я не проверял. — Эй, а вы куда? — когда мы выходим наружу, замечает Винт, который сегодня несет вахту. — Лорд? — Ебаться идем, — серьезно говорит Багира, Винт фыркает: — Ага, ну удачи. С ним только ебаться, ага. Лучше самому себе глотку вскрыть. Мы вам пирога не оставим, все сожрем, ебитесь-ебитесь. Еблет у Багиры такой же каменный, когда он кивает, но все равно хитрый, и причину я знаю хорошо — сказал он по приколу, но планы у него на меня действительно есть. А я пока не решил, что сделаю, если он опять полезет — забью его прикладом, чтобы больше не совался, или подставлюсь, как тот Рыжий. Нестабилен я сегодня. Военный врач бы не выпустил дальше базы, но теперь-то его нет. Повесился в прошлом году. Мы идем по отмеченной тропе между деревьями, и даже ночью тут не бывает темно, как и везде: в воздухе парят светоотражающие частицы, продукт распада мертвых морфов или жизнедеятельности живых, никто точно не скажет. Никто и не изучал. Есть и есть. Нам же лучше, не заблудишься. Багира шагает впереди, ноги у него длинные, он выше меня, сильнее, гибче. Я видел, как он забивает морфа куском арматуры. Но реакция у меня лучше, поэтому ровно за секунду, как он повернется и скажет очередную тупость, я упираюсь между его лопаток дулом АК-шки: — Только посмей рот открыть на эту тему. — А если я хочу открыть рот? Ты часто думаешь о моем рте, да? — Чаще, чем хотелось бы. Багира довольно щерится, слышно по голосу: — Особенно хорошо то, что ты никогда не пиздишь мне. — Закрой хлебало и иди молча. Мы давно зарились на этот склад, но раньше рядом с ним гнездилась большая стая морфов, голов пятьдесят, а то и больше. Они быстро размножаются и еще быстрее вырастают во взрослую особь, не успеваешь считать. Однако наблюдения показали, что чем больше стая, тем больше пространства ей требуется для жизни, поэтому мы ждали, что рано или поздно они снимутся с места и мигрируют дальше, на лучшую кормовую базу — вглубь города. Когда все ломанулись туда, в надежде найти защиту и помощь, мы с парнями остались в нашем районе. Потому что нельзя бежать туда, куда бежит мясо, чтобы самому не стать мясом. Буквально на днях стая наконец ушла, мы зачистили сектор от оставшихся единичных особей-отшельников и выставили маячки, чтобы Дикий со своими отбросами случайно не подумал, что такой щедрый подарок предназначен ему. Парни перетаскали почти все съедобное из тех контейнеров, которые было легко вскрыть. Остальные оставили, чтобы заняться ими в новом году. Световая шашка горит шестьдесят секунд. Ровно столько времени достаточно, чтобы закинуть ее внутрь строения между рядами и найти припрятанный у входа фонарь. Я стою у открытой двери, прислушиваясь — нет, чисто, никого здесь нет. Разве что обычные хищники, но их я, к сожалению, почувствовать не могу. — Ты правда будешь сейчас рыться и искать шоколадки? — спрашивает Багира. — Ты не за этим сюда пришел. — За чем я, по-твоему, пришел? Очередной тупой разговор. Очередная попытка казаться не заинтересованным в том, что мне необходимо. — Пошли. Покажу. Мы идем дальше и дальше, по бесконечному ряду, к погрузчику, который отгораживает стену от коридора, превращая это место в закуток. На полу ящики, накрытые брезентом и тряпьем, это почти уютно. Я хмыкаю: — Даже резинки взял? — Взял, хотя один гондон у меня уже есть. Садись. Я сажусь. Кладу АК-шку на колени, заранее просматриваю углы — отступать тут некуда, только прятаться, если что. Но дверь мы заперли, чутье молчит, посторонних звуков нет, не считая возни Багиры, который тоже плюхается рядом, впихивает мне в руку стакан и чокается со мной бутылкой: — С новым годом, счастья, здоровья, деток побольше! — Я не пью, — напоминаю сквозь зубы, а он хлебает из бутылки, глоток за глотком, занюхивает рукавом, потом вжимается мне в шею лицом. Как раз в том месте, где кожа белая и чувствительная, как будто только что после ожога. — Пей, сука такая, — влажные губы у самого уха, тошнотворно пахнет спиртом, но от этой близости в мышцах появляется приятная слабость. — Дай ты себе час времени. Никто не сдохнет, пока нас нет. А если сдохнет — так это их проблемы, ты не можешь вечно спасать всех. Спаси себя. — От чего? — От реала. Не думай о нем хотя бы сегодня. Пожалуйста. Потому что нельзя ничего изменить, можно только распоряжаться временем, которое у нас есть. — С каких пор ты такой философ, — я выпиваю дрянь из стакана, всю, до дна, обхватываю дредастую башку и трогаю губами жесткие косички. Они как пшеничные колоски в поле, твердые и словно живые, напитанные силой и жизнью. — На, — он снова возится, достает что-то из-за пазухи, и в пальцы мне тыкается холодное, гладкое. — Ты ж хотел. В свете фонаря стеклянный шар похож на огромную икринку. Внутри него белая крупа и Эйфелева башня с красным колпаком на верхушке. То ли от спирта, то ли еще от чего, но в носу свербит, я с трудом вспоминаю, как на прошлой неделе жаловался во время дежурной готовки Моржу, что соскучился по снегу. С тех пор, как появились морфы, снега не было ни разу. И вот теперь он у меня в руках, пусть и искусственный, но он есть — падает вниз, стоит перевернуть шар. Багира, как кошка, смотрит на него, широко распахнув хмельные зеленые глаза, а я думаю — у тоски глаза тоже зеленые. Только у Багиры все равно красивее. И если выбирать между ним и тоской, то выбор очевиден. — Мне кажется, из-за тебя я однажды проебусь так, что это будет мой последний проеб, — признаюсь я. — Я тебя подстрахую. — Ну подстраховывай, раз взялся. Если я сейчас возьму в рот — блевану. — Блядь, — он вздыхает, садится удобнее, расстегивает мне штаны. — Ты сам мне наливал. Никто не заставлял. — Понял я уже. Я вздрагиваю, когда его рука берется за член. Она не холодная, но озноб продирает от живота к шее, замораживает язык, а после обратно, вниз, сползает уже жар. Сил становится много, как будто я присосался к аккумулятору или мне сменили батарейки. Энергия — это в первую очередь величина, характеризующая возможность тела совершить работу, а это значит, что мое тело сейчас готово к продолжительным и изнурительным физическим упражнениям. Уловив это, Багира удовлетворенно хмыкает, прижимает вторую руку к пояснице под курткой, пялится, щуря глаза, считывая и запоминая все эмоции с моего внезапно разморозившегося лица. — На часах четыре нуля, если что, — жарко шепчет мне в ухо, я мычу в кулак, не в силах передать, насколько мне похуй на эти нули. Но Багира, вроде, суеверный. Специально, значит, подгадал, чтобы встретить новый год так, как хотелось бы провести. Я не знаю, переживем ли мы вообще следующий год, но сейчас мне хорошо. У меня есть время, и я дарю его себе. Ну и Багире — дожал меня, мудак. Заслужил.