Гитара Хорхе Дьегаррона

Генерал Дьегаррон привычным жестом стянул перчатки и смял в кулаке, словно не знал, что с ними делать. Арно так же привычно подобрался — его эр немного ещё помнёт плотную чёрную кожу, а потом бездумно сунет перчатки куда-нибудь, и хорошо, если просто не обронит. Пыль мягко оседала на сапогах при каждом шаге, покачивалось чёрное перо на генеральской шляпе, колыхались полы короткого плаща. Негромко бубнил рядом интендант: — … извольте видеть, ни одного годного мешка там нет, десять подвод проверили… Арно старался не пялиться на генеральские руки, на длинные смуглые пальцы, на выступающие вены. — … а капитан настаивает, что весь фураж доставлен в соответствии с приказом. Мол, подпись есть, а его дело маленькое, каков мерзавец. Весь, весь овёс порченый, и что теперь с ним прикажете делать? «Известное дело, что». Над дальним лесом набухали тёмно-серые тучи, цеплялись брюхом за кудрявые макушки деревьев. «Хоть бы пошёл уже дождь, прибило бы эту пыль…» — Сжечь, — сухо обронил генерал. Гладко выбритая челюсть напряглась, закаменела — он был рассержен. Интендант, в отличие от Арно, на генеральскую челюсть никакого внимания не обратил, он продолжал говорить, и слова его сыпались и сыпались, как зерно из рваного мешка, и всё мимо головы Арно — в бурую придорожную пыль, на потускневшую, грустную без дождя траву. Где-то далеко, на севере была Торка, о которой он мечтал всю холодную зиму в Лаик — там лихие фульгаты скакали по лиловым от вереска холмам, гоняя «гусей», там Катершванцы и Окделл наверняка уже сражались плечом к плечу, а он прохлаждался здесь. Чистил ружья, стрелял по мишеням, перекладывал несомненно важные документы из папки в папку, от скуки ввязывался в дурацкие пари и учился варить шадди по-морисски, потому что Лопесу в этом деле верить было нельзя. Читал письма, написанные забавным почерком Норберта, который к талигским буквам добавлял острые бергерские засечки и рисовал на полях ёлочки и алебарды. Ричард писем не писал — рука его всё ещё заживала, но прислал перстень-печатку с вырезанным символом дома Скал, которую через Норберта просил считать обязательством. Признательность целого герцога, пусть и опального, разумеется, грела душу. Но приходилось признать, что оказаться в Южной армии было обидно. Обманывать других недостойно, а врать себе тем более последнее дело, и заниматься этим Арно не собирался. Досаднее всего было то, что винить можно было только себя — но за что? За желание помочь хорошему человеку? Братья сразу предупредили, что цена будет не пустячная. Не то, чтобы Лионелю это дорого обошлось, но упустить момент, не преподав Малышу очередной важный урок, брат не мог: «Савиньяки дружбой не разбрасываются». Арно и не собирался. О принятом решении он не жалел — лицо Ричарда, когда Давенпорт назвал его имя на площади, стоило того. Ему самому в тот момент было почти всё равно — Дьегаррон был кэналлийцем и хорошим командиром, Рокэ и братья его уважали, а об остальном Арно не думал, захваченный чужой радостью. А вот теперь время в пыльном кольце летних лагерей тянулось не-вы-но-си-мо долго, как та самая несусветная кляча. Хорхе Дьегаррон кэналлийцем оказался неправильным — до сих пор Арно представлял их всех похожими на Рокэ и Паоло, резкими, пылкими, говорливыми и весёлыми. Стрелки Дьегаррона такими и были — Арно сразу с ними сошёлся, и месяца не прошло, как его неуверенный кэналлийский обрёл беглость, и он научился понимать большую часть их шуток. А эра своего понимать так и не научился. И ведь не было в генерале Дьегарроне никаких особенных загадок — он был человеком негромким, уравновешенным, не лишённым чувства юмора, много не говорил, но знал при этом немало. По случайным обмолвкам выходило, что генерал успел попутешествовать, бывал в Багряных Землях, но от расспросов он ловко уворачивался, словно стеснялся. Арно сначала от нечего делать, а потом из любопытства, разгорающегося всё больше и больше, принялся пристально за ним наблюдать. Наблюдательность Арно