Колыбель Ньютона

      Марк приезжает под вечер. Хорошая квартира в самом сердце Центра встречает его приглушённым светом. Видеть её после разрухи, очерченной Периметром, несколько странно. Всё на своих местах — дорогая мебель, винтажный рояль в углу у панорамного окна, навороченный кухонный блок с натуральной едой, на которую у многих попросту нет средств, картины жены в дорогих подрамниках на стенах… Тяжело решаясь переступить порог, он разувается. Летиция дома, но молниеносно на его приход не реагирует. Дверь в её мастерскую приглашающе открыта. Жонсьер не заглядывает.       В квартире кроме недостаточного света чувствуется отстранённость и пустота. Не только сегодня, уже давно. Марк всё-таки проходит в гостиную, ожидая подлянки из-за угла, и практически бесшумно опускается в кресло. Он тянется к небольшой статуэтке на журнальном столике, касается стального шарика, уводит его в сторону и отпускает. Механизм колыбели Ньютона приходит в движение. Звук не успокаивает, а выстрелом отзывается в голове. Сомнительная музыка для засыпания.       Сколько отдаёшь, столько и получаешь в итоге. Оттягиваешь один шарик, один и отстукивается от остальных. Два? Значит, два. Хоть три и дальше по нарастающей. Вперёд-назад, вперёд-назад… Замкнутое движение, игра невидимых всевластных рук или вполне научное объяснение физических процессов? А у него в жизни как? Сам оттянул и отпустил или… Виноватого едва сыщешь. На сердце давит мёртвый груз, и Марк никак не может его скинуть.       Тук. Тук. Тук… Два метра на два. Кровать. Унитаз. Коробушки-комнаты, идущие длинным рядом. Он не из впечатлительных, много ужасного повидал за годы работы, много ужасного сделал, но… Тук. Тук. Тук… И его накрывает.       При шестистах градусах Цельсия тело полностью сгорает, оставляя после себя труху на месте ныне яркого и лижущего языками пламени костра — это Жонсьер знает наверняка и вспоминает слишком легко. Такое не забыть, зато он уже не помнит запаха волос Джейн, не помнит голос и смех. Не помнит он и прежнего себя, умирающего в каждом задержании и смертном приговоре. В каждом ударе кулаком по чужому тут же искривляющемуся лицу. В каждом человеке, что истекал кровью после его допросов.       Череда событий добивает его. Покушения на того, кто уберёг от казни, встряхнул и заставил встать на ноги. Обман той, ради которой попробовал научиться любить. Судьбы, оборвавшиеся пулями из автомата, что крошил черепа, сердца и плитку быстро и умело. Ради благого дела. Ради Единого. Ради всех живших и живущих. А он сам, кажется, едва живёт. На губах появляется усмешка. Горькая и ядовитая. Шары продолжают стучать друг о друга.       Летиция всегда ходит тихо, но Марк всё равно улавливает шорох приближающихся к нему шагов, не оборачивается. Она не крадётся, не выслеживает жертву, чтобы в самый неожиданный момент накинуться. Всего лишь обнимает со спины, мягко сомкнув руки в кольцо на его груди. Что ей мешает прямо сейчас затянуть удавку на шее или подставить нож к горлу? Ничего. Жонсьер позволяет прижаться к себе, будто бы не боится. Знает — скучала. Или он по-прежнему не хочет знать, что вовсе нет. Летиция целует в щёку, тепло вздыхает на ухо. Марк обязан поддаться.       — Привет.       — Рад видеть, Летиция.       Мужчина смотрит на стекло декоративного камина напротив, разглядывает две различимые тени — он и она. Никакого подвоха, только вдвоём. Жонсьер закрывает глаза.       — Что-то случилось?       — Нет. С чего ты? Просто устал…       Голова болит ещё с самого утра, когда они пересекли на машине границу Периметра. В висках до тошноты пульсирует. Марк хмурится. Ему ничего и никого не хочется.       — Как прошла командировка?       Командировка. Одно название прикрытия ради, без деталей и конкретики. Жонсьер больше не открывается жене. Доверие вылилось в несколько покушений, и он уклончиво отвечает:       — Всё хорошо.       — Сильно устал?       Марк пару секунд молчит, обдумывая слова, потом выдаёт:       — Не сильно.       — Я соскучилась…       Летиция обнимает крепче, спускается пухлыми горячими губами по шее, поцелуями прокладывает дорожку к ключицам, попутно вынимая пуговицы из петелек чёрной рубашки, распахивая ворот. Её изящные тонкие руки тянутся к груди, чуть поросшей волосами. И он обязан… обязан поддаться. Своё «прости» Иво пусть засунет себе в задницу, но на такие жертвы Марк его не толкнёт. Жонсьер не противится, перехватывает ладонь жены, целует сомкнутые вместе пальцы, которые, перемазанные краской и всегда холодные, любил держать, сжимать в своей руке. Ему искренне хочется верить, что ничего не произошло.       Выгибается Летиция красиво, стонет на нём с наслаждением, помогая себе. Трогать её тело — одно удовольствие. Оно возбуждает его не первый год. Сначала до одури, везде и всегда, сейчас не меньше. Контроль ускользает, кровь приливает к члену, но явно не к мозгам. А Марк не может забыться, не может отпустить пульс, который постоянно прощупывает на вене собственного разума. Руки стискивают узкие бёдра, тянут наверх, с нажимом опускают вниз. Летиция вскоре замедляется, тянется к нему. Соскальзывая, прихватывает его губы своими, с выдохом глубоко целует. Марк знает — устала и хочет сменить позу. Раз так…       Он переворачивается, подминая её под себя, возобновляет прежний ритм. Ладони блуждают по талии, сильно сжимают небольшую аккуратную грудь. Последнему мадемуазель Жонсьер никогда не противилась. Её кожа точно шоколад, гладкая, бархатная, манящая. Марк не сдерживается, проводит носом по ключице, вдыхая запах тела, утыкается в ложбинку между плечом и шеей. Его в один момент сбивают руки Летиции. Они не трогают его, не лежат на напряжённой спине, не комкают простынь и не стимулируют клитор. Они расслаблены где-то выше. Ладонь жены под подушкой. Марк не хочет знать, что там что-то есть. Нож, например, самый обычный, кухонный… Чёртов параноик. Мужчина перехватает тонкие запястья у изголовья кровати, ускоряется, втрахивая женщину в матрас.       Как Летиции проще убить? Когда она сверху или снизу? А смысл его убивать? Жонсьер смутно об этом думает, чувствуя, что находится на грани… Что с ней будет? Перетянет ли петля хрупкую тёмную шею, которую он, кончая, привык несильно придушивать ладонью? Снова ответов нет. Наступивший оргазм напрочь сшибает все мысли.       Марк ложится на живот, притягивая подушку к себе. Под ней ничего нет. Он расслабленно выдыхает. Летиция опускает рядом, дразня, гладит его по спине кончиками пальцев, чмокает в родинку под лопаткой — готова снова.       — Прости, Лети. Командировка вымотала. И завтра много работы. Спокойной ночи.       Она лишь шумно вздыхает, не проронив ни слова, укрывается одеялом и поворачивается к нему спиной. Увы, поручение Приора в полном объёме выполнить не удаётся. Жонсьер не считает себя последней скотиной, чувствуя, как голова болит ещё сильнее.       

