Проклятие на удачу

      Тонкая фигурка склоняется над мраморным надгробием давно иссохшей зажиточной старой твари, скрывает бледное избитое лицо за плотной ширмой из распущенных рыжих волос. Издали может показаться, что молодая и красивая не смогла сдержать своих эмоций, вот и сидит теперь на бабкиной могиле, плачет, прощается со своим любимым человеком, который даже после смерти ласково смотрит на любимую внученьку с немного потертой временем фотографии на памятнике. Улыбается ещё так лукаво, будто подбадривающее, подбивая какую-нибудь мелкую незначительную гадость сделать. Часом ранее проходящая мимо по единственной протоптанной дорожке на восьмом ряду могилок старушка, что в начале тоже головой качала и с сочувствием смотрела на практически сжавшуюся в комочек девочку, по прошествии буквально полуминуты страшно побледнела и рванула что есть силы к выходу с кладбища, бросив куда-то в сторону пакет с гостинцами для мертвецов.       И так было с каждым, до кого доходила суть всех сказанных юной чернокнижницей слов.       От девичьих речей кровь застывала в жилах, ужас мурашками пробегал по напряжённому позвоночнику, голова начинала раскалываться от охватившей её мигрени.       «Выходи на свет белый, договариваться с тобой будем. Не обижу, накормлю тебя, напою. Выходи».       Хруст снега до сосредоточенной на своём нелёгком деле девушки доносится, словно через толщу воды. Регина ускоряется, пытаясь успеть завершить начатый ритуал, пока никто сильно любопытный, как та бабка, что сейчас валяется со свернутой шеей где-то в канаве возле выхода, не заметил колдующую ведьму и не сжёг её прямо на месте. Чернова чувствует, как язык чуть ли не в узел завязывается — так быстро читать свои начитки ей ещё не приходилось. Но цель оправдывает любые затраты или неудобства — старому ублюдку, зовущемуся её биологическим папашей, лёгкие избиения с кащеевой стороны стали слишком слабым наказанием после всего того, что он этим утром наворотить успел. Раз уж он через пару минут оклемавшись за новой бутылкой до тети Лили пошёл, чтобы в окровавленную пасть водку заливать да без конца причитать, что ему такая шалава неблагодарная в дочери досталась.       Давно уже пора было избавить и самого Амина от его жалких низменных страданий и перестать мучиться самой.       Свои, не самые чистые, намерения от Славы она не скрывала и скрывать не собиралась — чего толку-то? Они ж вместе уже и огонь прошли, и в воде заплыв устраивали, и даже трупы в собственноручно выкопанные могилы складировали, вряд ли универсамовский авторитет удивился бы желанию девушки наконец-то добить своего незадачливого родственника, пройдясь по нему парой самых неприятных начиток, которых между прочим даже Рустина не удостоилась. Даже наоборот, участие в убиении её отца он принял с большой радостью, а вот когда чернокнижница ему предложила и Семеныча на пару с Амином на тот свет отправить, то тут же скривился и прошипел, что на эту тварь даже ради «благого» дела бензин жечь не станет.       Отказался Кащенко и даже не подумал толком.       Нечисть, словно насмехаясь, подбросила в девичью голову свеженькую картинку, давая понять, чего мужчина так на своего папашу взъелся, если предпочитает притворяться, будто в принципе его не знает. Рано поседевшая Нина Кирилловна опять своего муженька, чтоб ему сквозь землю провалиться, просит сына на порог пустить, хотя-бы на минуточку, чтобы стены, забывшие маленькую копию хозяйна, вспомнили о славкином существовании, пропитались его запахом и хоть немного успокаивали материнской сердце. Чувствовала мать нависшую над любимым и единственным чадом угрозу, которую Кащей собственно сам над собой и повесил, уберечь хотела, да только опять оплеуху получила, от которой морщинистая щека огнём гореть начала.       Неосознанно потерев собственную кожу, на которой тоже всю ночь синяки расцветали, девушка не сдерживает гнев внутри себя, выпускает, и в нужное себе русло направляет, сразу двоих мужчин к краю погребальной ямы подталкивая, потому что оба заслужили. Она ведь чисто приличия ради Славку спрашивала, считай, чтобы просто оповестить, что скоро безотцовщиной станет, а мать его вдовой. Его желания большой роли не играют — она в такой несправедливости все свои двадцать с копеечкой лет жила, а теперь, когда появилось достаточно силы и практически благословение сниже, можно было и отомстить.       Она всегда делает только так, как ей нужно.       Да почему бы и нет? Можно ведь не только на собственных обидчиков свой гнев выплескивать, желать им всего самого наихудшего, и за ручку насильно в лапы бесовщина кидать, наслаждаясь каждым срывающимся с чужих губ криком. Можно ведь и на других поработать. Желающих устранить неугодных вагон и маленькая тележка, если б кто узнал, что маленькая рыжая девчонка, трущаяся рядом с универсамовским авторитетом может не только порчи на понос наводить, но и похороны по своему желанию устраивать, отбоя бы от клиентов — либо от возрожденных инквизиторов, тут уж как повезёт — не было. Человек ведь любые деньги выложить готов, лишь бы его прихоти исполнялись, а Регина без зазрения отсутствующей, давно мёртвой, совести их примет и Зюпику полноценное трехразовое питание, как в лучших европейских отелях, обеспечит.       «Отпускаю тебя. Чтобы полакомился отпускаю. Чтобы слова мои, как свои, исполнил, отпускаю».       — Регинка. Вот так встреча, — Чернова переводит мутный взгляд на две фигуры: одна высокая, а другая гораздо ниже и щуплее. Вова смотрит прямо ей в глаза и улыбается так ярко-ярко, что хочется зубами заскрипеть. — Ты чего, плачешь что ли?       — Нет, — недовольная, что ей не дали убедиться, что бесовщина до неудачливых хуевых отцов добралась, девушка спешно поднимается с колен, стряхивает комья грязного снега с капрона и поправляет чуть перекрутившуюся юбку. Маратик, заинтересовавшийся изменившимся нотками в голосе старшего брата, выглядывает из-за его плеча и удивлённо пучит глаза, когда на месте очевидного вовиного объекта симпатии видит девушку старшего, да ещё и без него самого.       И как только такой, как Кащей, спокойно свою бабу отпустил за пределы подконтрольной Универсамом территории?       — Ну, ты чего, знакомая бабулька, что ли? — то ли не понимающий намёков, то ли просто несколько туповатый Вова приближается к Регине, прикасается к женскому плечу и сжимает, большим пальцем случайно задевая кожу на шее. Она прикрывает глаза, силясь утихомирить разбушевавшихся внутри демонов, хотя на самом деле была бы более чем рада, если бы длинные зверинные когти разорвали чужую брюшину, выпустили кишки наружу, и избавили Чернову от удовольствия лицезреть рожу Суворова-старшего.       Она нехотя утыкается носом в широкое мужское плечо, когда сильные руки притягивают её дохленькое тщедушное тельце к себе — вечно этот блядский Вова лезет со своими никому ненужными объятиями. Даже к тем, к кому по их дебильный пацанский понятиям лезть ну никак нельзя, если конечно хочешь ещё один день рождения отпраздновать.       — Вов, отпусти, пожалуйста, — Адидас, наслаждающийся ощущением тепла тонкого тельца под руками, удивлённо выгибает брови, когда слышит приказные нотки в голосе ощетившейся чернокнижницы       Ему-то, дураку, неведомо, что их вчерашняя встреча у её подъезда кончилась для Регины не то чтобы хорошо — вон, все ебало в синяках и дышать раз через раз приходится, ворот свитера оттягивая, чтобы не так сильно горловина на шею давила. И это тогда они просто поговорили, без всяких намёков, а тут, полноценный физический контакт, за который Кащей, если узнает, её точно убьёт и как не посмотреть, будет прав. Даже предъявить ему будет нечего. А то, что братик его пасть свою на улице откроет, решит с пацанами свежей сплетней поделиться, и к бабке не ходи.       Тогда их вместе с Вовой в братской могиле и похоронят, где-нибудь тут, рядом, возле Чеснока.       Пацаненок поднимает голову и встречается взглядом с чернокнижницей: на дне девичьих глаз плещется открытая угроза, причем горазде более устрашающая, нежели просто возможность нажаловаться своему мужику. Ей остаётся лишь надеяться, что взгляд серых грозовых глаз был достаточно говорящим, чтобы мальчишка держал язык за зубами и вообще попробовал забыть этот неудобный инцидент.       Регина передергивает плечами, пытаясь сбросить с себя липкое ощущение чужих, не кащеевых, пальцев. Подхватывает валяющуюся на талом грязном снегу сумку, закидывает ту через плечо и, поправив края дермантинового плаща, покидает территорию кладбища, так ни разу и не обернувшись, хотя знает, с какой надеждой смотрит ей вслед Суворов-старший. Слишком быстро, слишком спонтанно старый знакомый ворвался в её жизнь — причём что тогда, что сейчас. Наследил в ней, оставил резкий запах вонючего парфюма, и бросил один на один разбираться с проблемами: сначала в виде рухнувшего доверия к людям, а теперь со славиной ревностью и тупыми пацанскими понятиями. Ясно же вчера сказала, что парню своему пожалуется, если преследовать будет, так нет, все равно, черт его побери, прилипает, как банный лист к жопе. Будь она ещё девчонкой, хотя-бы лет семнадцати, может быть что-то да с Вовой у них и получилось — дружеские отношения бы вернули, начали опять раскрываться друг перед другом, совсем как в детстве, а там, глядишь, да попривыкли. А сейчас-то что?       Он другой человек. Мотальщик с района, мальчик из прилежной семьи, солдат, что вернулся с тяжёлой страшной войны, хотя так мозгов и не накопил.       Она, чернокнижница с отцом бухариком, который родную дочь готов за тридцать рублей любому в пользование продать, убийца, и вообще человек с очень сомнительной моралью.       А ещё у неё теперь есть Слава.       Такой многогранный, непонятный, но такой привычный внимательный Слава, от поцелуев которого можно неделями в себя приходит и синяки лидкиной тоналкой замазывать.       Не по пути им с Адидасом, ой не по пути. А он, дурак, этого не понимает — наверняка ведь обратил внимание на кащеев драндулет у подъезда, так чего к ней лезет? Зачем и ей, и себе проблемы создаёт?       Слишком много утекло воды — то, что было девять лет назад, там и остаётся и вспоминать об этом не то чтобы больно, неприятно. Просто надобности в этом Регина не видит. Для чего? Все равно ничего уже не вернуть. Та маленькая девочка, что пряталась от злых, ничего не понимающих родителей в кустах шиповника, давно умерла и Чернова похоронила её на самом дальнем участке своего личного кладбища, которое торжественно открыла едва четырнадцать стукнуло, когда мать в могилу свела. Озлобилась она, и на людей, и на весь мир в целом, только и знает теперь, как души нечисти скармливать и наслаждаться текущей по венам силой.       Вова её не поймет — Вова живет в выдуманном мире справедливости, где справедливости-то, как от горшка два вершка.       Она чувствует, как парень прожигает в её спине огромную дырень, размером, наверное, с полноценный такой кулак. Но даже сейчас хрена с два она обернётся.       — Маратик, скажи-ка, она с кем-то из наших ходит? — Адидас скользит взглядом по удаляющейся фигуре. Раз за разом останавливаясь на худых ногах, выглядывающих из-под развевающихся пол плаща и невольно облизывает пересохшие губы.       Ох и красивой чёртовкой выросла старая подруга.       — Из наших, — Вова чиркает спичкой о коробок, подкуривая зажатую между зубов сигарету, кивает каким-то своим, только ему известным, мыслям, не замечая, что брат порядком замерз, стоя на продуваемом всеми ветрами открытом пространстве. — С Кащеем.       Фильтр останавливается в миллиметре от потрескавшихся губ. Ему не послышалось?       …«Сказала же не ждать», и как она может злиться на этого кудрявого остолопа? Вон, давно мог по своим пацанячьим, — хотя и возраст у мужчины был уже далеко не пацанским — делам ускакать и поминай как звали, этого прынца на красном нелепом ижике, припаркованном к обочине у кладбищенских ворот. А он нет, верно и преданно ждёт её, скрючившись на обшарпанном сиденье в салоне своего драндулета. Закутался в куртку и шапку на глаза натянул, чтобы солнце не слепило, и тихонько сопит в боковое стекло, оставляя после мутные пятна.       Сам себя же наказать успел, причём даже того не зная, когда решил за рыжей конопатой девчонкой приударить, не испугавшись ни честно спизженных сердец в клетчатых сумках, ни блуждающего за спиной демона, который по одному повиновению пальчика в плоть вонзает свои острые клыки и рвёт на части. С нескрываемым злорадством, она несколько раз резко бьёт обмороженными костяшками по стеклу и удовлетворённо смотрит на подскочившего на своём месте заспанного, — похоже больше на сурка, чем на человека — мужчину, что сейчас непонимающе смотрел на жёсткую девушку и тёр опухшие красные глаза.       Неужто не выспался? Или это Амин из него все соки выжать успел?       Но Кащей быстро берет себя в руки и уже через секунду приобретает привычный глазу вид: хмурит брови, из-за чего на лбу пролегает глубокая морщинка, недовольно дёргает носом на ребяческое поведение конопатой. Она буквально слышит, как тот цокает языком и ни капли не удивлённая смотрит, как он тянется за початой пачкой этой противной «Явы», которая на одном из поворотов успела улететь в другой конец салона, прямо под ноги чернокнижницы. Правда, когда девушка уже собиралась наклониться и поднять вещицу, на неё рявкнули и строго настрого запретили отстегивать ремень безопасности — Кащей был тем ещё лихачем. Несчастный, наладом дышащий «ижик» летал на обледенелых дорогах, с трудом вписывался в резкие повороты. У Регины аж уши закладывало от скребущих по асфальту шин и тарахтящего карбюратора, отчего она время от времени визжала, как ненормальная. Божилась и клялась, что никогда больше с этим сумасшедшим в одну машину не сядет, пока он занимает водительское место, а Кащей только и делал, что довольно скалился, да газу прибавлял.       