сослужила ему плохую службу. Когда он понял, что взглядом постоянно ищет эра и готов часами рассматривать узор из вен на смуглых руках и острый, словно кэналлийским ножом вырезанный профиль с колючей тенью щетины, было уже поздно. — Нас ждёт скандал с фуражирами, — генерал досадливо хлопнул себя перчатками по бедру и остановился. — Полагаю, корнет, вы сумеете отличить дурной фураж от доброго? Интендант, оказывается, уже закончил со своим докладом, и теперь они оба смотрели на Арно. На переносице генерала прямыми углами обозначились две морщины. — Легче лёгкого, мой генерал, — Арно гордо ухмыльнулся. И в фураже он разбирался благодаря Эмилю, и инспектировать магазин было веселее, чем полировать генеральскую кирасу и пересчитывать патроны, даже если придётся потом сочинять рапорт. — Возьмёте отряд Аранды и отправитесь утром, — кивнул ему генерал и обратился к интенданту. — Капитана бригады пока под арест. С корнетом отправьте одного из своих писцов. «Эмиль или Рокэ приказали бы снабженца расстрелять на месте». Мысли Арно, верно. читались у него на лице, потому что генерал дёрнул уголком рта и устало добавил: — Мы не в походе. Есть время выяснять, глупость, небрежность или чей-то умысел. В далёких тучах за спиной Дьегаррона сверкнула молния. Арно задержал дыхание: раз, два… пять, семь, десять… Громыхнуло слабо и коротко. Следом звонко залаяла собака от ближайшей конюшни. — Я в вас не сомневаюсь, мой генерал, — зачем-то сказал Арно, и был награжён короткой улыбкой, разгладившей складки между бровями. — Не дерзите, корнет, — улыбка спряталась в строго поджатых уголках губ. Интендант отправился распоряжаться, а они повернули обратно к штабу — беспокойная кэналлийская кровь требовала от генерала постоянного движения, если его тревожили какие-то мысли. Все неприятные вести он выслушивал стоя, все сомнения разрешал ногами или скачкой. Неусидчивому от природы Арно это тоже пришлось по нраву. Тяжелее всего ему давались бессмысленные часы в приёмной. Фульгат, учил Ли, должен уметь ждать столько, сколько потребуется, при необходимости, но ведь совсем другое дело — лежать в засаде на противника, в ожидании неминуемой драки! В приёмную же тянулись посетители под стать давешнему интенданту — с жалобами, докладами, вопросами и спорами, и каждый день был похож на предыдущий. Арно ерзал на жёстком стуле, мечтая одновременно, чтобы все эти люди поскорее ушли и чтобы что-то всё время происходило. Приближающаяся гроза спугнула всех, и теньент Лопес в приёмной откровенно скучал. Возвращению генерала и Арно он искренне обрадовался — тот должен был его сменить на дежурстве. Генерал ушёл в кабинет, оставив-таки перчатки на стуле. Арно подхватил, расправил смятую кожу, приложил генеральскую перчатку к своей руке — ладонь у них была одинаковая, а пальцы у Арно чуть короче. Чёрным по чёрному перчаточник вышил на отворотах простой волнистый узор — Арно бездумно провёл по выпуклому шву пальцами. — Не скучайте тут, корнет, — довольный Лопес, насвистывая, шагнул за дверь, простучал каблуками по половицам. Его на окраине села ждала румяная вдова булочника, и никакая гроза кэналлийца не пугала. Арно ему по-приятельски завидовал — в жизни теньента было всё понятно и просто, именно так, как должно было быть у самого Арно. За приоткрытой дверью кабинета еле слышно зазвенели струны гитары, и Арно забыл и о перчатках, и о Лопесе, он весь превратился в слух. За окном стремительно темнело, и небольшую приёмную затапливал сумрак, скрадывая углы. В кабинете генерала горели свечи, и мягкий колеблющийся свет делал намечающуюся темноту ещё гуще. Арно сел прямо на пол, на плетёный пёстрый половик, прислонился спиной к стене рядом с дверным косяком — так было лучше слышно негромкий печальный голос гитары. Он никогда не слышал, чтобы его эр пел, но иногда узнавал знакомые мелодии, песни, которые Рокэ играл матушке, когда появлялся в Сэ. Но у генерала выходило иначе — и Арно раз за разом тщетно пытался ухватить эту непохожесть. Неуверенные аккорды