Принадлежность

      — Она с тобой флиртовала, — отмечает Муан с ощутимым напряжением в голосе.       — В смысле? — не понимает Ши Ён, слишком увлечённый распаковкой привезённых девушкой из курьерской службы коробок с искусственной ёлкой и игрушками.       В этом году ему захотелось отпраздновать на западный манер Рождество. С ёлкой, праздничным ужином и подарками. Не то, чтобы он верил в западного бога, но сама атмосфера праздника, подсмотренная в многочисленных фильмах, была ему по душе, да и хотелось попробовать что-то новое. И, возможно, ему просто очень хотелось лишний раз сделать подарок Муану (и развести его на домашнее печенье), а без повода это делать было как-то немного неловко.       — В прямом смысле, — чуть раздражённо поясняет Гай. — И ты отвечал ей тем же.       — Я что? — Ши Ён от удивления всё-таки отрывается от своего занятия. Довольная улыбка сползает с его лица, а между бровями его залегает складка.       — Флиртовал с ней, — Муан цедит сквозь зубы, так кисло, что Ши Ён попросту теряется. — Она уходила очень довольной.       — Я просто был вежлив, — с тихим фырком Ши Ён вновь зарывается в коробки, взявшись перебирать ёлочные игрушки. — А ты говоришь ерунду. Ей просто было интересно, зачем мне такие вещи. Ты ведь тоже не понял поначалу, что и зачем я хочу сделать.       Гай сопит очень досадливо и скрещивает руки на груди. Он источает такое раздражение, что становится совсем неуютно, даже смотреть на него не нужно.       — Не похоже было, что дело только в этом, — сухо говорит Муан. — И твоя словоохотливость в ответах её только раззадорила. На твоём месте я бы ожидал парочки новых сообщений в ближайшее время, номер твой у неё теперь есть.       — Нет, ты точно говоришь какую-то ерунду! — вспыхивает Ши Ён, чувствуя в чужом тоне обвиняющие нотки. — И вообще, тебя-то это почему так задело? Даже если она и хотела чего-то такого, мне…       Отповедь обрывается, когда Ши Ён чувствует, как над ним нависает Муан. Будь это кто-то другой, такие действия вызвали бы, по меньшей мере, тревогу. Но ведь это же Гай. Он никогда не навредит, в этом Ши Ён уверен. Но даже эта уверенность не помогает ему сохранить лицо, когда Муан начинает говорить.       — Кто я для тебя, Ши Ён? — вкрадчиво интересуется он. Глаза Гая сощурены так, что кажется, что он на самом деле зол сейчас. — Ты позволяешь другим с тобой флиртовать передо мной, как ни в чём не бывало. Значит, ты меня совсем не замечаешь? Я как предмет мебели или верный пёс, что должен молча всё сносить? Я не понимаю! Почему ты так со мной поступаешь? Это такой изощрённый способ меня отшить? Этого я ждал столько времени? Даже не прямого ответа?       В глазах Муана плещется океан эмоций. По мере его речи злость сменяется короткой вспышкой надежды, но её тут же вытесняет некое… принятие? Смирение наряду с разочарованием. Ши Ён всё ещё не до конца осознаёт суть претензии, но уже улавливает, чего же от него хочет добиться его драгоценный… друг.       Друг ли?       — А что насчёт меня? — с вызовом интересуется Ши Ён. Тоже щурится, пытаясь выглядеть более внушительно, хотя и знает, что ничто не сможет сбавить его внешнюю безобидность. — Я для тебя кто, если ты так рассуждаешь? Ревнуешь, м? Так почему никогда не пытался дать мне понять, что я тебе нравлюсь?       Муан прямо-таки задыхается от возмущения. Весь его гнев рассеивается вместе с беспорядочным взмахом руками, и лицо его становится забавно-непонимающим.       — Я тебя поцеловал! — восклицает он чересчур громко.       Ши Ён, вспомнив тот момент своей слабости, чуть краснеет, но не сдаётся:       — Да, чтобы привлечь моё внимание! Это же сработало! Как я должен был понять, что дело не только в этом?       — И руки твои целовал тоже!! — припечатывает Муан.       — Они замёрзли, ты сам говорил, и отогреть пытался, — Ши Ён сдаваться упорно не хочет.       Он ведь… в самом деле думал тогда, что эти жесты не были проявлением дружеского участия. Точнее, были чем-то большим. Но тогда он списал всё на свою мнительность и желание увидеть то, чего на самом деле нет. У Гая ведь не было причин в него влюбляться. Он мог держаться за их дружбу, пусть и куда более нежную, чем это принято у мужчин обычно, но ведь это потому, что Муан сам такой — сплошное воплощение заботы!       — Откуда мне было знать?! — срываясь на крик, спрашивает Ши Ён. Он не уверен, что именно должен чувствовать. Хотя, казалось бы, поведение Муана сейчас достаточно красноречивое. Но ведь до этого… — Ты же больше ни разу не дал мне понять, что я тебе нравлюсь! Ни одного намёка! Я… Даже если у меня и были какие-то мысли или подозрения, ты больше не проявлял никакой инициативы. Я и решил, что ты ничего такого не имел в виду.       — Я ответа ждал! — снова возмущается Муан.       — Год?!       — Не хотел давить на тебя, — как-то сдувшись, Гай даже отступает и взгляд отводит. — Я же знаю, что тебе бывает сложно, и что ты не выносишь давления, и… это сложно, ясно? Боги! Я боялся! Ты же постоянно напридумываешь себе худших сценариев! Я боялся, что ты воспримешь мои слова и намерения как-то… превратно. Как то, что я на чём-то настаиваю, хотя я бы никогда тебя не принудил ни к чему, чего ты не хотел бы. Боялся, что ты не чувствуешь того же и начнёшь меня сторониться.       — И ты решил, что гораздо проще просто пустить всё на самотёк, чем попробовать поговорить со мной? Чего же тогда сейчас устроил сцену? Не боишься, что принуждаешь?       — Потому что я не могу больше выносить эту неопределённость! В одни моменты мы с тобой почти как парочка, и я чувствую, что не всё потеряно, но потом ты ведёшь себя подчёркнуто по-дружески, и я понимаю, что опять принял желаемое за действительное, как последний идиот! — Муан обессиленно хватается за волосы и на Ши Ёна больше не смотрит.       В позе его сквозит какая-то обречённость. Вся эта отповедь вычерпала из него много сил, и он едва справляется с тем, чтобы стоять ровно и хотя бы немного сохранять лицо. Ши Ён шагает ближе, надеясь хотя бы коротким прикосновением успокоить его, заверить, что всё не так плохо, что Гай вовсе не идиот, что…       — Ладно, я всё понял, — резким голосом вдруг продолжает Муан. Он всё-таки поворачивает голову к Ши Ёну и горько кривит губы. — Забудь об этом разговоре, я действительно не должен был так реагировать. В конце концов, ты был честен и никогда не давал мне поводов думать, что у меня есть право так реагировать. Всё, что я себе придумывал, было лишь моими заблуждениями, и это не твоя проблема. Забудь, и я больше не вернусь к этому вопросу.       Гай резко отворачивается, намереваясь выйти из комнаты — и, может быть, вернуться к себе домой, пережить этот разговор в одиночестве. Загнать свои эмоции поглубже и дальше делать вид, что они такие хорошие друзья. Или он сделает наоборот? Обособится и отстранится? Не уйдёт, нет — он обещал не оставлять Ши Ёна. Муан не тот человек, который нарушает обещания, и даже себе во вред он не отступит от данного слова.       Но и так, как прежде, всё сохранить уже не получится. Что-то теперь в их отношениях неизбежно поменяется. Вот только то, как именно всё изменится, теперь зависит от Ши Ёна. И он знает, что в его силах повернуть перемены в лучшую сторону. Он уже знает, что от него требуется лишь признать то, что и так вообще-то очевидно. Только не загнавшему себя в ловушку мыслей Гаю, видимо.       Не дав себе ни шанса передумать, Ши Ён заступает Муану дорогу. Пока тот хмурится, пытаясь придумать, что такое сказать, чтобы не нагрубить и при этом отвязаться от собеседника, он хватает его ладонями за лицо и, привстав на носочки, коротко целует в губы.       И вновь это нельзя назвать поцелуем. Ребяческий чмок, больше призванный привлечь внимание, чем выразить ответную симпатию. Но ведь Гай заслужил нормального объяснения, так?       Внимание и впрямь привлечено. Муан словно зависает на несколько мгновений, оторопело глядя на Ши Ёна, и тот, не удержавшись, тихонько смеётся, прежде чем провести ладонью по чужой щеке и, сохраняя нежную улыбку, шепнуть:       — Вот видишь, какой действенный способ. — Приходится придержать Гая на месте и переместить ладонь на его губы, не давая сказать, хотя тот явно очень хочет подать голос. — Нет, теперь ты послушаешь меня. Я… Ты прав, братец Гай, — он специально выбирает такое обращение, очень игривое и вполне намекающее. У Муана от такого глаза широко распахиваются, но ладонь Ши Ёна всё ещё на его губах, и давит после этого ещё чуточку сильнее. — Ты прав в том, что я не давал ответа. Я тоже боялся. Боялся потерять то, что у нас было, всё испортить своими чувствами. Но я даю ответ сейчас. Я… даю тебе право так реагировать. Если ты хочешь связать жизнь с таким проблемным человеком, как я, то… Хорошо. Я тоже этого хочу. Хочу связать с тобой дальнейшую жизнь. И даю тебе право считать… меня своим. Если ты всё ещё не против стать моим тоже.       