Правда потом они благополучно улетели в кювет — старенькая машинка не смогла выдержать на себе весь объем мужского желания покрасоваться перед своей бабой, но это уже другая история.       Кащенко вообще должен быть очень благодарен всевозможным сущностям, что Чернова достаточно сильно испугалась и тихо-молча сидела, не отсвечивала, переодически выполняя все указания, пока он увяз в снегу по самые колени и в одиночку вытаскивал свою любимую собственность из плена заваленной обочины, а потом ещё полчаса возился под капотом, потому что обиженный на такую халатность «иж» совершенно отказывался подчиняться своему хозяину и заводиться.       — Ты на танцы так пойдешь? — Регина оглядывает свой внешний вид и неопределенно пожимает плечами. Выглядела она сносно. Конечно, не так, как те девушки, что гордо носят звание «девушки авторитета». Они обычно в коротких юбках, да фиолетовых колготках щеголяют. Но увы и ах, не заработала пока чернокнижница на предметы женской роскоши и придётся ему довольствоваться тем, что есть.       — Плохо, да?       — Конопатая, ты хоть мешок из-под картошки нацепи — все равно ахуенно будет. Но для меня лучше вообще без мешка, — Кащей даёт по газам и злобно скалится, замечая двух Адидасов, застывших прямо позади них, на остановке.       — Ну, вот и пойду. Без мешка, — Зюпик противно хихикает, уже представляя эту шикарную картину.       Голую подопечную, десятки ошеломленных вожделеющих взглядов на её фигуре и злющего, как тысяча чертей кудрявого.       — Ага, обязательно пойдешь, пару метров и до кровати, — он ещё зачем-то кивает своим же словам, да с нужного маршрута съезжает, поворачивая налево в сторону частных домов, которые находились в откровенных трущобах. И зачем ему потребовалось на окраину Казани? Там же одни черти живут, что по ошибке людьми называются. Там она по первой Зюпика и кормила, потому что с обычными людьми ссалась дело иметь.       А там никого искать не будут.       Ну спился и спился.       Ну сторчался и сторчался.       Так кто-ж ему доктор, если сам свою жизнь загубил?       Машина замедляет ход примерно через десять минут. В миг посерьезневший мужчина даёт ясную команду — сидеть и не высовываться, ни при каких обстоятельствах. Настороженная, она послушно кивает, а сама голову вперёд тянет, чтобы все рассмотреть, и нервно бесовщину подтягивает, чтобы за просто так казённые харчи не жрала, а своего любименького кудрявого авторитета защищала, как она это обычно делает — хоть перед народом, хоть перед самой девушкой.       Тяжело вздыхая, она наблюдает за Славой, что успел подойти к группе из нескольких молодых, не очень опрятно одетых парней и о чем-то с ними разговаривать начал. Ну и какие у них там могут быть вообще разговоры? Да на их фоне, не успевший отойти от своего вчерашнего рандеву Кащенко выглядел просто блистательно, словно только сошёл с обложек заграничных журнальчиков моды, которые Рустина вместо тетрадей и учебников в университет таскала. Судя по недовольным рожам неизвестных ей молодых людей и напрягшейся спине её кавалера, — как непривычно и, все-таки, противно звучит это слово — разговор явно не клеился, а когда в ход пошли театральные всплескивания руками, тон, очевидно, повысился и теперь напряженными выглядели все. Демоны глыбой вырастают за кащеевой спиной, становясь этакой своеобразной защитой от всего и сразу. Они рычат, скалятся и слюной на снег капают. Ждут, когда чернокнижница шепнет тихое «фас» или прольётся первая кровь.       И дожидаются.       Девушка подскакивает, когда в мужское лицо летит кулак.       «Открывай! Открывай! Против воли, да против разума», — бесовщина опасно закружилась, образовала вокруг мужчины что-то на подобии купола и начала сносить сосульки с крыш близлежащих домов прямо на головы начинающих самоубийц, что посмел тронуть то, что принадлежит их подопечной. Тронуть то, к чему они сами испытывают неподдельный интерес.       Мужчина сплевывает сгусток из крови на снег, рассеянно мотает головой, но никак не реагирует. Просто, как ни в чем не бывало, принимает обманчиво-расслабленную позу и продолжает разговоры разговаривать. Вытаскивает из глубины кармана свёрток, похожий на тот, что она у него парой неделек назад обнаружила в бардачке и кидает в руки парня, стоявшего аккурат напротив него, но тот то-ли криворуким оказался, то-ли просто растерялся, роняет целлофан на землю. Исконный татарин, находящийся чуть левее и являющийся тем самым человеком, что до этого безрассудно распускал руки, унизительно падает на колени перед универсамовским авторитетом, и как самая настоящая псина шарится по снегу в поисках заветной вещицы.       Слава ничего на это не говорит, даже не смотрит с превосходством сверху вниз. Просто разворачивается и широким шагом преодолевает приличное расстояние до машины. С шумным грохотом захлопывает дверь автомобиля, не позволяя больше положенного запустить все ещё морозного мартовского воздуха в прогретый салон, чтобы конопатую не заморозить, и тут же её блокирует — так, на всякий пожарный. Заводит «иж», на прощание несколько раз бибикнув, уезжает, остановившись только после трех поворотов за углом.       — Даже знать не хочу, кто это был, — тонкие пальцы щупают переносицу, проверяя на наличие целостности. И все-таки, как хорошо, что она училась на врача. Пусть и выбрав будущую квалификацию патологоанатома.       — И так бы не сказал, — Кащей шмыгает разбитым носом и уворачивается от прикосновений — запачкается еще.       — Я думала, у вас презирают за употребление, — Регина раздраженно отрывает кусок ваты и снова тянется к сопротивляющемуся идиоту. Впихивает в ноздрю наспех скрученную трубочку и прижимает еще один смоченный перекисью комочек к свежей ссадине.       — Естественно. Ты чё думаешь Адидас на меня, как на пидораса смотрит. Услышал, блять, звон, а где, он искать не стал. Смотрит на меня, как на говна кусок, — очень даже в стиле Вовы. Хотя ведь Суворов к истине то близок. И как Слава не спалился ни перед кем за всё это время? Везунчик ебаный.       — А эти что хотели? — мурашки пробегают вдоль позвоночника, когда сухие губы прижимаются к запястью.       Кащей оставляет её без ответа, даже в своей привычной манере не склоняет голову в сторону и не пожимает невинно плечами. Просто застывает каменной статуей и хоть убей его. Регина тяжело вздыхает — в принципе, никаких ответов ей и не надо. Не глупая же она, сама все прекрасно догнала, что универсамовский не только себя, прикола ради, этой хренью травит. За более чем приличную сумму денег и других на иглу подсаживает, якобы облегчая страдания людей. С одной стороны пиздец как лицемерно — мужчина ведь не дурак, знает, что хоть весь черняшкой или ещё какой дрянью обколись, все равно легче или даже спокойнее не станет, только, разве что, на пару часов. А потом будет еще хуже. Ломки, приходы галлюцинаций, проблемы с обществом, отсутствие денег, и как итог, либо передоз, либо наоборот, копыта протянет, если долго новую дозу получать не будет.       Такой букет проблем и все чего ради?       Просто расслабиться?       Видимо, она, все же, чего-то не понимает в этой жизни.       Зато теперь становилось предельно ясно, откуда у такого человека, как Кащей, постоянно водятся деньги, если не учитывать сбор со всех возрастов. Выглядел он, конечно, как запойный алкоголик с любого завода, а одет был вполне себе хорошо, даже более чем — шмотки-то у него были дорогие. Недешевое кожаное пальтишко — не с заменителем каким, Регина специально одежку изучила, совершенно непотрепанный временем «Студебеккер», в таких разве что генералу ментовскому ходить, или шишке какой министерской и уж точно не старшему с района — дорогущая кроличья шапка, за которой тот совсем не следит и превратил хрен знает во что, — даже их половая тряпка в коммуналке и то, приличнее выглядит — какое-никакое, а личное средство передвижения, и наверняка хата какая-нибудь. Это всё в его-то неполные двадцать шесть.       Да чтоб ей так жить в свои двадцать шесть!       И подгоны эти бесконечные теперь тоже легко объяснить можно. Вот где обычный человек, пусть даже тот и мотальщик-уголовник, которого не только собственный район, но и большинстве по соседству, если не боятся, то уважают, найдёт качественные настоящие ГДРовские капроновые колготки, а потом подсунет абсолютно незнакомой бабе, с которой один-то раз всего виделся и дай бог, если имя хотя-бы знал? А платок несчастный, который за сегодня столько увидеть успел, сколько никогда бы не увидел у любого другого нормального человека? Тёплый ведь, из овчины — уж кому-кому, а Лиде в знаниях моды можно доверять — за такие бабы ползарплаты отвалить готовы, да только дефицит раскупают очень быстро. Дермантиновая куртка, опять же.       Конопатая до сих пор в нем щеголяет и как-то сростись с вещицей успела, нежно и трепетно охраняя от чужих завистливых взоров и загребущих ручек юродивого папаши, а мужчина откуда-то успел второе, практически точно такое-же, — только цветом больше в изумрудный, пока на ней перелимался красивый перламутровый сапфир — надыбать и даже не думал девушке предъявлять за то, что она ему его имущество не возвращает. Да чернокнижница готова свою и так проданную душонку поставить, что что отнюдь не своими фокусами, которыми на рынке народу головы пудрит, на жизнь зарабатывает.       Барыга.       Самый настоящий обыкновенный барыга.       Таких раньше пачками на асфальте в кровавое месиво превращали — хорошие были времена. Зепюр тогда, помнится, до отвала нажраться мог и неделями ходить, да пузо свое свисающее гладить, довольно красными глазами сверкая.       И этот факт пугал Чернову больше всего — узнай улица, кто их же пацанам наркоту толкает, уроют ведь. И не посмотрят, что собственный старший запрещённый товар туда-сюда возит и некоторую часть от получки суёт в сейф, чтобы каждый месяц раздавать нуждающимся в финансовой помощи пацанам. Запинают и не посмотрят, не до того им будет — авторитет свой придётся с самых низов поднимать, потому что кащеева выходка Универсам на самое дно опустит. Никакое уважение уже его не спасёт, только глубже закопает.       Слава не дурак, все прекрасно понимал — и то что отошьют с легкой адидасовой подачи, и то что загасят, и то что в спину плеваться начнут, колеса «ижа» обсыкать будут. Но что он мог предпринять? Вот именно, что ровным счётом «ничего». Слышал он, как шепотки в качалке набирают тон — неприятно удивлённы пацаны, что старший больно зачастил в спортивный зал, вечно недовольный ходит и срывается на каждого кому не повезло под горячую руку угодить. А ему только и оставалось, что выпускать свою ярость на несчастных каменных грушах или на ринге с Демидом в паре выпускать.       В последний раз мужчина до того разукрасил лицо бедного мужика, что пришлось в больничку везти.       Когда настало время откидываться с зоны и Кащей, только вернувшийся с Алматы первым же поездом в Казань, с порога охватил пиздюлей от папаши, да таких, что медсестричкам пришлось несколько недель его в больничке выхаживать. Он давно знал, что дорога домой ему закрыта, особенно после вот такого вот выкрутаса с пришитым за воровство сроком, поэтому особо-то и не удивился, а сразу после выписки пошёл перебиваться мелкими шарашками: то утром на рынке палеты с овощами разгрузит, а вечером засядет наперстки крутить, то рискнет на завод сунуться, но зарплаты «принеси-подай, иди нахуй, не мешай» хватало только на ежемесячный платеж в общак.       Первые несколько дней было довольно неплохо — он ожидал, что все будет гораздо хуже. Но оказалось, что правильно думал. Через неделю желудок начало крутить от голода, пальцы на ногах сводить от холода в мелкой беспонтовой общажной комнате, которую ещё его бабке, покойнице, после войны выдали, когда она одна с его мамкой на руках осталась, потому что муж ещё в самом начале войны, в сорок втором, погиб. Наигравшись в добропорядочного гражданина, Слава плюнул на все и наведался в свой бывший кабинет химии, в котором так любезно-приглашающе была открыта старой ублюдочной химичкой форточка и недолго думая вынес все, что только попалось под руку.       Зря что ли он молча сносил все самые нелестные комментарии в адрес себя и своих умственных способностях, — её любимым словом было «твердолобый» — когда пора экзаменов все приближалась и приближалась, а подготовка к вступительным экзаменам в педагогический шла полным ходом, пусть и не всегда была удачной?       Давно пора было старой суке отомстить. Она ещё должна была ему спасибо сказать, что он её просто обчистил, а не камень на голову уронил.       Достать необходимую аппаратуру было даже не половиной забот, достать нужные препараты — дорого, маячит очередной срок, нихуя не по пацански.       Скрепя зубами и сердцем, пришлось крепко сжать челюсти и затолкать все свои понятия себе же в задницу, причём максимально глубоко, чтобы не высовывались — жить хотелось. Причём не абы как, а нормально, как раньше, когда с родителями жил. И чтобы одежда была приличная, — ему уже хватило сомнительного удовольствия от взглядов бабок-соседок, которые наверняка принимали его за бомжа, которого сердобольная Нина Кирилловна пустила пожить в материну комнату — и чтобы на столе всегда можно было увидеть колбасу с яйцами, а не только дешёвую ячневую кашу, без соли и сахара, и то, отнюдь не каждый день. Когда первая партия собственноручно приготовленной наркоты перекочевала из его скромной комнатушки в загребущие ручки увеличевшегося количества казанский торчков, то появились деньги.       