В каждом коллекционере дремлет психопат

Ной Максвелл — идиот, каких ещё поискать. И ладно, будь дело лишь в этом его бесполезном, безмозглом сопротивлении и растущем из оного зубоскальстве. Просечек было много: можно было собирать как коллекцию сраных карточек. Вот карточка: «Я пользуюсь твиттером для изложения моих мыслей». Вот карточка: «Я делюсь о ситуациях с потусторонней херней в моей жизни посредством видеоблога в интернете». Карточка: «У меня не заклеена пластырем веб-камера на ноутбуке». «Я не пользуюсь режимом инкогнито и vpn-программами». И десятки, десятки других. У Наблюдателя целая база данных с этими карточками-проёбами Ноа Максвелла, заархивированными по zip-файлам в соответствии с названием. Каждая — осколок от его души, отображение личности. Легко предугадать следующий шаг, реакцию человека, если изучил каждый пост в блоге и личные переписки. Сохранённые файлы в гаджетах. Планировку дома и содержимое ящиков рабочего стола. Каждый потаённый секрет. Вы будто знакомы вечность, братаетесь с пелёнок, за одним лишь исключением — в противовес всем знаниям Наблюдателя, Ноа о нём не знает нихера. Даже рожи его не видел. Не слышал ни разу его голоса, за исключением мерзотнейшего хохота. Не знал хотя бы имени, простого и человеческого, скрывающегося за безликим «Наблюдатель». Абсолютная беспомощность. Как сопротивляться, не зная, кто твой враг? Изначально всё, что от Наблюдателя требовалось — это стандартный сбор информации. Это, знаете, сама суть его существа, продиктованная ещё на этапе имени. Его цель с момента первого вдоха — обозревать подноготную тех бедолаг, что кровно связаны с четой Максвеллов, дробить им кости и преподносить их, окончательно сломленных и сдавшихся, Администратору на блюдечке с голубой каёмочкой. Желательно, с дневником нациста в зубах, вместо яблока. Со вторым этапом не сильно везло. Но Ноа Максвелл же, спустя стандартный этап изучения, стал вызывать личный интерес. Вместе с ним — необъятное, нестерпимое желание обладать. Как ценным экспонатом. Как личным трофеем. Не отдать Администратору, но уничтожить собственноручно. Владеть всецело хоть так. По сути, выходило: держа Ноа на поводке вечным призрачным присутствием за спиной, он успешно рушил его. Выжирал ясность рассудка. Пролезал во сны. Мысли. Ноа в стенах своего дома, в кафе, на улице смаргивал тень Наблюдателя с периферийного взгляда, старался унять заходящееся галопом сердце. Его нет там, говорил он себе, никого там нет. Раз за разом. Мантра успокоения. А руки сжимались в кулаки. Не верил себе. Вечная паранойя. Заведённый курок. Занесённое над башкой лезвие гильотины, грозящее в любую секунду полететь вниз. Ожидание изматывает хуже открытого нападения с применением физического вреда. Больше всего на свете люди страшатся неизвестности. Если задаваться вопросом, какие психологические игры уничтожают человека изнутри лучше всего, то ответов может быть бессчётное количество. Нужна конкретика. Личное предпочтение истязателя, в конце концов. У них у всех здесь, в Его паутине, есть свои методы, свои любимые способы и рычаги давления. Проверенные годами. Безотказно работающие на всех кандидатах без исключений. Ноа не особенный, как бы не пытался доказать обратное. Смутьян, повязанный с ним с момента первой версии временной линии, ни черта не менял. Ноа не особенный, а поэтому вздрагивал, когда обнаруживал на отснятой за ночь записи кадры, где Наблюдатель стоял у его кровати часами напролёт. Где он смешливо касался кудрей, щетинистой щеки, родинок на шее. У Ноа пересыхала до трещин глотка, когда он находил прослушку. Стандартный метод: найти приманку-устройство, вынюхать носом ещё несколько расположенных на поверхности и только после этого дойти до истинной. Джекпот, сука. А потом в новой трансляции Наблюдателя он всё