сменились резким рваным перебором, музыка рванула в галоп — ударами лошадиных копыт по сухой равнине, и сердце в груди забилось часто-часто. Арно прижался виском к дверному косяку. В щель он видел кресло, запылённый сапог, обтянутое чёрной тканью колено, гладкий деревянный корпус гитары. Лицо генерала пряталось в тени, но Арно было довольно и пальцев, проворно перебирающих струны. Гроза накрыла село и лагерь рядом. Краем глаза Арно выхватил вспышку молнии между занавесками, в такт струнам по крыше ударил ливень, из распахнутой створки потянуло влагой и мокрой зеленью. Арно вдохнул полной грудью, потом сообразил, что окно следует закрыть — зальёт. Поднялся, неловко скрипнув половицей. Смуглые пальцы замерли, накрыли дрожащие струны, оборвав мелодию. — Корнет Сэ. Я так и знал, что вы ещё не ушли, — в усталом голосе генерала звучал еле заметный укор. — Сегодня моё дежурство, — створку слегка перекосило, и она никак не желала закрываться. Арно толкнул хлипкую раму так, что задребезжали стекла, нашарил непослушными пальцами тонкий крючок, а вот петля никак не находилась. — Я не хотел вам мешать, мой генерал. Поворачиваться было неловко и отчего-то страшно — но по звукам он догадался, что эр вышел из кабинета, встал в дверях по своей привычке. Руки, верно, сложил на груди. — Юности свойственно восхищаться зрелостью, Арно. Собственное имя, сказанное непривычно мягко и печально, пронзило навылет. Арно замер, вцепившись в подоконник, медленно повернул голову. Он не хотел слышать того, что скажет генерал, но Савиньяки не отступают ни перед врагом, ни перед правдой. — В моей жизни тоже был такой человек, — бледные губы сжались в линию, от носа вниз резкими росчерками пролегли складки. — Мне знакомы эти чувства. Они сильны, но скоротечны, как всякий восторг перед чем-то новым. Вы притрётесь, привыкнете ко мне, разглядите все недостатки, и пыл угаснет сам собой. Арно хотел возразить, возмутиться — как можно было спутать с восторгом ту отчаянную горячую нежность, которая разливалась внутри, стоило лишь взглянуть на эра или услышать его негромкий голос? Вместо этого он спросил дерзко и жалко, зная, что преступает черту: — А ваша… страсть тоже угасла? Сама собой? — Он погиб, — коротко сказал генерал. Дрянная старая краска на подоконнике крошилась и больно впивалась в ладони. Следовало немедленно извиниться, но слова застряли в горле сухими колючими комками. Арно разжал руки и заставил себя повернуться. Уши и щёки полыхали огнём. — Мне жаль. — Оставьте прошлое прошлому. Дождь барабанил по широким листьям тополя во дворе. — Я… — Арно начал и осёкся. Слов внутри было слишком много, они мешались, путались, а надо было начать так ловко, чтобы генерал захотел выслушать до конца. И ведь были и менторы, и риторы, и кровь Рафиано, и говорить убедительно всегда было легко, но вот всё пропало куда-то — именно теперь, проклятье, когда было так необходимо! Дьегаррон вернулся в кабинет, оставив дверь распахнутой, и Арно вошёл следом, принимая молчаливое приглашение. Генерал стоял у стола, спиной к двери, длинный пальцы беспокойно разглаживали скатерть. Арно торопливо отвёл глаза, зацепился взглядом за одинокую гитару в кресле, за отблески свечей на лакированном корпусе. — Я знаю способ излечить вас от этого — дать вам то что вы так жаждете. Было так просто представить, как это могло бы быть. Как славно было бы прикоснуться, прижаться, открыться, как эти смуглые чуткие руки трогали бы Арно — уверенно, как перебирали струны. Арно встряхнулся, отгоняя фантазии на положенное им место. — Мне не нужна жалость, мой генерал, — сказал он решительно, вскидывая подбородок. Небо за окном прорезала очередная молния. Дьегаррон заложил руки за спину и повернулся. — Я в вас не ошибся, корнет. Он собирался добавить что-то ещё, но на крыльце послышались голоса, стук, в приёмную ввалился промокший насквозь гонец, стянул шляпу: — Срочный пакет от Первого Маршала для генерала Дьегаррона! — и всё неторопливое, неспешное лето кончилось в один миг.