Настоящие деньги, которые можно было подержать в руках и не смириться с тем, что те пропадут после первого же похода на рынок.       Этот факт приятно грел и карман, и душу.       — Че, конопатая, в кафешку погоним? — купюры опускаются в повидавший лучшие годы кошелек.       Автор он, в конце концов, или хуй с горы — негоже ему, как сопливому подростку одними вениками вонючими обходиться, тем более, что у соседних старших уже вопросы назревали, отчего он на общие посиделки один ходит, а к общаковским бабам не прикасается.       Да он и рад был бы оказаться в умелых ласковых ручках, чтоб расслабиться наконец-то и забыть обо всем хотя бы на полчаса, да только глядя на этих размалеванных матрешек, которых давным давно на общак кинули, которые только и знали, что бесстыдно короткие юбки на худые бедра натягивать — признаться честно, они больше на пояса похожи были, которые едва края трусов прикрывали, — и до отвратительного ярко краситься блестящими тенями, только блевать и хотелось. Комок тошноты мигом подкатывал к горлу, стоило только представить хотя-бы одну такую девицу, сидящую перед ним на коленях, похотливо облизывающую губы.       Не так давно, один раз, он все же решился попробовать перебороть себя и перестать выглядеть, как вечно смущающийся девственник — он же мужик, все-таки. У него столько этих баб было, что всех универсамовских возрастов не хватит, чтобы по пальцам пересчитать. Залпом влил в себя бутылку «беленькой», не закусывая, сходил покурил, выжрал ещё пол бутылки и позволил Ульянке — общаковской девчонке с Хади Такташа, которую Ташкент ему в качестве примерения подогнал, после инцидента с Чесноком — девчонке с выженными нескончаемой химией и осветляющими смесями волосами, усесться к себе на колени и начать слюнявить шею, представляя на её месте совсем другую девушку.       Пока старшие с других районов ободряюще свистели и потихоньку выходили из помещения, чтобы оставить их наедине, Кащей понял, что зря он все затеял. Мерзко, неприятно, мокро. В моменте всего этого стало слишком много. Слишком развязанная, шепчащая ему разного рода похабщину на ушко, слишком умелая и наверняка неоднократно выебанная суперами, да по кругу пущенная, слишком «общая».       Ему, как оказалось, другая девка нужна была.       Рыжая такая, вредная и конопатая, которой хотелось язык под самый корень оторвать и этими треклятыми ГДРовскими колготками закидывать.       Он тогда, помнит, зарычал от бессилия даже перед собственным разумом и скинул Ульяну с себя так резко и быстро, что та пролетела несколько метров до середины комнаты и больно приземлились на спину, ободрав о дощетчатый пол все локти, а после непонимающе злобно уставилась на него своими противными водянистыми глазами, в которых столько тупости было, что ему самому захотелось о стену головой побиться. Самая умелая и опытная среди хадитакташевских девчонок, она оказалась не той, кто может помочь снять напряжение и при этом не испытывать отвращения к процессу. Ташкент тогда забеспокоился, что никаких звуков из комнаты не слышит, а когда заглянул и осознал развернувшуюся перед ним картину, заржал, как не в себя. Ещё и наглости ему хватило предложить в следующий раз привести Машку — та как раз в рыжий недавно перекрасилась, чем радовала глаз всем его возрастам.       — Что ты лупишь на меня, как будто я тебе не пожрать предложил, а сразу в койку, — слова сорвались раньше, чем он успел подумать. Прикусил себе язык, всё ощущая шлейф вины за недавнее не самое лучшее выступление на чердаке. Ведьма, блять. Реально, ведьма — хоть иди и в церкви причащайся, чтобы от нее избавиться, голову баломутит похлеще дури.       — Романтичный ты, что пиздец, — она ухмыляется, наблюдая, как Кащей выруливает в сторону ДК. Сначала танцы: пусть Чернова отплясывает, пока он с соседями последние новости обсудит, а потом можно и самому отдохнуть с ней на пару. Конопатая уже, вроде как, и не против всяких разных «отдыхалок», а то он себя снова подростком в пубертате ощущает. Регина только головой качает и отворачиваясь, прячет улыбку — даже мысли читать не нужно, все на опухшей роже написано.       …— Здорово. Здорово. Здарова, — Марат проходит по всему кругу, важно пожимая руку товарищам и возвращается к совсем юной девушке, которая заинтересовано обводит собравшихся своими огромными голубыми глазами. Пижонство скорлупы вызывает несколько смешливых переглядок у старших — пусть молодежь развлекается, когда им еще доведется?       Вова, намеренно нацепивший на себя свою дембельную форму и полученные за два года, проведённые в Афгане, медали, скользит взглядом по собравшимся пацанам и девчонкам, особенно остро приглядываясь к собственной территории и в те места, где расположились непришитые чушпаны и ни под кем не ходящие девчонки, которые в ДК на дискотеку пришли чтобы просто потанцевать, раз уже школьные дискотеки не удаются. Глаз уже начинает мылиться от обилия красок и лиц, но он продолжал упорно искать одну единственную рыжую макушку. Днем он искренне верил, что ему просто послышалось, показалось, что он сделал не правильные выводы, потому что не может Регинка, — его Регинка — ходить с Кащеем, улыбаться ему так, как она умеет и целовать своими мягкими нежными губами. Что Регинка послушно подставляет тело под грубые мужские пальцы, стонет от прикосновений.       Вова никогда не был набожным человеком, да и вообще никогда в Бога не верил, но сегодня он молился.       Правда молился, чтобы он все не так понял и Регина свободна.       Но Маратик, милый младший брательник, который всегда с огромной лыбой от уха до уха и со звездами в глазах смотрел на него, хвастался тем, что у него вот такой крутой старший брат, любезно выложил все последние известия из жизни универсамовского старшего, в том числе и про его изменившийся статус в обществе, и про конфликт с Хади Такташем из-за рыжей, и даже про ту ситуацию на рынке. Верить этому или нет, Адидас решил разобраться сам, тем более что чрезмерная эмоциональность младшего ввергла парня в глубокие сомнения. Он же мелкий, да ещё и пацан — наверняка выслужиться захочет, сто пудов приукрасил оригинальную историю.       Может быть Кащенко её заставляет с собой ходить?       И вот именно поэтому, облаченная в мундир фигура пыталась высмотреть рыжую, ну или на худой конец, кудрявую, макушку своего бывшего друга.       — Салам, — Кащей все-таки появляется в кругу своих. Один. Тоже рыскает глазами по танцполу, ищет очередную бабу на вечер, как пить дать. — Что рожа такая кислая?       — Ты ж не ходишь сюда. Что пришёл?       — Не, Адидас, тебе точно в армейке последние мозги отбили, — бывший друг усмехается и поправляет рукава великоватой рубашки. — Никогда не поздно начать. Тем более смотри баб сколько. Любую выбирай.       Нет, все-таки, он пропишет Марату в фанеру. Причём хорошо так, чтоб перед девчонкой его стыдно было появляться с огромным фонарём под глазом. Он и до этого момента был глубоко убеждён, что Маратка с что-то да напутал, что-то да приукрасил, а теперь полностью убедился, что ему нагло напиздели, причём не просто какая-то скорлупа, которая пришилась уже после его отъезда, а брат. Слава, на его памяти и судя по слухам годоваловой и двухмесячной давности, не пропускал мимо себя ни одной маломальски короткой, — и не короткой тоже — юбки, все норовя под каждую заглянуть, а те и рады были, что загадочный, местами жёстокий, универсамовский ловелас на них свое драгоценное внимание обращает.       Наврал ему Маратка, ох наврал.       Наверняка и про Чеснока этого хадишевского наврал, а ведь Вова мог пойти разбираться, за Регину пояснять, что мол его невеста, трогать её нельзя ни при каких обстоятельствах.       Ну не мог такой как Кащей, прицепиться к такой невзрачной девушке, как Регина. Слава ему когда-то другом был, как никак и он его раньше хорошо знал — тот даже не взглянул бы на неё. Только если ему отомстить через неё решил: Суворов ведь рассказывал своему новому другу, что в бывшем дворе у него девочка осталась, которую он любит и что хочет потом на ней жениться, и спустя годы от своих слов отказываться не собирался. Вон, даже перед армией бабкино кольцо у бати выпросил, чтоб как вернуться, так сразу на рыжей жениться, времени за зря не теряя. А тот, видимо, через Чернову Адидасом решил манипулировать. В искренность намерений и чувств бывшего лучшего друга верить отказывался — типаж кащеевских женщин Вова выучил давным давно и рыжеволосая девушка не попадала ни под один из параметров.       — Ой, Чернова! Привет! — Наташа расплывается хмельной улыбкой. — А ты чего тут, одна? Где принца своего потеряла? Пойдем, там Ксюшка вина протащила. Отпразднуем наш день.       — Я вообще-то не пью… — Регину уже утягивает за собой кудрявая светловолосая девчонка, а та только успевает кинуть взгляд на танцующего неподалеку Славу.       «Отошла, блин, в туалет», — компания студентов-медиков встречает коллегу поздравлениями и впихивает ей пластиковый стаканчик. Ну надо же, а ещё буквально несколько недель назад молча наблюдали за устроенным Русташкой спектаклем, когда её прилюдно окрестили вафлершей. А теперь вон, уже и с одной бутылки пить не брезгуют, и улыбаются, и шутки с ней шутят — какие же все люди лицемеры. Незаметно для неё, стаканчик оказывается вновь заполненный алкоголем. А потом снова. И снова. И вот уже Чернова расслабляется и впервые хохочет над шуткой Наташи, отмахиваясь от собственных демонов.       «Малыха, главное не переусердствовать».       Зепюр кружится над головой, пожирая чужие эмоции. Веселье, конечно, не страх — но тоже сгодиться заморить червяка. Универсамовский кудрявый наверняка долго не продержится и пойдёт этому Адидасу ебальник бить, вот тогда и пожрет с большим удовольствием.       — Пошлите уже танцевать! — Наташа хватает чернокнижницу за руку и тащит на свободное танцевальное место.       Вовин цепкий взгляд подмечает рыжую макушку, скачущую вместе с большой компанией, плечом к плечу с кудрявой светлой головой. Что и требовалось доказать: Кащей рядом стоит, неловко ноги перебирает, совсем отвыкнув на дискотеках именно танцевать, а не баб клеить, а Регина отдельно, со своими веселится.       Разве будь они вместе, Слава бы её отпустил? Ещё и учитывая их пацанский законы — с бабы своей глаз не сводить?       Хмель со всего размаху бьёт по неподготовленному организму, мгновенно превращая холодную рациональную чернокнижницу в непонятное желе, которому теперь ничего не нужно, кроме ещё одного стаканчика и дерганных движений под музыку, которые она сейчас гордо называет «танцем». Парень-разливайка удовлетворённо смотрит на свою работу, когда серые глаза заволакивает небольшой туман и нелюдимая однокурсница становится живее, во всю хохоча с Наташкой Базыкиной. А ей уже и мир вокруг стал красочнее, в котором реально жить хочется, а не просто бессмысленно существовать, и люди не такими бесячими, а очень даже интересными. Наташа что-то затирает про компашку отшельниц, а Регина подхватывает, опуская Олеську и, прости Господи, Русташку еще ниже и неожиданно для себя находит в лице старшаковской сестры единомышленницу, до которой честная компания тоже первое время докопаться пыталась, да только Вадим все быстро тихо порешал, когда одну из компании по кругу из десятка своих пацанов пустил.       Объявление диджеем медленного танца вызывает шквал не очень позитивных эмоций.       — Регин-ик-ка. Ой, простите, — кудрявая девчонка чокается уже самогонкой, и когда только они успели все вино выжрать? — Ты вообще такая классная оказывается. Я-то думала, мышь мышью, даже когда в кинотеатре познакомились нормально. Все с Кащеем своим, да Кащеем.       — Спасибо, что не крыса хотя бы, — чернокнижница прижимается лбом к холодной колонне. Похоже остатки самодельной настойки точно были лишними. Еще и эта ментовка шныряла повсюду, не давая расслабиться честным пьяным советским девушкам, которые крест накрест повязаны в бандитами до конца своих дней: одна кровью, вторая бесами.       Чья-то рука опускается на талию.       «Ща как уебу блять», — локоть перехватывают и аккуратно сжимают.       — Надо тебе парочку ударов что ли показать, — губы расплываются в улыбке от созерцания этих блядских кудряшек. Слава богу не надоедливый Суворов — Регина за этот час успела трижды с ним взглядом пересечься и локацию в срочном темпе поменять, чтобы один на один не оказаться.       — Сла-а-ва, — девичьи руки обвиваются вокруг шеи, а тело всем своим маленьким весом виснет на нем. — Наташка, это Слава. А, блять, вы же знакомы.       Младшей сестрёнке Желтого, по-видимому, совершенно фиолетово, что с Кащеем они уже знакомы, поэтому она только деловито кивает, совсем как Вадим каждый раз, когда двум авторам приходится пересекаться, и протягивает ручку мужчине. И когда только успели так накидаться бабы? Кто им вообще продал-то?       — Сла-ав, давай потанцуем, — девушка крепче прижимается к источнику опоры.       — Ты стоять не можешь, какие танцы? — пухлые губы обиженно надуваются.       — Ну ты-то можешь!       «Хорошее умозаключение», — Кащей все-таки поддается ей, а Регина тащит их на самую середину. Собственнически закидывает руки обратно, а мужчине не остается ничего, кроме как обнять хрупкую фигуру, закрывая от лишних глаз.