***

      Разбираться с добытыми за Периметром контейнерами муторно. Впереди отчёт для Приора Инквизиции. Его размышления по поводу информации, которую придётся сухо, но ёмко изложить, прерывает стук в дверь кабинета. Марк рявкает:       — Войдите.       На пороге стоит запыхавшаяся Лу Рид.       — Месье Жонсьер, дьякон Киньяр… Мартен просит…       Она пытается отдышаться.       — Рид, хватит суетиться! Скажите чётко!       Ор Жонсьера отрезвляет девушку. Она злится, сжимает кулаки, впиваясь ногтями в мякоть ладони.       — Месье Жонсьер, Дьякон Жозеф Киньяр находится в кабинете месье Мартена. Явка с повинной. Требуется допрос. Срочно.       На лице Марка пролегает глубокая хмурая складка. Он резко поднимается из-за стола.       — Свободна.       Лу разворачивается на пятках, уходит, сильно хлопнув дверью. Она злится — наорали ни за что, Даниэль нет, все на нервах, впечатлений от последней командировки хватит на десять лет вперёд. Он хочет крикнуть ей вслед, мол пусть свои психи показывает Мартену, но никак не ему. И не делает этого, выходит следом, закрыв кабинет. Лу держит лифт. Войдя, Марк просто кивает.       Едут они в тишине. Рид молчит, старается на него не смотреть. Марк же напротив поворачивает голову в её сторону и задерживает взгляд непозволительно долго. Ярко-рыжая, упрямая, псионичка-телекинетик. Джейн тоже. Была. Она не напоминает ему её, просто… Марк не знает, как объяснить это самому себе.       Он отлично слышал, как Лу пару раз шмыгнула носом, уводя свет фонаря от лица в заброшенной лаборатории — явно плакала. Ему искренне жаль девчонку. Жаль всех тех, кто угодил в мясорубку системы. К одному лишь человеку нет жалости — к себе. Марк не хочет видеть стойкую и сильную красоту Лу Рид, думать о том, как иногда намеренно задевает её, о том, как… могло бы всё сложиться иначе. Это не её и не его история. А интерес остаётся интересом.       Рид не выдерживает, ощущая его цепкие глаза на себе, поворачивается. Взгляды сталкиваются. Лу не может прочесть Марка, и звук, оповещающий о приезде на нужный этаж, разъединяет их.       Предчувствие у Жонсьера самое гадкое, и оно его не подводит.       

***

      В квартиру Марк приезжает поздно вечером. Он не разувается, проходит в ботинках по белоснежному напольному покрытию. Бойцов Корпуса Содействия внутрь не пускает. Летиция здесь, встречает его сразу же. В одном лёгком шёлковом халате, привычно и по-домашнему. Говорить Жонсьеру совершенно не хочется, но он обязан.       — Марк, всё нормально?       — Летиция Жонсьер, вы обвиняетесь в организации покушений на Приора Инквизиции. Вы арестованы. Пройдёмте в участок. Сопротивление мне и бойцам Корпуса Содействия будет только отягощать ваше положение.       Красивое лицо Летиции удивлённо вытягивается, а потом женщина смеётся, так непосредственно, будто он пошутил. Она касается открытого участка грудной клетки, потирает ключицу…       — Марк, перестань.       — Одевайся. Не заставляй применять к тебе силу.       — Это какая-то ошибка! Да как я могла организовать эти покушения?! С чего бы…       Её дыхание сбивается.       — Одевайся… — единственное, что бросает Жонсьер и выходит из квартиры.       

