dejectio

Алый. Казалось, вся комната, каждый её кусочек был залит кроваво алым, и даже чистое пламя свечи, казалось, грешило этим оттенком. Под багровым балдахином на вышитых для первой брачной ночи выделялись из общего громоздкого великолепия две фигуры, словно высеченные из белого нефрита... И на каждой из них виднелись свои погрешности. Та, что нависла над второй, имела цвета воронова крыла волосы да надпись на неведомом языке, что включением вырывалась на тонкой руке. Вторая и вовсе напоминала собой эфиопский опал: желтизна старых синяков, нежный розовый шрамов, яркий алый - жестокое клеймо этого дня. Нет... Градоначальник не мог полюбить кого-то, кроме, пожалуй, своего прекрасного принца, но отказать себе в удовольствии первой брачной ночи... И никто не сможет воспротивиться его воле. Багровое пламя дрогнуло, отразившись в слезах, застывших на ресницах широко распахнутых глаз. Больно. Советнику было больно, очень больно, больно и мерзко, но ни звука не сорвалось с его губ. На губах демона играла теплая, почти влюбленная улыбка. - Вы так хороши... Возможно, я даже не пожалею об этом браке. Только Мэй Няньцин понимает, что его партнёр говорит не о любви. Физически... Да, ему будет хорошо. Более того, опыт советника позволит уберечь Призрачный город от многих катастроф. Как можно пожалеть о таком. И все же, советник слышит лёгкую дрожь в словах, и каждый звук вдруг обнажается клинком. Демон утешает себя. Старается поверить хоть на миг что этот брак лучше его голубой мечты о теплых руках того, кто стал смыслом жизни, небом, солнцем и луной... Сном и воспоминанием. - Их Высочества будут нам благодарны. И демон хмурится, чувствуя в словах чужих резонанс собственной тоски. Он не мог бы сказать, что советник так и остался для его всего лишь пешкой... Тихий, задумчивый, внимательный и молчаливо сострадательный к каждому, этот человек сумел занять свое место в сердце демона. Недостаточное для того, чтобы положить к ногам его горы, но значительно превышающее лимит, до которого равнодушие Градоначальника является не маской. Кроме того, советник Сяньлэ был красив. Хуа Чен ещё в детстве заметил, что красивым людям все даётся легче: красивых легче любить, красивых легче жалеть. Сначала будущий демон завидовал, злился, но теперь, оказавшись на вершине пищевой цепи, он не мог не оценить в полной мере ту разницу, какую составляет воспитание отношения в себе к красивому и некрасивому человеку, и, оценив, теперь в полной мере пользовался всеми удобствами существ красивых. Только... Это имеет и обратную сторону. Красивого человека сложнее ударить, красивого человека нельзя просто взять и подмять под себя, не чувствуя кислотного ожога сердцем. И вот теперь, замерев над своим новым спутником, демон пресыщался этим ожогом. Ожогом и колкой ревностью: все же, этот человек всегда будет жить прошлым, лелея сон о своем ещё не запятнанном принце. Первая капля алого воска грузно скатилась, марая пол. Со стороны кровати слышны тихие стоны и тяжёлое дыхание, но ни на одном лице в этот миг нельзя найти и тени наслаждения, даже наигранного, ни тени сладостного томления и пылающей любви. Тени, что рождаются по воле свечи на балдахине, такие размытые и странные, в этот мир, казалось, живут своей жизнью, смотрят тяжёлыми, печальными глазами на то, что происходит в постели. Эти тени лишь на время остались не у дел, и иной исход истории невозможен. Скоро, совсем скоро свеча будет потушена, и с первым вдохом во тьме вернутся они в свой законный дом, в мысли тех, кто живёт одними лишь тенями. Можно ли назвать любовью такое самопожертвование? Перед глазами обоих актеров этой приватной сцены вдруг мелькают до боли знакомые лица, и одним стоном в ночном воздухе растворяются два слога: "Дянься". И во взоре теней зарождается возмущение. Кто смеет рушить столь хорошо спланированный путь? Какое право может отобрать у человека его единственного? Станет ли покой синонимом счастья? И вновь нет ответа, и вновь все тревоги, терзания и мечты сливаются в алый сургуч вязкой от вынужденной похоти ночи. Пламя свечи в последний раз дрогнуло, словно отдав честь кому-то, и комната погрузилась во мрак. Тихое дыхание, шелест тревожимого лёгким ночным ветерком балдахина... Жар отступал, и с ним постепенно отступало то жгучее ощущение безнадёжности, что ещё несколько мгновений назад казалось апофеозом судеб двух совершенно разных людей, которых судьба свела в этот день и в этот час в этой комнате. Где-то вдали застрекотала цикада, где-то на другом конце города в последний раз прокричал какой-то несчастный. На востоке занимался рассвет. Первым заговорил демон. - Вы ведь любите его... Я знаю. Но позвольте мне хотя бы постараться полюбить Вас. Ответа не последовало, и лишь замаранная простынь знала, что в тот момент две по-разному белых руки сплелись воедино.