Я пытался уйти от любви

Я брал острую бритву и правил себя

Я укрылся в подвале, я резал

Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь.

      Быстро всем полюбившаяся песня Наутилуса мягко потекла из огромных колонок, стоящих у подножия сцены, и все присутвующие мгновенно растворились в словах о любви, разбрелись в парах по залу и всем своим существом начали выражать все трепетно хранящиеся внутри чувства своему партнёру, и Регина со Славой не стали исключением. Чернова до неприличия расслабилась в чужих горячих объятиях, чувствуя, что ещё немного и колени подогнутся, а она позорно упадет на пол перед мужчиной, но один лишь только взгляд болотных глаз даёт понять, что её не отпустят, поймают.

Я хочу быть с тобой

Я хочу быть с тобой

Я так хочу быть с тобой

Я хочу быть с тобой

И я буду с тобой.

      Регинины лёгкие с большим удовольствием принимали воздух с нотками славиного одеколона, пропитывались им и ни капли не раздражались от этого немного резкого холодноватого запаха и конечно же сигареты. Никотином пропала даже кожа, потеряла свой естественный, чуть солоноватый оттенок и вся начала состоять из табачного дыма и от этого комбинированного аромата кружилась и без того тяжёлая голова. Кащенко двигается максимально плавно, осторожно и медленно, чтобы конопатую внезапно не затошнило, и они не испортили выходной день другим — по морде-то он получать будет, за то, что за бабой не следил и позволил ей так нажраться, что та свой организм контролировать перестала. Да и просто из соображений заботы, потому что на своей шкуре прекрасно знает, какого это, когда перед глазами начинают плавать яркие огоньки, уши глохнут от шума, а мозг начинает сдавливать со всех сторон.

Я ломал стекло как шоколад в руке

Я резал эти пальцы за то, что они

Не могут прикоснуться к тебе

Я смотрел в эти лица и не мог им простить

Того, что у них нет тебя и они могут жить.

      Вова смотрит на неспешно переминающуюся с ноги на ногу парочку и чувствует, как внутри вновь начинает кипеть ненависть по отношению к Кащею, как ревность поднимает свою уродливую голову и искренне считает, что на месте этого зэка-торчка должен быть он. Он должен прижимать хрупкое тельце к себе, он должен наслаждаться каждой секундой с ней.       Он, не Кащей.

Я так хочу быть с тобой

Я хочу быть с тобой

И я буду с тобой

В комнате с белым потолком

С правом на надежду

В комнате с видом на огни

С верою в любовь.