равно видел кадры, снятые позже. С совсем другого угла. Ноа изрыгал самые страшные проклятия и ругательства, когда в новых постах в его твиттере не было пробелов и в конце стояла чертова «ʘ». Чёрная метка, отметина Сатаны. Я всегда рядом, говорили действия Наблюдателя, я прямо за твоей спиной. В каждом твоем предыдущем шаге. В настоящем. Будущем. Найди меня. Но Ноа не хотел его искать. Срань была в том, что Наблюдатель всё равно следил. Независимо от его действий. Ноа рявкал: «блять», — когда вместо коридора за дверью оказывалась вымощенная досками тропа. Ноа шептал: «блять», — когда по ночам смотрел возбуждённым взглядом в экран ноутбука. Ассортимент краткой, эмоционально отзывающейся в каждом реакции на любой случай жизни. Коллекция в коллекции. Наблюдатель жал по клавише «Print Screen», увековечивая раскрасневшуюся морду Ноа в личной папке на физическом носителе и в мозгу. Неделю спустя Ноа разжигает на заднем дворе костерок в мангале и злостно, почти истерично пихает кочергой помеченный разрывом конверт и прилежащий к нему листок бумаги с короткой записью. «Ты смешон и жалок, когда кончаешь с таким лицом». Почерком Кевина. Лежащий ранее в письме распечатанный скриншот своего лица Максвелл порвал на куски и забил ими желудок ещё до того, как взял канистру с бензином с гаража. Он, блять, не будет записывать видео об этой находке. После этого он не ночевал в доме несколько суток подряд. Да и не спал, тоже. Каждый раз, прикрывая веки, Ноа видел своё лицо. Грани весов с Наблюдателем уравнивались. Когда ночуешь на новом месте — нормально не выспишься. Тут другой, непривычный матрас, другая подушка. Даже постельное белье ощущается кожей неприятно. Вкупе с непрекращающимися кошмарами в моменты, когда удается побороть бессонницу, выбивается бинго. Ноа знал, что это не поможет. Два раза не прокатило: ни на День Благодарения, ни на Хэллоуин, — но тупая поговорка о любви Бога к троице ещё плескалась внутри тупой надеждой. Может, хоть в этот раз ему свезёт. Должен же быть конец тёмным полосам в его жизни. Небольшая передышка. Захват воздуха поглубже в лёгкие, прежде чем сгинуть в пучине. Он верующий. Бог не мог отвернуться от него настолько. Так? С утра второго дня в отеле шторы, закрытые на ночь, были распахнуты. С окна дул сквозняк, холодящий саму душу. Руки хотели схватиться за камеру, пройтись с ней по номеру в поисках посланий-прослушек-ёбанных-печенек-с-предсказаниями, хоть чего-то, намекающего на чужое присутствие, но была проблема. Он оставил камеру дома. И зарядку от телефона. Исключил таким образом желание вглядываться в бездну, чтобы бездна прекратила таращиться на него. Оказалось, его слепоты растревоженной бездне было мало. Ноа говорит: «Иди нахуй, Наблюдатель,» — и в ответ из-под подоконника пиликает оставленная им c ночи срань. Насмешка. Проживание выйдет дороже на пару баксов, потому что на несчастной батарее остается видимая вмятина после того, как Максвелл с ноги зарядил по ней. Со злости. Вовсе не для того, чтоб достать прослушку. У него этих обезвреженных бомб слежения уже собралась дома целая коробка. Иногда он сдавал их за деньги. Ноа не хочет знать, когда наличие жучков в его жизни стало такой же нормой, как почистить зубы или сходить посрать. Незавидная повседневность. Однажды этого станет Наблюдателю недостаточно. Мелкие козни станут надоедливыми и не приносящими ему наслаждения. Но теория эволюции гласила, что всё неизбежно развивается. Переходит в новую стадию. Стагнация не вечна. Эволюция одержимости — закономерный, оправданный процесс. Наблюдатель отпивает с кружки, сидя перед разбросанными по столу бумагами в кофейне на первом этаже отеля. Отшиб Кейп-Корал — это недостаточно далёкое расстояние, чтобы пропасть с радаров. Особенно если парковать тачку под общественными камерами. Да и