Только договорив, Ши Ён опускает руку. Несколько мгновений Муан стоит неподвижно, только смотрит на собеседника взглядом, в котором эмоций слишком много, чтобы можно было выделить одну. Но потом этот ураган стихает, и все эмоции меркнут на фоне самой яркой: радости. Ши Ён смотрит в его глаза, не отрываясь, тонет в пучине чужого счастья и ощущает, как в его собственной груди что-то отзывается на это чувство, вторя ему.       Когда Гай сгребает его к себе ближе, Ши Ён лишь с готовностью поддаётся. Запрокидывает голову, будто точно зная, чего Муан хочет. И безошибочно угадывает, приоткрывая губы за мгновение до того, как их накроют чужие.       Вот теперь их связывает настоящий, взаимный и полный искренних эмоций поцелуй. Два человека, так долго боящиеся открыться и сделавшие это, наконец, оказываются жадными в своих желаниях. Они цепляются друг за друга: Муан обхватывает Ши Ёна за талию, крепко, почти до боли прижимая к себе; Ши Ён в долгу не остаётся, вцепившись в чужие плечи мёртвой хваткой. Поцелуй быстро становится разнузданным. Языки сталкиваются, дыхание сбивается, но никто не спешит отстраниться, даже когда головы начинают кружиться у обоих.       «Не хочу отрываться», — отчаянно думает Ши Ён, хватаясь за своего братца Гая ещё сильнее. В глубине души его прячется страх, что сейчас происходящее разрушится карточным домиком, обратится всего лишь сном, одним из многих неизбежно развеявшихся.       Муан тоже цепляется за него почти исступлённо. Вжимает в себя, держит так крепко, что даже если бы Ши Ёну захотелось, он бы никак не смог вырваться. Но он, конечно, не хочет. И его податливость от Гая не укрывается.       Через несколько минут, когда отстраниться всё-таки приходится, Муан снова смотрит в родное лицо. Никогда ему ещё не приходилось видеть Ши Ёна таким. Растрёпанным, раскрасневшимся, с зацелованными и заалевшими губами. Вид этот вызывает трепет в его душе. Хочется сохранить его в памяти, возрождать в моменты печали, чтобы утешиться. И вместе с тем хочется видеть его таким снова и снова: в других обстоятельствах, в других местах, одежде… Только бы видеть его рядом.       Гай и сам выглядит безумно привлекательно, хоть его хвост и растрепался неаккуратно. Но в глазах его пылает настоящий огонь, и губы приоткрыты, мягкие — теперь Ши Ён это знает точно, а не из своих фантазий. Такие эмоции не сыграешь, и никакие мрачные мысли не смеют посягнуть на этот момент счастливого единения, признания, открытия.       Чувство общей принадлежности — не как вещи, а как родного человека, приносящего своё, личное счастье — бередит душу. Ши Ёна успокаивает мысль, что теперь, если вдруг кто посягнёт на него, Муан не почувствует досаду от того, что ничего не может сделать. Там, где чужие намерения считать не получится у Ши Ёна (как вышло с этой девушкой), его братец Гай сможет теперь отстоять своё с полным на то правом. Там, где чужое внимание привлечёт Муан (как тоже бывало не единожды за минувший год), Ши Ён сможет не переживать, ведь тот уже выбрал его. Смотрит так влюблённо, так нежно и преданно. Нет, не пёс верный — но человек любящий.       — Я ведь не проснусь сейчас? — спрашивает Гай, всё ещё боящийся отпустить своё сокровище из рук, будто стоит ему это сделать, мираж в то же мгновение рассеется. — Не проснусь сейчас в мире, где этого всего не было? А впрочем, неважно. Я просто признаюсь ещё раз.       — А если я сплю, то признаюсь тоже, — смеётся Ши Ён и тянет аккуратно резинку с волос Муана, распуская длинные белые пряди. И тут же зарывается в них пальцами, перебирая аккуратно. — Как же давно я хотел это сделать…       Братец Гай млеет под его прикосновениями, как кот довольный, и у Ши Ёна от вида его лица что-то внутри сжимается. Он снова подаётся вперёд, хоть ещё толком не отдышался, сам целует, и его накрывает оглушающее чувство удовлетворения от того, с какой готовностью ему отвечают. Это оказывается так приятно: знать, что не только он это всё ощущает, что чувства взаимны.       Они опускаются на пол, прямо в окружении так и не разобранных до конца коробок, потому что продолжать стоять сложно, когда единственная во всём мире сейчас точка опоры — другой человек, дорогой человек, который чувствует себя таким же опьянённым.       Ёлка и украшения позабыты на фоне более важного дела. Но Ши Ён всё же где-то в глубине души удовлетворённо думает, что уж точно не зря затеял всё это, и праздник отметить стоит. Хотя бы потому, что у него, у них двоих, и в самом деле сегодня праздник, и подарок каждый из них получил, самый лучший и желанный.       А ёлку можно нарядить позже. Вместе, как и хотелось.