      Мужской подбородок с большим комфортом устраивается на рыжей макушке, чуть взъеровшив и без того напоминающие воронье гнездо волосы и он прикрывает глаза от чёткого осознания, что именно так правильно. Регина здесь, с ним, в его объятиях и никакая умелая потаскушка Ташкента этого не изменит, будь она хоть триста раз рыжей. Девичье дыхание приятно щекочет кадык, отчего на лице расплываются чуть глуповатая мальчишечья ухмылка и руки сжимаются крепче вокруг неё. Сознание чернокнижницы все ещё плавает где-то в отдалении от своей хозяйки, неспешно прокручивает все произошедшее за злополучный февраль, и как бы она не кривилась, фыркала, да отбрыкивалась, а теперь готова признать, что больше не представляет ни одного дня без этой язвительной самодовольный улыбки, которую ей нравится стирать внезапными поцелуями.       Она уже отвыкла самостоятельно добираться до дома по всем тёмным закуткам Казани, а не на красном «иже» или под ручку с авторитетом. Что уже не представляет своего начала дня без глупых похабных шуточек — на которые проклятая бесовщина придумала по сто ответ каждую секунду и не редко заставляла подопечную их исполнять в слух — произнесенных громким глубоким голосом, от которого сердце начинает пускаться в пляс и раскатистого смеха.       — Будь аккуратнее, не хочу потом ритуалить на твоей могиле, — Регина прижимается щекой к грудной клетке, из-под которой слышится размеренный стук сердца.       «Хрипит что-то. Курить бросать надо», — она обязательно заведёт разговор о его вредных привычках, но позже. Сейчас вот вообще не до того.       — Зато прикинь каким классным помощником буду, — Зюпик показательно фыркает, усаживаясь на мужское плечо. Он уж проследит за этим пацаном, шавка может не бояться.       — Мёртвым, — холодок пробегает по спине вдоль позвоночника от слишком тихого девичьего слова. Когда он свернул не туда? Наверное, в тот момент, когда услышал девичий голос в темноте улицы и не нашел ничего лучше, как помочь.       Кащей и помощь, помощь и Кащей — кому расскажешь, не поверят. Спину начинает припекать от чужого взгляда, и Слава прекрасно знает, кому тот принадлежит.       Вова так и стоит, замерев на одном месте и привлекая к себе слишком много ненужного пристального внимания со стороны как своих пацанов, так и хадившевских ребят, в чьих мыслях все ещё была свежа сцена второго «отшива» Чеснока, когда того привезли на коробку и Ташкент приказал каждому бывшего товарища по почкам звездануть, за то, что на чужую — кащееву — бабу заглядываться вздумал в угоду своей мокрощелке, и искренне не понимали, как тот самый Адидас с Универсама, который Кащея старший братом называл, теперь с такой дикой ревностью наблюдает, за медленно переваливающейся из стороны в сторону парой. Вот, значит как, все-таки прав был Маратка…       Он ничего не понимал.       Точнее, даже отказывался пытаться понимать.       То, что Регина до сих пор не смогла ему простить его резкого исчезновения, было ясно как божий день. Но справедливости ради, вовиной вины в этом неожиданном, даже для него, переезде не было и капли его вины! Это же у родителей очередь подошла на квартиру, которую отцу предоставил начальник от имени завода, в связи с пополнением в семье, ведь их скромная двушка стала слишком тесновата с гиперактивным и быстрорастущим уже четырехгодовалым ребёнком. Если бы у него был выбор, он бы навсегда в том дворе остался, наблюдал за тем, как растёт его Регинка, а только той восемнадцать бы исполнилось, так сразу под венец потащил. Но вот рыжую этот факт, по всей видимости, не сильно заботил — она все ещё продолжала обижаться на то, над чем он не был властен в свои двенадцать лет.       Конечно, как настоящему мужчине, ему бы следовало хотя бы раз за последующие четыре года наведаться к своему бывшему дому, выловить юную конопатую девчонку и объясниться, а потом долго-долго гулять и наслаждаться глупыми бессмысленными разговорами, только далековато это было от его нового места жительства, да и супера бы уши все оборвали, за то, что так близко к территории соседей ошивается, вот и оставалось надеяться, что когда-нибудь потом, он сможет завалиться к девушке без приглашения, а та, расчувствовавшись, напрыгнет на него с порога с объятиями, упав в ладони, как перезрелая груша, и начнет радостно щебетать о незначительных мелочах. А потом и Кащенко сел, старший на тот момент Князь откровенно на покой собирался, и сдерживать страдающего от гормонов парня было некому — поперся он тогда с букетиком из трех багровых гвоздик к её квартире.       Да только вот сюрприз, дверь ему открыла дородная женщина предпенсионного возраста и на вопрос ошарашенного паренька только пожала плечами и ответила, что Черновы тут давным давно не живут, с тех пор, как Жанну похоронили.       А потом были экзамены, поступление и армия, куда его взяли без лишних разговоров, потому что тратить своё время на очередную учёбу он не собирался, решив, что пусть уж лучше на благо Советского Союза послужит.       Не до всего этого стало, хотя о рыжей подружке вспоминал все чаще и чаще — где-то под кроватью валяются привезенные с фронта написанные самим Суворовым письма, получателем которых на каждом конверте указывалась Чернова Регина Аминовна. Он хотел их все ей показать, признаться в чувствах, живущих в нем давно и очень крепко, с упоением ждал того момента, когда его отправят домой — благородного справедливого солдата, чья грудь была бы увешана медалями и вообще в целом, лучшей партии, чем он, было бы не найти. Но все пошло отнюдь не по придуманному им сценарию — Регина его и быть таковой не сможет, потому что с недавних пор начала ходить с Кащеем, а засматриваться на чужую бабу категорически нельзя. Это хорошо, если просто по морде получит, раз этак десять. А если отошьют без суда и следствия? Кем он тогда будет? Простым чушпаном, которому пацаны никогда больше руки не подадут, потому что не по понятиям.       А тут, пассия старшего… Многим даже думать было до нервной дрожи страшно, чем вся эта еботня может кончится, Кащенко ведь мог и до лесу съездить, ямку там выкопать и оставить холодное тело зарвавшегося пацана. Но Суворову было до лампочки: это ведь он привёл тогда ещё Славу в группировку, когда он сам был тринадцатилетним мальчишкой, который хотел как все, с пацанами ходить, крутым считаться. А Кащенко… Что Кащенко? Ему шестнадцать было, школу закончил и в университет поступать собирался, как самый настоящий чушпан, даже не думая о том, чтобы стать мотальщиком. Это ведь он, Вова, его в люди вывел, со всеми познакомил и помог пацаном стать, по дружбе. И что в итоге? Ушлый, умеющий пиздежом уши заливать, друг занял то место, о котором всегда мечтал сам Адидас — Князь женившись и окончательно передав полномочия новому старшему непрозрачно намекнул, чтобы Универсам про Кащея не забывал, все-таки на зоне пацан их нары просиживает, уму разуму набирается, чем не идеальный авторитет? — заграбастал себе и женщину, о которой Вова мечтал много лет.       И это при том, что он обычный не примечательный зэк и черняшный наркоман, который за бутылку водки мать родную продать готов.       Но ничего, ещё не вечер. Его возвращение значительно пошатнуло кащеев авторитет, что было, кажется, единственным хорошим, греющим душу, фактом. Осталось ждать всего ничего, ему только и нужно, что пообщаться с людьми, которые всегда всё и про всех знают, собрать эти блядские доказательства и тогда бывшему лучшему другу не отвертеться. Вова его отошьет, причём кровью, потому что другого он не заслужил. Наркоман ведь, который пацанов ещё до конца пропить успеет. А за Регину переживать не надо — он её в любом случае спасёт, защитит. Никто и не посмеет на неё косо презрительно взглянуть, потому что когда дело касалось рыжей низкорослой девушки, все пацанские понятия отходили на второй план.       Она с ним ходить будет, как умная приличная девушка, а он, так уж и быть, простит ей эту интрижку со старшим, да и не виновата она, что универсамовский на неё глаз положил, только что бы ему отомстить.       А тем временем большие сильные ладони, изучавшие попавшее в их распоряжение расслабленое девичье тело, опустились непозволительно, неприлично низко и по-хозяйски расположились в районе копчика, сцепляясь в замок, будто бы лишая возможности выбраться из этого плена.       …— Слав, холодно, я уже все ноги обморозила, — Кащей понятливо отбрасывает сигарету в сторону, взмахивает рукой на прощание Ташкенту и Желтому. — Заедем, я хоть потеплее оденусь?       — Хуйню спрашиваешь, — наигранно-оскробленно ворчит он, качая головой на глупость рыжей. Конечно заедут, а то негоже ей со своей голой жопой по Казани во время холодного марта щеголять. Отморозит себе там все, а он, как всегда, крайним останется. Ещё и дверь перед ней опять открывает. И вот теперь гадай: от желания повыебываться, мол, смотрите какой он дохуя джентльмен, то ли нежное кащеево сердце уже устало каждый раз сжиматься, когда Чернова с непривычки дверью «ижика» хлопает, как холодильником у себя в коммуналке.       А она и не против, что с ней возятся, как с хрустальной. Её даже веселит вид канючащей перед братом Наташи, которая увидав, как Слава перед Региной стелется, начала возмущаться и требовать к себе такого же отношения.       Вадим от сестры только отмахнулся, устало закатив глаза, и сдал на поруки Цыгану, который мгновенно вырос рядом с кудрявой светловолосой девушкой и искусно пародируя универсамовского старшего, открыл перед Базыкиной дверь чёрной «волги».       Регина поудобнее устроившись на уже пропахшем её «красной москвой» сидении и пока Кащенко неспешно обходил автомобиль по направлению к водительскому месту, скользила взглядом по выползшим из Дома Культуры лицам. Уставшим, чуть поддатым, но до искор довольных — вечер-то удался на славу, никто никого не мутузил, никто никого не убил, даже с ментами не пришлось цепляться. Тишь да гладь, мир да покой. И каждый в глубине души желал, чтобы так было каждый раз, потому что все переживали: кто за своих пацанов малолетних, кто за своих баб, которым с случае чего и бежать-то некуда, а в мусарню их, порой, первыми же и определяют. Развалившаяся на заднем сидении Наташка активно машет ей рукой, чем веселит усевшегося за рулём Цыгана. Чернова улыбается, когда мужчина получает тонкой ладошкой по спрятанной под кепкой макушке.       Рыжая качает головой — когда в её жизни все так успело измениться? И мужик у неё появился, не сахар, конечно, но тем не менее, не тиран какой-нибудь, с которым только дома сидеть и будешь всю жизнь, битая, голодная и голая. И подружка, вроде как, нарисовалась. Настоящая, не такая, как Лида, которая больше воспринималась в роли старшей сестры или доброй тети, с которой разница в возрасте смешная.       Но радость с её лица как рукой смахивает. Она замирает, как испуганный олень в свете фар, когда пересекается взглядами с наполнеными и ревностью, и злобой знакомыми карими глазами Вовы, застывшего на лестнице ко входу в ДК в окружении Турбо и Зимы. Суворов улыбается одним уголком бледных тонких губ, отчего ухмылка прячется в усах, и эта его реакция ей ой как не нравится. Вся эта его необоснованная ревность, насмешка над всей этой ситуацией, и она искренне не понимала, с чем все это связано. Поводов она ему никогда не давала и за все эти годы даже не вспомнила ни разу. Даже скажи ей Слава, что да, есть у них там такой залетный Адидас, сразу бы и не вспомнила, что когда-то другом её лучшим — единственным — был. Но он появился, и она чувствовала, что от этого парня их всех ждут одни лишь проблемы.       