реквием по боли

Иногда ей хочется спросить кого-нибудь: а будет ли хорошо? Спросить, к ужасу, почти некого. Остаётся молча вопрошать у неба, глядя куда-то вдаль. Те кто знают ответ, никогда его не скажут, а те кто ищут его, останутся тревожно взирать по сторонам. Она склоняется к тому, что «хорошо» не будет никогда. Ведь те крупицы хорошего стёрлись в петле времени, в памяти и остались в далёком прошлом. То что казалось адом, невыносимым и разрывавшим душу, было раем; тогда были живы и рядом те, кто скрашивал этот ад. Крупицы воспоминаний: васильки на ветру, золотивший небо отблеск солнца или дремучий лес за двором сначала, а потом, тренировки до смерти, шрамы на теле и всё ещё верная и греющая сердце дружба. Всё это кружит голову, как будто было не с ней и не взаправду. Будто кто-то другой жил там, в том времени, радовался совершенно обыденному. — Ты веришь, что ад — это не действие, ад — это когда ты один, — она шепчет эти слова сидя у надгробия Саши. Пальцами проводит по холодному камню и смотрит вопрошающе, будто всерьёз ждёт ответа. Будто каштановый хвост вот-вот покажется позади, темные глаза сверкнут с уверенностью и на лице появится глуповатая улыбка. Саша бы точно дала ей ответ, может быть нелепый по меркам самой Микасы, но совершенно точно уверенный и правдивый, в который уверовала сама Саша. Но Саши нет и пустота, которая зияет от её физического отсутствия, режет грудную клетку заживо. Ей постоянно хочется кричать, просить и умолять. Совсем по-детски, не присуще ей, взбрыкнуть всем телом в нетерпении, ибо ну где они?! Где они все?! Где Эрен? Где Саша?! Нанаба и Ханджи?! Все те, на кого она опиралась и в ком видела тепло?! Никого нет и пустота на их месте сводит с ума, удушает и заставляет бежать прочь из дома, такого нового, всё ещё пахнущего древесиной. Микаса приходит домой лишь поспать и то, разувается в углу скромно, не зажигает лампу и не пьёт чай, юркает под одеяло и накрывшись с головой, просто ждёт утра. Жизнь становится имитацией. Каждый день ходить, смотреть в глаза другим людям и думать лишь о том, какая причина заставляет её оставаться живой? В чём причина, что она продолжает дышать и есть? Говорить с другими? Если внутри она давно мертва и безвозвратно. Силы покидают её, учитывая, что цепляться ей не за что. В те треклятые ночи, когда подавляемая боль рвётся наружу, её скручивает пополам и становится больно даже дышать. Ни горючих слёз, ни криков и рыданий. Одна лишь всепоглощающая боль, будто ржавые гвозди забивают в грудину. К утру судорога спадает, остаётся лишь слабое послевкусие — словно посыпали землёй и погребли заново. — Я чувствую боль постоянно, — думает она. И это правда, просто временами она становится такой сильной, что кажется, будто сердце замрёт вот-вот, неспособное пережить подобное, а иногда меркнет и остаётся на фоне как нечто незримое но обязательно присутствующее. Каждый день сотни мыслей в голове, вопросов и непонимания. Последнее скребёт душу отчётливо сильно, потому что она растеряна и загнана в угол, не знает что делать и куда податься. Микаса — солдат, воин. Она привыкла жить чётко по уставу, по прописанным кем-то задолго до неё инструкциям. Когда вся жизнь опирается на приказы, становится проще жить, потому что даже боль имеет свойство подчиняться приказам. Когда жизнь зависит от действий, любые стенания души перестают играть значимую роль. Но что делать сейчас, когда она — легенда, на заслуженном покое и отпуске, вокруг царит мир и маячит безоблачное будущее? Что делать, когда некому приказать и заткнуть весь ужас что продирается в её сердце? Оставаться один на один с самой собой невыносимо, но и бежать некуда и не к кому. Кажется, будто решения никакого нет, ничто больше в этой жизни не изменится, а сама она обречена на вечные страдания. Будто больше никогда не станет лучше, и счастье не заглянет в глаза отливая изумрудом. Микаса думает, что всё что её ожидает — бесконечная мгла, в которой тускло, пусто и страшно. Любимых больше нет, а те что остались и сами влачат жалкое существование. Опоры нет, и сама себе она никогда не станет опорой. Впереди одно лишь сплошное отчаяние, непроглядная тьма и тоска. Но затем, на пороге её дома появляется капитан и с его привычным: — Отродье, — вдруг становится чуть тише и спокойнее. В его холодных глазах привычная нерушимость, а ей вдруг становится чуть легче дышать. Может быть, когда-нибудь всё же будет лучше?