***

      Голые серые стены. Белые лампы на потолке. Тяжёлый металлический стол и стулья, вмонтированные в пол. Марк видит привычную допросную через экран наблюдения. Сегодня это помещение не пустует, в нём его ждала молодая женщина.       Он входит и садится на стул напротив подозреваемой, открывает папку, вынимает ручку, крутит её между двумя пальцами, прежде чем поднять голову и взглянуть на знакомое лицо.       — Я знала, что допрашивать меня будешь именно ты, — без приветствия говорит Летиция.       Нижняя губа разбита — о сопротивлении Жонсьер предупреждал.       — Можно мне воды?       Мужчина перед ней оказывается не совсем уж бессердечной сукой, кивает, выполняет просьбу. Руки Летиции перетянуты наручниками, двумя руками она подносит стакан к губам и с жадностью выпивает больше половины. Капли с губ вытирает тыльной стороной ладони.       — Благодарю.       — Итак… Мадемуазель Летиция, предлагаю начать допрос.       Его подчёркнуто вежливый тон убивает её. Отстранённость, холодность, собранность. Она узнаёт и не узнаёт одновременно в нём того человека, с которым спала в одной постели на протяжении нескольких лет.       — Повторюсь, вы обвиняетесь в организации покушений на жизнь Приора Инквизиции. На мои вопросы прошу отвечать чётко. И, мадемуазель, не смейте лгать, это не принесёт вам пользы.       Летиция слабо кивает. Будучи в допросной, она не чувствует себя загнанным зверем. Прямая осанка, расправленные плечи, взгляд прямо в глаза тому, кто, если понадобится, наверняка будет её пытать.       Марк перебирает бумаги в папке. Показания Жозефа имеют вес. За что он с ней так? Жонсьеру до конца не понятно. Чего-то испугался? Что это за поспешные откровения и покаяние в грехах? Ему придётся разобраться.       — Вы дочь нестабильных родителей, чистая благодаря партнёрскому контролю?       Летиция молчит.       — Я задал вам вопрос.       — Да.       — Вы выпускница церковной школы номер три, что находилась под покровительством нынешнего Викария?       — Да. Ты и так всё знаешь.       — Участница и победительница множества конкурсов… Коротко говоря, родители всячески прокладывали вам дорогу наверх. И у них получилось. Муж, Марк Жонсьер, тоже чистый, служит в Инквизиции. Есть достаток, ни в чём себе не отказываете. Образцовая пара, счастливая семья, только… пять лет назад ваша мать не проходит генетический тест, отец спивается. Как вы переживаете эту утрату? Вините во всём случившемся государственную систему?       Она качает головой.       — Какие глупые вопросы… Ты же знаешь, какое горе для меня смерть обоих родителей. Марк, всё это до абсурда смешно, зачем тянешь время? Зачем притворяешься?       Жонсьер повышает голос, выделяя каждое слово.       — Отвечайте на мои вопросы, Летиция!       Он закрывает папку. Бессмысленно перебирать бумаги, которые изучил до самой мельчайшей детали накануне. Сложив пальцы домиком, смотрит на жену в упор.       — Я тяжело переживала утрату, но понимала, что это было необходимостью во благо всего человечества. Ты доволен? Это всё сплошная ошибка! Где я и организация покушения?       — Имя Жозефа Киньяра вам знакомо?       — Конечно. Мы вместе учились.       — Какой характер носили ваши отношения?       — Дружеские.       — Наличие романтических отношений вы отрицаете или подтверждаете?       — Отрицаю.       — Жозеф Киньяр другого мнения, мадемуазель Жонсьер.       Летиция хмыкает.       — Я никогда не изменяла тебе, Марк.       Её губы кривятся.       — В отличие от тебя.       Он игнорирует это высказывание.       — Какие отношения у вас с мужем?       — Ты спросишь даже об этом?       — Летиция, какие отношения у вас с мужем?       Женщина откидывается на спинку стула, смирившись с правилами глупой игры.       — Доверительные, уважительные. Не сказала бы, что слишком тёплые.       — Имели ли вы доступ к рабочим данным мужа?       — Отчасти.       — Поясните.       — Он многое рассказывал мне сам.       — Что именно?       Женщина замолкает.       — Знали ли вы содержание его отчётов? Имели ли доступ к компьютеру? Пользовались ли его доверием и собственной вседозволенностью?       — Нет. Я никогда не…       — Что вы «никогда не»?       — Никогда не лезла в его работу.       