Бесовщина внутри встрепенулась от нелёгких дум чернокнижницы, оскалилась в сторону парня и только и ждала приказа скинуться, да растерзать его в клочья — как будто бы Олеськи им было мало, а та ещё дух спустить не успела, между прочим!       А сам Суворов все думал о том, каким же он был дураком, когда в совестливость Кащенко верил. Когда за собой в Универсам его потянул и перед тогдашним старшим чуть ли не на коленях ползал, чтобы позволил его дружку пришиться. А оно вон как вышло. Как оказалось, Слава всегда был гнилым человеком, это просто тюрьма позволила ему раскрыться раньше положенного.       Если бы не его безграничное доверие к этому человеку, глядишь, Регинка бы сейчас рядом с ним стояла, в его куртку куталась и смотрела своими влюблённым серыми глазами, а не сидела в уродливом красном «иже», хозяйна которого только и знает, как недовольным морды бить, даже если те правы в своих возмущениях, и баб заваливать на засаленном диване в каморке спортивного зала. Но он его, Вову, обскакал и вот, осталось ему только локти кусать. А может он своего автора просто не так уж и хорошо знает — старший мог запросто, просто забавы ради, обратить внимание на огненную — и в прямом, и в переносном смысле — девчонку и решить приударить за ней, потому что таких, в его коллекции ещё не было. Любил он девушек в койки укладывать, перед этим проходя долгий путь и прилагая максимум усилий для того, чтобы перед ним, наконец, ноги раздвинули. Обычно он всего добивался одним лишь щелчком пальцев и многозначительным взглядом, но тут ситуация другая — Чернова с характером, да таким, что будь здоров.       Адидас уже по одному её вчерашнему взгляду понял, что чертей там столько, что пока пересчитаешь, с ума сойти успеешь. Они хороводы водят и песни поют, своими огнями за собой в тёмный лес утаскивая, а потом раздирая в клочья.       Наверняка в Кащее просто-напросто разгорелся застарелый мальчишеский азарт. Захотелось ему из сильной самодостаточной девушки сделать зависимую от его внимания и его решений псину, которая бы верно и преданно часами под дверью сидела, глазами все-все говорила: и то, как сильно любит, и то, что он самый лучший и вообще все, что только авторская душа пожелать могла — и скулила благоговенно, когда тёплая жёсткая рука в грубой манере хватала нежную белую кожу.       Лишь бы внимание проявили, а остальное не сильно и важно.       Противно.       По-кащеевски.       Так быть не должно.       Она ведь Регина. Та самая милая, нежная и немного вредная Регина, которой он таскал принесенные папкой с завода конфеты и которую познакомил с Дилярой уже через три дня после начала их дружбы.       Та самая Регина, которая и так достаточно в жизни хапанула, чтобы ещё и в таком дерьме под названием «Кащей» тонуть.       Та самая Регина, ради которой он сам на все готов пойти и всего великолепия которой Слава никогда не поймёт.       Адидас не может отвести взгляда от едва различимых в тусклом свете лиц. Они о чем-то разговаривают, и он бы все отдал, чтобы узнать, что-то такого забавного сказал Кащей, раз девчонка в широкой улыбке растянула губы со смазавшимся с них карандашом для губ, а потом вспыхнула до самых корней и ударила мужчину своим маленьким кулаком по плечу. Мужские пальцы убирают пышную яркую шевелюру с девичьего лица, проводит самыми кончиками по коже на округлых щечках и смотрит фальшиво-нежно. А она, дура, тает под этим взглядом и чуть наклоняет голову ближе к нему.       У Вовы все внутри замирает от этого жеста.       А Слава пользуется разрешением со стороны Регины и ни секунды не медля припадает к тонким губам в жадном поцелуе. По другому целоваться он и не умеет, всю жизнь так было, а переучиваться смысла не видит — если бы конопатую что-то не устраивало, давно бы своих чертей на него натравила, и как обещала, он бы неделю с горшка не сходил. А она наоборот, тянется к нему всем телом, обнимает руками за шею и путает пальцы в кудрявых волосах. Отвечает все ещё неумело, но не менее жарко. В салоне становится до невозможного душно: хочется стянуть с себя всю одежду, а если станет холодно, греться о тело напротив.       Вова скрипит зубами от разрастающейся в сердце злобы и едва сдерживает в себе желание подойти к «ижу», вытащить старшего из автомобиля и разбить ему лицо.       Когда поцелуй прекращается, Регина, тяжело дыша, откидывается на сидение и опять начинает смотреть в окно, пока довольный собой Кащенко заводит машину. И снова взгляд у неё меняется на хмурый, когда замечает, что Суворов так и продолжает на неё смотреть.       «Ну же, ты ведь все увидел, прекрати! Не создавай мне проблем».       А Вове кажется, будто она так ему намекает, помощи просит. И он готов приложить все усилия, пройти через огонь и воды, но подругу из цепких лап авторитета все равно вытащит.       Надо будет, и Казань к чертям собачьим спалит.       Все ради Регины.       …— Я быстро, — Слава в ответ только кивает, и как только конопатая закрывает за собой дверь в подъезд, лезет в бардачок за бережно хранящимся там товаром.       Надо же девчонке букет в качестве извинений организовать. А то как-то совсем по свински получится: он её отмутузил ни за хуй собачий, а она мало того, что всю ночь его выхаживала, после того, как с того света вернула, так ещё и простила, даже не дождавшись того самого заветного «извини» на трезвую голову.       Да и в общем, если так посмотреть, на ближайшую неделю у него слишком много трат запланировано. До Ташкента надо свою колымагу довезти, да лобовуху, наконец, заменить, а то совсем смотреть страшно стало, даже особо исполнительная скорлупа эти грязно-жёлтые пятна оттереть не в состоянии. До рынка смотаться надо, чтобы в холодильнике хоть что-то съестное, кроме бутылок, лежало, а то даже мышей повешенных там не дождёшься. Итак у конопатой который день желудок набивает — она ему, конечно, не отказывала, но видел он её полку, когда через плечо девичье из любопытства заглянул и удивился знатно. Как она вообще до сих пор в состоянии ноги передвигать? Иногда в булочные заваливался, пичкая себя жирными маслеными перемячиками, от которых только один лишь Вахит был в полном восторге и в каждом углу слышались его удовлетвореные стоны и стенания о том, почему нельзя постоянно так питаться.       Мужской глаз также подметил, что его баба уже который день подряд в одной и той же юбке щеголяет, изредка натягивая потрепанные выцветшие джинсы, из которых уже лезли нитки. Да и те, как он честно подслушал, были с боем всунуты конопатой добродушной блондинистой соседкой, у которой у самой одежды было не так уж и много, а она все равно Регине кое-что умудрялась отдавать. Да и маме было бы не плохо хотя бы цветов занести, раз уж восьмого не получилось заскочить: во-первых, он был несколько не в состоянии для встречи с родительницей, а во-вторых, второй его родитель весь день был дома и контролировал ситуацию во дворе, чтобы не дай бог, юродивый сынок не заявился и не позорил пуще прежнего его доброе честное имя своей криминальной рожей.       В конечном счёте, не сильно-то и сокрушаясь насчёт того, что опять собственные пацанские принципы предаёт, Кащей со спокойной душой и даже в приподнятом настроении, направился прямиком до «своей» точки сбыта товара, где его уже наверняка ждал очередной подопытный кролик — зря он что ли два месяца с формулами ебался, чтобы новый убойный препарат вывести, который башню сносил бы похлеще героина?       Если его старания окажутся оправданными, можно будет и цену поднять.       Кто ему слово против сказать посмеет?       Регина выглянула в кухонное окно на припаркованный кащеев автомобиль, с удивлением отметив, что тот заглушен, в хозяйна не было ни в салоне, ни где-то поблизости. Куда тот намылился, она даже не представить не могла, но с удовольствием поняла, что времени на сборы у неё оказалось больше ожидаемого, а значит, не надо будет натягивать первое, что выпадет из шкафа, а можно даже прогладить джинсы старым, наладом дыщащим утюгом. Из-за закрытых дверей соседней комнаты раздавался громкий детский смех, привычный лешкин бас из-за прокуренных лёгких и редкие, но счастливые, лидкины причитания. Что-то о том, чтобы он был поаккуратнее, а лучше бы вообще прекратил подбрасывать ребёнка так высоко. Лешка, видимо, после очередной ночной смены решил поиграть в папашу, и Витек вдоволь наслаждался папиным обществом, коего в его мелкой жизни было довольно мало, потому что Николаев-старший пахал, как раб на хлопковых плантациях, чтобы хоть как-то прокормить семью и время от времени покупать мелкому новые игрушки.       Вот же странная штука.       Он ведь-то же фрукт ещё тот, часто хуйню всякую отчебучивал — и Лиду пиздил, когда белка приходила, и на сына матом орал, когда тот слишком громко выражал свое недовольство, и даже ей самой иногда перепадало от быстро выводимого из себя мужчины, но все равно старался всем и всегда помогать. То жене своей, когда та готовкой или уборкой была занята — когда тряпку из рук выхватил, когда у плиты встанет, суп помешивая. Иногда к ней в комнату заходил и притаскивал что-то из канцелярии, потому что утром Лида говорила, что у Регины что-то да закончилось, а денег на новое пока нет. И пиздюка своего любил. Правда любил, а не как её собственный папаша перед людьми показывал, а на деле дома пиздил и все пытался в монастырь сдать, что бы из неё всю бабкину дурь выбили. С детского возраста начал из Вити мужика растить.       Где отвёртку или молоток давал в мелких ручонках подержать и показывал, как ими правильно пользоваться. Где с собой на рынок брал и позволял мелкий пакетик со ста граммами карамели нести.       Жалко только, что Лёшка таким был только в те моменты, когда Амин на недели из квартиры пропадал и даже духом его здесь не пахло. Когда же её папаша, к сожалению, вспоминал, что у него, вообще-то, тут прописка имеется, возвращался и спаивал соседа до состояния нестояния и накручиваю, что жена его — шлюха, изменщица, как и все бабы. Что ребёнок, это совсем не главное и детей пиздить надо, чтобы нормальными людьми выросли. И что сама Регина человеческого отношения к себе не заслужила.       …— Лид, — блондинка отрывается от помешивания каши. — Нормально?       — На свидание что ли собираешься? — Лида оценивающе пробегается взглядом по рыжеволосой: капрон и бессменная юбка сменились на подкрашенные синим карандашом джинсы, лишний раз подчёркивая излишнюю худощавость девичьих ног, вместо свитера бордовая водолазка под самое горло, которую Лида ей ещё первого сентября, в качестве подарка, сунула, высокий хвост и ярко выкрашенные тушью глаза. — С этим своим бандюганом?       — С Кащеем, — Регина щурит глаза, нарочно выделяя уличное погоняло. Лидка как будто не догоняет — пока у них с районным старшим мутки какие-то нарисовываются, никто не посмеет хоть правильно, хоть неправильно вздохнуть в сторону их квартиры, не то чтобы рискнуть обчистить задрипанную коммуналку, в которой и пиздить-то нечего.       Хозяева и сами были бы рады, если бы воры хоть что-нибудь в трех комнатах нашли.       Тут радоваться надо, что хоть какая-то защита появилась, помимо пропадающего сутками на работе Лешки, — двум бабам и ребёнку практически в одиночестве жить тяжело, особенно в такое время, когда сзади могут подойти и огреть камнем по голове — а она пытается уму разуму чернокнижницу учить, да от Кащея отвадить. Спрос все равно, в любом случае, с неё родимой будет, если история подойдёт в логическому завершению и их со Славой дорожки разбегутся в разные стороны.       