набат

зиме восемнадцать лет, два месяца и четыре дня. валере в полночь шестнадцать. зима валеру знает со средней школы. весной ранней познакомились. у валеры куртежка была не по погоде холодная, портфель тяжеленный и шапка набок; на шее болтался криво завязанный алый галстук — пионерский. худющий весь, маленький, только ботинки по снегу талому топали быстро-быстро, путаясь между собой — веточка тонкого деревца, весело болтающаяся на ветру, колосок пшеничный в золотом поле. зима его знает с не сломавшегося еще голоса — с щебечущими нотками, надрывистого и трясущегося —, как у большинства детей двенадцати лет, но как-будто на других частотах. и зима каждый раз, когда голос валерин прорезался высокой интонацией, ломался внутри где-то. с валерой рядом даже дышать становилось тяжелее, как-будто легкие уменьшались в объеме резко, а потом — когда валера скрывался с поля зрения — расправлялись обратно. и это вовсе не романтично. это вовсе странно — для подростка, которому четырнадцать. для подростка, который еще никогда не целовался, грезил хорошей жизнью, и не думал даже, что такое случается. чувств своих он страшился очень — вдруг переклинило у него в мозгу что-то. что-то, что на биологии не проходят, с чем нельзя подойти к матери. не поможет. и никто не поможет. зима валеру знал с первой сигареты взатяг, с первой драки, с первого синяка на впалом животе и заботливой йодной сеточки; знал с прогуленных за гаражами уроков, с широкой ехидной улыбки во все тридцать два, с пышных кудрей, в которых солнце вечно путалось, целовало. которые валера, когда к универсаму пришился, первым делом состриг ножницами отцовскими, оставив короткие завитушки во все стороны. и появился в то же время турбо. турбо вообще много кто знает, и это уже нихуя не новость. *** холод январский болюче кусает за щеки, царапает, забирается под легкую дубленку и кофту ветром терновым; вахит ежится, натягивает посильнее шапку и жалеет, что у него нет капюшона. турбо рядом идет, курит и кажется, что ему никогда холодно не бывает — куртка нараспашку и кудри каштановые припорошены снегом, только пальцы розовые онемело держат сигарету. хриплый смех его ударяется о кирпичные стены и тут же стеклом разбивается, осколки засыпая зиме за шиворот. зябко. турбо за эти три неполных года возмужал — от того тщедушного пацана с непослушной вермишелью на голове остались только смешные воспоминания, образ, появляющийся временами во снах; теперь он высокий — перерос зиму на полголовы —, статный, и девушки за великое счастье считают танцевать с ним на дискаче, только сам он ими не увлекается особо. или, по крайней мере, не посвящает в это вахита. характером стал сильнее — если импульсивность и конфликтность можно так назвать; он проникся до глубины пацанскими законами и они оказались для него ближе и важнее людских, а тем более административных. а зима все еще тот же, что и в четырнадцать — тощий, субтильный, непонятно даже, откуда его пацаны достали, и молчит еще постоянно. нет, он не асоциальный совсем, на все свое мнение имеет и не боится его высказывать. просто не считает нужным лишний раз возникать без необходимости. и думает слишком много. о своем. не о том. валера валера в а л е р а повторяется в голове, то длинно, то коротко — по морзе что-то типа « пацаны, не обессудьте, оно само как-то, я не виноват ». валера был постоянно перед глазами, постоянно где-то в голове, на периферии сознания, мутным обрывком сна и кусочком реальности — маячил сейчас сбоку рябью телевизионной, о будущем говорил, ведь ему уже шестнадцать. почти. зима опять все прослушал. — турбо, а че те на днюху дарить-то? отрывается от мыслей и кидает в снег потухшую сигарету — даже про нее забыл. — да хрен его знает, алкашки подгоните и сойдет. я с вами в качалке наверное отпраздную – с семьей не вариант, батя