Марк выходит из себя, бьёт ладонью по столу. Летиция пугается, вздрагивает. Тон Жонсьера меняется.       — Я знаю тебя как облупленную. Пару раз ты уже солгала. Я просил тебя быть честной!       — О, нет, Жонсьер, ты никогда меня не знал…       — Будем выяснять семейные отношения прямо здесь?       — А чем сейчас занимаешься ты? Я ничего тебе не скажу. Предоставьте мне другого дознавателя.       Мужчина молчит пару секунд, слыша, как гудят белые лампы на потолке, пытаясь выстроить уже известные факты и события в логическую цепочку, а потом невозмутимо продолжает:       — Жозеф Киньяр утверждает, что вы передавали ему информацию, добытую из бумаг мужа. Вы подтверждаете или отрицаете этот факт?       — Бред, нет, не подтверждаю.       — Тогда послушаем запись, предоставленную Жозефом Киньяром. Это же ваш голос?       Летиция, закрывает глаза. Увы, уши она заткнуть не может. Этим Марк сильно её не мучает, невозмутимо продолжает:       — Отчëты — секретная информация, никак недоступная посторонним лицам. Но некоторые отчëты Марка Жонсьера оказываются в свободном доступе у Жозефа Киньяра. Как?       — Жонсьер, ты очень жалок.       — Какова цель передачи этих бумаг Киньяру?       — Ты жестокий, чёрствый, обиженный на жизнь.       — Какова цель, Летиция?       Она снова упрямится и не отвечает.       — Преданная ученица своего учителя? Или же преданная «подружка», — он намеренно выделяет последнее слово, — друга детства? Кто ты, Летиция? Кто стоит за тобой?       Она молчит слишком долго. Марк теряет терпение, тянется к кнопке под столом. Камеры перестают записывать ход допроса. Всё, что здесь произойдёт сегодня, сохранять целиком необязательно. Достаточно месье Мартена, стоящего и наблюдающего по ту сторону допросной. Жонсьер быстро встаëт со своего места и подходит к Летиции. Женщина не жмурится, не боится его, двумя руками молниеносно обхватает стакан и плескает его содержимое в лицо Марку. Он не оскорбляется, стирает воду с лица ладонью и грубо хватает Летицию под локоть.       — Что, Марк? Ударишь меня? Ударь! Чего ты ждëшь?       Если бы Жонсьер хотел, он бы давно её ударил, но этого не происходит. Он лишь говорит. Тихо, цедя сквозь зубы.       — Если бы здесь был другой дознаватель, на тебе бы не осталось живого места. Я напротив буду бить с умом и расчëтом. Я же умею быть нежным, правда, любимая? Отвечай. На. Все. Мои. Вопросы. Кто стоит за тобой?       Она ловит взгляд мужчины, смотрит так, будто знает его всего насквозь. Марк на мгновение теряется. И Летиция словесно совершает удар под дых.       — Я знаю, у тебя есть дочь. Хорошая девочка, умненькая и талантливая…       — Замолчи.       — Как славно, что ты с ней не общаешься.       — Закрой свой рот!       — Единый уберёг её от тебя. Интересно, кто будет рожать от такого чудовища, как ты? Ты ничего не достоин, Марк. Чем ты можешь гордиться? Тем, что уже несколько лет подряд причиняешь боль и страдания и получаешь за это награды? Служба государству, Единому…       Жонсьер стискивает жену ещё сильнее. Становится больно.       — Что тебя толкнуло на это всё, я догадываюсь. Но если не хочешь прилюдно лишиться башки, говори только правду и хорошенько поваляйся в ногах Приора, моля о прощении. Дадут небольшой срок, о привилегиях и прежнем статусе можешь забыть… Но глаза на произошедшее я никогда не закрою. Я пытался играть честно, Летиция.       Мадемуазель Жонсьер дёргается, пытается вырваться. Последним Марк слышит:       — У тебя нет души. Надеюсь, Единый отмоет твои грехи, и ты свяжешь мне самую крепкую петлю, потому что я больше не хочу иметь с тобой никакого дела!       И Иво Мартен останавливает допрос, когда Летиции прилетает звонкая пощёчина.       

***

      Марк снова дома. Уже ночь. Дверь в мастерскую закрыта. Картины, снятые со стен, скромно кучей стоят в коридоре — он не сможет каждый день видеть их. Жонсьер отпускает один шар Колыбели Ньютона. Тук. Тук. Тук… Бьёт прямо по голове. Никакие невидимые всевластные руки не натворили всё, что сейчас он имеет. Сам давным-давно взял, сам отпустил, в ответ услышал звук, не вызывающий никакого успокоения.       Мужчина подходит к окну. Нью-Пари заливает дождём. Пусть небо плачет слезами невинных, и да поможет им Единый. По нему растрачивать воду напрасно.