Лида протягивает оголодавшей, судя по болезненному вою, раздавшему прямиком из отреагировавшего желудка девушки, бутерброд с приличным куском колбасы и тоненькой пластинкой «колбасного» сыра, и Регина, не чувствуя больших угрезний совести, — раз предлагают, значит можно и отнюдь не с надеждой, что откажут — забирает из рук соседки свой перекус. Становится возле окна, опираясь бедром о подоконник, и вглядывается в темноту улицы — Славы все ещё нет. Где он так долго бродит? Она успела и макияж навести и полки в шкафу перебрать, нормальные вещи сложив в стопочку, а рванье, которое на выходных надо заштопать, на край стола бросить, а он все ещё не вернулся. Ну и ладно, зато подольше в квартире погреется, пока он будет на улице мёрзнуть.       Чернова ехидненько усмехается и откусывает большой кусок от бутерброда.       — Лид, у тебя пригорает? — едкий запах дыма касается чувствительного носа чернокнижницы и быстро распространяется по небольшой прихожей, уходя дальше в остальные помещения трехкомнатной коммуналки.       Да не, чтобы у Лиды, да что-то пригорало? Да и слишком быстро, от маленькой кастрюльки такого не может исходить.       «Шавка, дверь!», — Чернова бросается в коридор и ошеломленно-испуганно замирает при виде загоревшейся входной двери, испуганно отшатываясь, когда начинает тихо тлеть верхняя одежда, оставленная на вешалке. Глаза начинает бесщадно щипать, а дышать становится тяжелее от чёрного валящего через щели дыма — приходится дёрнуть сушащиеся в коридоре витькины пелёнки и прижать к лицу, откинув всякую брезгливость. Не тот момент, чтобы свое «фи» высказывать, тут хоть бы выжить.       Бесовщина начала верещать в голове, доставляя дезориентированной чернокнижнице головную боль. Из комнаты уже выскочил Лёшка и, завидев прижавшуюся к двери девчонку, схватил за локоть и зашвырнул на кухню.       — Блять, воду давай! — Лида впихивает мужу в руки чайник, пока Регина набирает в алюминиевый тазик жидкость. — Отошли, нахуй!       Чернова подаётся вперёд, чтобы дёрнуть мужчину на себя и остановить от не самого разумного поступка, но тот успел открыть дверь, открыв пламени полный доступ в коммуналку. Чего ни один из не ожидал увидеть, так это двух неизвестных худощавеньких пареньков в низко натянутых шапках, которые не стали терять шанса и быстро кинули в их сторону две бутылки, наполненные чем-то неизвестным. И регинина жопа чувствовала, что это «что-то» их сейчас всех здесь и перебьет. И она оказалась права: бутылки тут же лопнули, разлетевшись на мелкие осколки и создали новые очаги возгорания. Огонь моментом распространили и по вещам, и по старым отвалившимся от стены сухим обоям и только продолжал охватывать предоставленную площадь. Выхода нет. Пожарные, даже если очень сильно постараются, все равно не успеют даже доехать, не говоря уже о спасении находящихся в горящей квартире людей.       «Витя!», — Лида бросается к испуганному паникой, тяжело дышащему из-за дыма сыну.       Регина только успевает подумать, что нужно быстро пробежаться до комнаты семьи Николаевых и забрать хранящиеся на шкафу документы, — она хранила свои бумажки рядом с лидкиными, чтобы ушлый папаша не нашёл их в ворохе одежки, пока очередные дочерние деньги искал и не толкнул кому бабушкино завещание, в котором их с дедом дом в Зеленодольске был отдан ей — но только успела отнять мешающую тряпку от лица, как тут же начала кашлять от пробравшегося в каждую клеточку легких едкого дыма. Вот дура, знает ведь, что ни в коем нельзя при пожаре воздух ртом хватать и панике поддаваться. Но разве она виновата? В такой суматоха кто угодно голову потеряет, движимый лишь одним инстинктом — выжить. Перед глазами залетали разноцветный мушки, голова вмиг отяжелела. По лицу мазануло жаром от подбирающегося ближе огня, отчего моментально бросило в пот. Она ощутила только крепкую хватку Лешки на своих руках и то, как её резко затолкнули в комнату. А потом до ушей донесся звук закрывшейся двери на кухню.       «Бля, балон», — рассеянно подумала она, пытаясь проморгаться.       — Пожар! Помогите! — Лида, судорожно прижимающая к себе ребенка, бесперестанно орала в распахнутое окно, пока под окнами уже собирались целая толпа народу.       Кто-то кричал, кто-то в сторону телефонной будки понесся, а огонь слишком быстро подбирался к единственному нетронутому уголку коммуналки. Ладошка утирает льющийся градом пот со лба, тело почти перевешивается через карниз, чтобы наполнить организм необходимым кислородом.       — Регинка! — громкий возглас снизу заставляет глаза приоткрыться и сфокусироваться на мельтешащей компании под окнами. — Кидай! Давай, быстрее!       Потратив несколько драгоценных секунд на осмысление и узнавание орущей внизу фигуры, она собирает себя по кусочкам и с последними силами выдергивает верещащего мальчонку из материнских рук. Поудобнее перехватывает бьющееся в истерике маленькое тельце и выкидывает пухлого малыша в окно, под громкий крик Лиды, тут же прилипнувшей к окну, обезумевшими глазами наблюдая за падением ребёнка. Но Витя приземляется аккурат в руки Адидаса-старшего, при этом начиная уже икать от долгого плача. Его тут же кутают в овчинную куртку и передают в руки растерянного Валеры, который никогда в жизни таких маленьких не видел и даже знать не знает, как держать-то правильно. Зима, имеющий «счастье» быть старшим братом в многодетной семейке из семи спиногрызов, забирает маленького Николаева к себе и начинает тихонько стучать по спинке, унося подальше от горящего здания.       Вова переводит полный надежды взгляд обратно на окно, из которого продолжает валить дым и с каждой секундой, кажется, будто его становится все больше и больше, а значит, огонь уже в комнате, и времени у них все меньше и меньше, а там, между прочим, ещё как минимум два человека, если не больше. Впрочем, скорее всего, так и было — он точно не знает, никогда раньше в жизни пожаров не видел. Этот первый на его памяти, и он очень надеется, что последний. Особенно потому, что там Регина. И вот что ему делать? Лезть туда? А толку, труба вон, ходуном ходит, от одного лишь прикосновения Турбо шататься начала, как дядя Толя после очередного своего загула. Ебнется, не дай бог спину сломает и тогда точно ничем не поможет.       Хорошо, что они с пацанами решили сначала до качалки дойти, там отметиться перед не пошедшими на дискач пацанами, и только потом по домам расходиться. Наметанный глаз кащееву машину приметил, а там и блондинка какая-то из окна высунулась, да давай орать, внимание привлекать.       «Где вообще он шляется?!», — у него вон баба сейчас заживо сгорит, а он хуй пойми где ходит.       — Лида, давай первая, — в горле уже горечь стоит, едва бросая взгляд на Николаева, который какой-то тряпкой пытается хоть немного оттянуть неизбежное, она с силой толкает соседку в окно. — Вова, ловите!       Блондинка цепляется руками за опасно зашатавшуюся трубу, пока двое парней уже на сугроб залезли и руки ей протянули. Издалека доносится вой сирены пожарной машины, наконец, среагировавших на возгорание — еще несколько минут, и придется людям посторониться, чтобы пропустить пожарных. Женщина жмурит глаза и с визгом прыгает прямо в руки уличных спасителей.       Позади Регины с шумом падает деревянная дверь, стекло лопается и, кажется, задевает осколком её щеку.       Всё, пиздец, блять.       Она уже буквально видит, как на том свете дьявольщина над ней издеваться будет, как долго и упорно будет ржать с того, что ведьма сгорела в огне, как в лучшие годы Святой инквизиции. Регина, обессиленная, оседает на пол. Знает, что ей надо собрать свою тушку и выпрыгнуть в окно, да только тело наливается свинцом и отказывается подчиняться. Грудь сжимает будто в тисках, уже даже откашливаться сил никаких нет. Лёшина фигура перед глазами превращается во что-то несуразное, а распахнутое окно лишь сильнее распаляет огонь.       … «Че за хуета?!», — вернувшийся со значительной суммой в кармане, мужчина с удивлением смотрит на собравшийся у подъезда конопатой кружок по интересам.       «Блять, ведьма моя горит!», — резко доходит до него, когда он видит дым из хорошо знакомого кухонного окна на третьем этаже.       — Конопатая! Регина, блять! — мигом подлетевший Кащей, с трудом пробравшийся через глазеющих зевак, отшвыривает Адидаса в сторону от трубы, на которую он уже успел вскорабкаться.       — Мужики, принимайте! — красный, как варёный рак, с сожжеными волосами и опаленым левым ухом, из окна высовывается муж белобрысой соседки. Славино сердце в страхе замирает, пропуская жизненно важные удары, когда он, словно тряпичную куклу, рыжую девчонку вытягивает перед собой на руках через окно и опускает руки, отправляя ту в полет.       За несколько движений Кащенко оказывается стоящим на карнизе второго этажа, уже цепляясь за руку отключенной девушки. Если он ее сейчас вытолкнет, Кащей может руку ей вывернуть — неудобно, не достаёт, чтобы за тело к себе Регину подтянуть.       — Адидас, слышь, страхуй давай, — Суворов кивает, и вместе с Зимой друг друга за локти цепляют.       Слава тянет Чернову за руку, уже готовясь лететь вместе с ней на землю, и подсчитывать полученные переломы. Пожарные останавливаются около подъезда — вовремя ебать — и разворачивают гидрант. Рывок, и тело в свободном падении летит в подготовленные руки универсамовских. Мужчина прыгает следом, больно приземляясь копчиком прямо на какую-то ледышку. Искры из глаз посыпались, но он на них даже внимания не обращает, тут же поднимается и в сторону своих пацанов ковыляет.       — А мужик? — Адидас голову к окнам поднимает: языки пламени вырвались за пределы квартиры и норовят перебросится на верхний этаж, своими языками опаляя чердак. — Пиздец.       А вот Кащенко абсолютно до пизды, кто там, как там и что там вообще происходит. Куда больше его волнует бледное лицо конопатой с обожженными рыжими бровями и обугленными ресницами, которая все никак не приходила в себя, сколько бы этот фельдшер у неё перед носом не водил смоченной в аммиаке ваткой, сколько бы пухлым щечкам не шлепал. Наглоталась, бедная, угарного газа, теперь лишь бы копыта не протянула, кому же он тогда эти колготки блядские таскать будет? А веник этот? На кладбище, что-ли, нести придётся? Да хера с два. Ему за эту еботню потом полагается как минимум глубокий долгий поцелуй и жамкание самых интересных мест тела девушки, а как максимум… А до «как максимум» они потом сами решат, в куда более подходящей обстановке.       Он отталкивает сидящего рядышком с конопатой Суворова, грубо оттаскивая того за плечо, и подхватил зашевелевшееся вялое тело под коленки. Поднял с холодного снега, рыкнул на что-то вякнувшего практиканта и направился к своей машине. Конопатой врач нужен, настоящий и хороший, а не недоучка, который её в сознание-то чуть ли не два часа приводил. Эх бля, отменилась их прогулка по парку и поход в ближайшую кафешку. Его догоняет дорожная женщина в медицинской форме, что-то бурчит о своенравных глупых мужиках и оттолкнув мужчину в сторону, принялась колдовать над заторможенной конопатой, которую он чудом успел усадить в машину, прежде чем его практически послали в лес, по самые подснежники.       Он обычно баб не бьёт, но только тот факт, что Чернова открыла свои серые глазищи с покрасневшим белком, да быстрые отточеные до автоматизма действия женщины спасли её от прицельного хука справа.       