вторую неделю не просыхает. турбо говорит это так обреченно, что аж сердце щемит, хмурится и смотрит куда-то себе под ноги. зима сникает, ему и впрямь очень жаль — на секунду кажется даже, что его на слезы скупые пробирает. или глаза на морозе просто очень слезятся. или зима просто очень эмпатичный. или это просто валера. он смотрит многозначительно и кивает; хочется сказать, что турбо мелкий еще, и ему бы колокольчик попить, но вспоминает, что ему почти шестнадцать. *** празднуют по итогу в маленькой подвальной комнатушке с плесенью под потолком и неработающим теликом, скромно — на столике бутылки с мутновато-светлой жижей, и хуй проссышь, что это на самом деле — настойка, самогонка или водяра паленая, — ясно только, что воняет резко спиртом, да так, что нос пробивает; рядышком огурцы маринованные и маленький — чисто символически — торт с десятью криво поставленными свечками, вместо шестнадцати. валера набирает воздуха полной грудью и задувает все с первого раза, счастливый такой, под общее улюлюканье. и одному вахиту, кажется, не по себе — атмосфера непонятная, теснота давит и распирает. с первой стопки все как-то сразу идет не по плану, а он был самый что ни на есть простой — себя сдерживать; но руки все тянутся не туда, а глаза не туда смотрят. дым сигаретный въелся в обшарпанные стены, вытеснил как-будто весь оставшийся кислород — хотелось на свежий воздух, в вечер январский выйти без шапки прогуляться. но зима не уходит никуда. лишь потому что валера сидит почти вплотную — смеется и опрокидывает стакан за стаканом, с каждым разом промахиваясь мимо рта все больше; капли спиртовые стекают по шее вниз и останавливаются в ложбинке меж ключиц, оставив за собой влажные дорожки. зима даже сквозь пелену всего выпитого замечает, как они на свету блестят, хочет протянуть руку и размазать, почувствовать под пальцами острый кадык и нежную кожу шеи. он ловит необъяснимый ебейший восторг, но тут же себя одергивает. не должно так быть. ему уже достаточно пить. и валере, кажется, тоже — он клюет носом, сглатывает и хватает зиму за тонкие руки, пока тот пытается усадить его нормально на диване. а дно стаканов снова наполняется жижей этой неизвестного происхождения, и зиме хватает того дна, на которое он опустился — кубарем утонул. еще три года назад. вахит собирает распавшуюся комнату в единое целое, всю свою волю и крупицы сознания, наклоняется совсем близко к валериному уху и спрашивает, почему-то очень тихо: — блевать будешь? турбо головой мотает, икает и все таки его тошнит. сдерживает позывы в горле, а по побледневшему лицу видно, что вот-вот как из шланга все окатит; подрывается с дивана, делает шаг и падает обратно грузно. зима, как ответственный (да) взрослый помогает поднятся, чуть ли не тащит на себе сквозь дверной проем к ведру и все таки валера не сдерживается — содержимое его желудка разливается шлепками по полу, подбородку и немного попадает на одежду. зима матерится под нос, но уверяет всех, что все под контролем и он сам вполне справится. — лер, ну как так-то, бля. умывает турбо водой холодной из чайника, и бетонный пол вокруг них в рвоте и мокрый. зима заглядывает валере в лицо мутное, влажное — глаза стеклянные полуприкрыты, волосы ко лбу прилипли смешными завитками и весь он выглядит так помято; вытирает рукавом накинутой кофты рот и, — зима было спрашивает, мол, нормально ли все — дергается вниз к ведру, рвет снова. вахит вздыхает и присаживается рядом, заправляя зачем-то отросшие кудри за уши. — щас как? — не знаю. хочет разразится тирадой, надавать поучительных подзатыльников за то, как валера умудрился нажраться. но руки ему жжет, пальцы горят, болят, когда он касается турбо. когда они оба с затуманенным сознанием и единственное, чего хочется — еще еще е щ е. гладить волосы, размазать наконец эту раздражающую