На мужском плече появляется крепкая хватка какого-то особо наглого и, очевидно, бессмертного товарища, и шестое чувство орёт не своим голосом, что это отнюдь не оборзевший Адидас припёрся и теперь стоит у него за спиной. Ну как и ожидалось — всего навсего местный следак, который, очевидно, не обременен чувством такта и не научен в детстве мамкой такому простому действию, как, «проявление вежливости», отводит Кащенко от толпы. Немногочисленные универсамовские ребята заметно напрягаются, когда до их авторитета доебывается мент — если его по вяжут, то это считай все, конец. Хуй потом докажешь, что нет, он не имеет к этому пожару никакого отношения, а так орал и бегал из стороны в сторону, потому что баба его любимая в этой квартире жила, вот он и проявлял чрезмерную активность в эвакуации погорельцев. К кому потом надо будет бежать с такой головной болью? Его же посадят и думать не будут.       С законом проблемы были? Были.       Срок отбывал ранее? Отбывал.       Ну тогда пусть мамка вещички пакует, голубчик, вернёшься в родные, так сказать, пенаты.       А Кащей только и мог, что думать о том, как бы его не загребли сейчас в участок и не отвели на досмотр — во внутреннем кармане плаща лежал один единственный оставшийся свёрток, который вот так незадача, не удалось толкнуть. И ведь, сука, даже скинуть нет возможности, хотя очень нужно, но этот хрен глазастый следил за каждым действием мужчины, готовый в любой момент кинуться на универсамовского и скрутить в рогалик. Тут даже его знаменитая ловкость рук не спасёт, будет слишком палевно. Майор этот никакой, даже призрачной, возможности не даёт, будто чует, ублюдок, что товарищ перед ним не так-то и прост.       — Гражданин…       — Вячеслав, — мужик кивает, оглядывая его с ног до головы из-под стекол дорогих очков. Где, суки, только бабки на импортные шмотки берут. Хотя, наверняка конфискат.       — Прекрасно. Вячеслав, кем потерпевшим приходитесь? Соседи указали, что вы частенько тут примелькались, — ах вот оно что. Крысы решили времени зря не терять и на местную банду грешки повесить. Звездочка очередная перед глазами замаячила, а к ней поди и премию дадут.       — У нас запрещено за девушками ухаживать? — майор хмыкает, выуживая из кармана пачку сигарет. Крутит её в руках, достает одну и Кащею тоже предлагает. Ага, бля. Десять раз. Сейчас возьмет, а пацаны мигом два и два сложат — мало ему слухов о наркоте, еще и в крысятничестве обвинят. — Просила — приходил. Полку там прибить, раковину починить, до учёбы отвезти.       В голове тщательно фильтруется нужная информация, главное потом Черновой его «показания» подтвердить, а то решит по доброте душевной обелить его по полной и сказать, что нет, не знает такого, незнакомы, и вообще первый раз в жизни его видит.       Прощай жизнь вольная, привет хлеба тюремные.       — Дело хорошее, молодое. Может с соседями её чего не поделили? Или может отцу девушки не приглянулись? — он-то? Естественно не приглянулся. Какой мужик приглянется, если не хилое «с добрым утром» тебе устраивает, да еще и утопить в унитазе пытается.       — Слава, тебе долго еще? — Кащей резко оборачивается, натыкаясь на опухшее красное лицо конопатой. Слезы градом льются из серых глаз, носом хлюпает, а в руках край водолазки теребит. — Я замерзла.       Майор слишком громко, как-то по-насмешливому хмыкает, когда кудрявый гражданин срывается с места и одним отточенным движением укутывает тонкую фигурку в свой плащ, полы запахивает и ремнем крепко перетягивает, чтобы с худощавой девчонки не свалился. Зато теперь он может спокойно выдохнуть: менты не такие уж и ублюдки, с конопатой его одежку сдирать не станет и саму её не будет заставлять чужие карманы выворачивать, чтобы удостовериться, что мужчина правда самый порядочный из всех порядочных. Регина, нащупавшая этот самый злополучный свёрток, прикрывает глаза, едва слышно тяжело вздыхает и смотрит на милиционера из-под опущенных ресниц, внимательно считывает его настрой и резко подаётся вперёд. Впечатывается носом в крепкую надушенную грудь, обхватывает Кащея за торс, всем телом к нему ближе прижимаясь и начинает слезы лить, да как положено: громко, мокро и довольно сопливо. Завывает на всю улицу, получше своей уже бывшей соседки-подружки, привлекает к ним много ненужного внимания и начинает дрожать от подкатившей истерики.       — Завтра в участок подойдете. Распишитесь, заодно и с потерпевшей поговорим, — Кащей недовольно поджимает губы, а в районе груди очередной громкий всхлип раздается.       — Съебался? — личико отрывается от ткани свитера, а Слава последние силы собирает, чтобы не заржать с этого серьезного заплаканного лица. Актриса, блять, погорелого театра. — Можешь не благодарить. Кретин, блять. Ты бы еще прям перед ним все свои запасы выложил.       — Переиграла, конопатая, — вот ведь лиса, а он почти поверил, что девчонка и вправду пришла в себя и теперь из-за пожара в истерике биться начала.       Опять он забыл, с кем дело имеет. Она однокурсниц своих в могилу свела и глазом не моргнув, а даже наоборот, с преспокойненькой такой улыбочкой и блеском в глазах, хотя Регина и не признавала в открытую, что да, дело рук её демонов, и он предпочитал лишний раз не спрашивать, чтобы ещё больше со всей этой хренью повязанным не оказаться. Бедного Серёгу на его собственным глазах растерзала непонятного происхождения тварюшка, растащила кишки по всему кладбищу, а конопатой хоть бы хны, наоборот, к псине полезла и благодарить её одними глазами начала. Органы из больнички своей как таскала, так и таскает и продолжает своим чёрным дельцем заниматься, на кладбище каждые выходные мотается, а потому — на его же глазах, бесстыдница! — порченый товар продаёт. Не девка, а какой-то пиздец. Один сплошной, так ещё и в квадрате. Кащей секреты любил, но вот разгадать такой сплошной ящик фокусов, как «Регина Чернова», запросто могло стоить жизни.       «Переночуешь у меня, а завтра решим, что делать», — Регина быстро согласно кивает, не способная даже находить аргументов для спора, что ей будет лучше с Лидкой сейчас и утирает размазавшуюся по щекам тушь.       Ей, так-то, положено в гостинице проживать, на казеных харчах как минимум неделю жить, пока чинуши разбираются с погорельцами и новое жилье подыскивают, а это не много, не мало, а целых семь человек! Они с Лидой и Витьком, баба Тамара, дед Максим с четвёртого и такая же молодая семья, жившая напротив него. И это ещё неизвестно, что с жильцам с третьего этажа, а там их как в солдатской роте — всех не пересчитать. А этот Кащей, удивительный, мать его, человек, предлагает к нему на хату свинтить и меньше проблем на голову выше стоящих свалить. Ей было бы лучше рядом с соседкой и её пиздюком быть, чтобы лично под её надзором находились, а так, придётся Зюпика до них гонять, чтобы внезапно потерявшая все ориентиры блондинка ничего не учудила.       Опять, блять, без неё её женили.       Хотя стоит признать, что эти его чисто мужицкие твёрдые решения, с которыми даже не надо пытаться спорить, отзывались чем-то приторно сладким и тягучим внизу живота. Ещё и сказал, скотина, нарочито громко, так, чтобы Адидас с компанией услышали предельно ясно. Лишний раз территорию в её лице пометил, сучонок ревнивый.       Как будто хоть у одного из его пацанов получилось бы к ней подкатить, ей богу.       Вова смотрел на неё как-то уж слишком тяжело, что было даже неожиданно — успела попривыкнуть к этому взгляду побитой псины, у которой лишь одно единственное желание — быть рядом с ней. Но, слава богу, рот открывать и свои «гениальные» идеи, которые точно никто не поддержит, выкидывать не стал — и на том спасибо. Регина ходит с универсамовским старшим, соответственно, именно Кащей за неё ответственность перед улицей и несёт. Странно было бы, если бы Адидас, совершенно чужой мужик, такой же чужой бабе предложил у него пару дней перекантоваться, пока вопрос с жильём не станет яснее. Тут даже отмазка в виде далёкой дружбы с конопатой девицей не прокатит — свои же заплюют за то, что за занятой бабой таскается.       А есть ли эта самая дружба сейчас?       Регина-то на него обратила внимания ровно столько, сколько бы заслужил каждый, кто находился рядом в критический момент — окажись на его месте тот же Зима, Трубо или даже тот же Демид кащеев, ничего бы не изменилось, она бы отреагировала точно также. Всё, что его сейчас волновало, так это то, где Кащей все это время пропадал? Почему не рядом с Черновой был? Почему появился так поздно? Был бы рядом, глядишь, и мужика успели бы вытащить. Он, Вова, ясно слышал, как они гулять намыливались, — он совершенно случайно подслушал ее разговор со светленькой кудрявый подружкой в туалете, когда та спрашивала о дальнейших планах рыжей на этот вечер — а тут, машина есть, Славы нет. Да и не дурак Адидас, прекрасно видел, каким взглядом девушка награждала местного майора, пока тот разговоры разговаривал с авторитетом — читающий, злобным таким, словно прямо сейчас мент должен был вспыхнуть таким же всепоглощающим пожаром и заживо на месте подохнуть.       — Лешку жалко. Если бы не он, предали бы меня инквизиции, — смешок срывается с девичьих губ, а глаза упираются в уже вытащенное тело, накрытое одной только простынкой.       «Интересно, а от него что-то осталось?», — хороший он все-таки был мужик. Плохой бы себя в первую очередь спасать ринулся, а тот и сына с женой вперёд пропустил, а потом полумертвую чернокнижницу в окно выкинул, совсем о себе позабыв, да угарел. Страшная смерть и очень мучительная, никому такой не пожелаешь. Можно было бы в знак благодарности за спасение её тщедушной тушки слабенькую защиту на Лиду с Витькой забабахать, да отправить бывшего соседа поскорее на перерождение. Заслужил.       Эх, не хватался бы за бутылку, просто золотом бы был.       — Что вспыхнуло-то? — Кащей облокотился на открытую дверь автомобиля, терпеливо дожидаясь, пока пожарные вытащат уцелевшие вещи и Регина сможет оценить масштабы бедствия. И так жила впроголодь, теперь и вещей никаких не осталось.       Придётся ему теперь неделями наркоту варить, чтобы бабу свою всем необходимым обеспечить.       — Знаешь, когда Леша дверь открыл, мне показалось, что нам бензина ливанули. Горела только дверь, а потом за секунду коридор вспыхнул, — то, с каким спокойствием девушка говорила о произошедшем, отказывалось укладываться в голове.       «Шавка, ноги в руки, и на лодочную станцию».       Чернокнижница изумленно выгибает брови от приказных ноток в голосе бесовщины, — давно с ней подобного не случалось, в последнее время Зюпик был довольно ласков и необычно нежен, даже с Лидой — а бесовщина, в отместку за то, что мгновенно не исполняются его прихоти, пробежала по коже, словно муравей, заставляя взрдрогнуть от отвращения и холода одновременно. Сейчас до безумия хотелось обратно в горящую хату, чтобы кожа слезла с мышц и хоть как-то согрелась. И на кой только черт нужно её присутствие в самой пизде города, на окраине, где только днём они проезжали с Кащенко, пока он свой товар сбывал, непонятно. Богом забытое место, где разве что алкаши ночами и днями напролёт тусуются, последние деньги то на водку, то на азартные игры просирают, а ещё наркоманы притоны организуют, подбирая стоящих на трассах девочек. Зепюр зашипел на ухо, отчетливо уловив нежелание подопечной куда-то ехать.       — Ух, епта, — тело прострелило электрическим разрядом, и только вовремя среагировавший Кащей, подхвативший ее под локоть, удерживал от встречи с ледяной коркой асфальта. — На лодочную надо, — мужчина открывает было рот, чтобы задать логичный вопрос, но его быстро и бесцеремонно перебивают. — Не спрашивай ничего. Просто, блять, надо.