влагу по шее, водить по спине и ребрам, якобы придерживая. валера только еще и еще блевал. ведро это железное уже казалось через край; и у зимы — клокочущее под ребрами — тоже через край. не должно так быть, на самом деле. ситуация даже реакции такой не подразумевает, да и представить себе такую, при которой все это было бы уместно — невозможно. валера на коленях, зима рядом на корточках. чума. зима чумной, точно — лихорадить начало даже, — сгорит за неделю. как он себя довел до этого? порядочный же был — по пацанским понятиям, ровный, и на ровном месте поскользнулся так, покатился. хотя, поздно о морали рассуждать, когда пол из-под ног уходит. поздно стало еще в четырнадцать. и то ли зиму качнуло, то ли пространство вокруг, но поздно стало думать вообще о чем либо. поцелуй горький, с желчью на губах, оседающей на небе. зима чуть ли не вгрызается, жадно, остервенело — за все три года. и все равно, что валера может в рот ему наблевать, все равно на пацанов в комнате, липкую дрянь на полу и неприятный вкус. турбо неумело отвечает, сталкивается зубами и носом, хватает за лицо горячее и тянет ближе, как-будто слиться хочет в единый монолит. обдает зиму жаром своим и вонью блевотно-табачной, вжимается в стену; а зима над ним — целует и целует, никак насытится не может, захлебывается в эйфории, забирается пальцами узловатыми в валерины волосы влажные, оттягивает; языком толкается змеиным, и словно вместе со слюной наполняет ядом. и с каждой секундой валера размякает все больше, растекается в руках чужих тупой слизью. зима выгибается, когда чувствует валерину руку под свитером, скользящую по животу к бокам ладонь. это так ахуенно горячо, что зима на мгновение забывает, что под ним не разгоряченная девка, а блядский валера. на мгновение, а потом стояк чужой ему в ногу упирается, трется возбужденно и отрезвляет словно — зима наконец отлипает. вдохи таят в разнобой, и в каждой клетке под кожей током бьет электрическим стыд. братанов своих, конечно, любить надо, но не так же. но не валеру же. турбо напротив всклокоченный весь — дышит тяжело, на лбу проступила испарина и руки отчего-то дрожат; зенки блестят пьяно, взгляд сконфуженный, почти что испуганный. губы поджимает и смотрит куда угодно, но не на зиму, и ноги стыдливо скрещивает. — ты у меня первый.. не мужик всмысле, а в целом, — говорит тихо, с придыханием. делает акцент на «не мужик», а голос хрипит и звучит так, как-будто валера вот-вот заплачет. первый зиме тошно — от себя, от ситуации, от ебучей бодяги. сраный эффект бабочки — если бы он не пил, ничего не было, если бы он попросил кого-нибудь другого валеру проводить, если бы он вообще не откликался в средней школе на этот писклявый мальчишеский голосок. если бы. он его испортил — непорочного, чистого валеру, оставил на губах малиновых клеймо, шрам зудящий; желчью прыснул на белоснежную простынь. отвратительно. теперь зиму самого тошнить тянет, в горле ком — ежик морской — колючий, вязкий, не сглотнуть никак. валера мог бы сейчас ему ебло разбить, чтоб он кровью харкался, нос сломать — все, что душе его угодно, зима бы молчал и не бил в ответ. на крайний случай убежать, как от прокаженного. но турбо смотрит сквозь куда-то, сжался весь, обхватив предплечья руками и не шевелится даже. зима на колени упасть готов, расцеловывать руки эти и принять все их хлесткие удары, просить прощения в бреду и плакать. плакать о том, чего не вернуть. плакать о собственной ненормальности, которая нечаянно коснулась валеру. милого валеру, с самыми милыми улыбками. пожалуйста, лер, взгляни на меня так, как раньше. — че, именинник, живой хоть? кегля. появляется из ниоткуда буквально, спрашивает легко, с насмешкой, но зиме чудится, что он все знает. и все все знают. даже стены холодные впитали в себя этот момент и молчаливо ненавидят. — ага. (нет)