следовало хотя бы создать одноразовую почту, на которую выслали бы документы о заселении. Использовать старую было всё равно что приглашением. Чем же ещё. Пару дней тишины сработали безотказно: Ноа Максвелл — редкостный идиот. Не стоит забывать такие очевидные вещи. Информационный пузырь, в который он себя погрузил, усыпил его бдительность. Расслабил перенапряженные нервы. Его сон улучшился здесь. Маленький островок Эдема. Демоверсия обычной человеческой жизни, которая у него была когда-то. Никаких гарантий, лишь слепая вера. Он, наивный кретин, купился. Продался с потрохами идее временного отшельничества на нейтральной территории, не доперев, что это лишь мышеловка. И он попался весь. Взять его всего, поглотить — закономерность. Ты виноват сам, Ноа Максвелл. В ночь перед выселением он спит особенно крепко. Убаюканная настороженность к окружению сыграла с ним злую шутку: не стоило делать второй и последующие глотки, если вода из кулера возле номера показалась тебе странной. Стоя над бессознательным телом, Наблюдатель ощущает, как у него подрагивают пальцы. Предвкушение. И когда он сдёргивает одеяло одним рывком, уткнувшийся лицом в подушку Ноа Максвелл не просыпается, и это — его главная ошибка. Кто, съедаемый изнутри на протяжении месяцев такой страшной тягой, остановился бы? Даже люди не могут сдержаться в эти моменты. Что говорить о существах иного измерения, не обременённых моралью и другими точками давления? Липкие касания. Размытые, сюрреалистичные образы. Слабые духом совершают после такого суицид. Они пытаются держаться, но в конце концов не могут сносить эту боль в их существе хотя бы ещё день, минуту, секунду. Наблюдателю искренне интересно, как будет вести себя постфактум Ноа. Кому он скажет. Где проскользнут мысли о произошедшем этой ночью: твиттер, бумага, запись на диктофон? Наблюдателю до приятной судороги внизу живота интересно, надломится ли рассудок Ноа. И как громко это случится. Осквернение плоти. Слепота. Это — высшая степень обладания. Власти над предметом коллекции. Слишком глубокое погружение. На этом этапе ты прорастаешь в чужих мозгах, как раковая опухоль. Как близнец-паразит. Вы — почти единое целое; односторонность связи не беспокоит ни капли. В этот момент нет ни Бога, ни Администратора. Никто не вмешался. И Ноа Максвелл не проснулся.

***

Ноа Максвелл открывает глаза утром. С окна дует ветер, но запах в номере густой, пропитанный потом и мускусом. Простыни под ним скомканные, несвежие, хотя только вчера заходила горничная. Странно. Кошмаров не было. Ему впервые за долгое время снилось абсолютное ничего. Лёг — и вот уже открыл глаза. Хочется лечь спать дальше нестерпимо: под веками сухо, дерёт жутко. Будто туда щедро сыпанули опилок. Тело размякшее, не готовое пока воспринимать реальность. С окна ещё не светит даже. Ещё часок. Голова — свинец. Не поднять. Ноа сглатывает, прикрывая глаза; кадык заторможено прокатывается под кожей пересушенного горла. Выпить стакан воды, а потом спать дальше. Ленивый рывок. И страдание, застигшее врасплох. Он всхрипывает, уязвлённо и непонимающе, скручиваясь на боку. Закидывает руку назад, к спине; щупает по коже пальцами. Мокро. Липко. Его начинает мутить, но он ещё не может понять, почему именно. Ноа медленно садится, едва совладав с непослушным со сна телом. Затуманено осматривается. Разве я не лёг в футболке, думает он. Мысль блёклая, невнятная. Взгляд цепляется за раскиданную по полу одежду. Футболка. Чуть поодаль — пара домашних штанов. Он вчера пил? Ноа тянется рукой за футболкой, и, болезненно взмыкнув, заваливается носом вперёд. Стенает звонко, коротко, сжав зубы покрепче. Твою мать, а. Откуда эта боль. Он не чувствовал ранее чего-то подобного. Откуда это страдание. Попытка сосредоточиться на источнике. Провал. Попытка встать. Успех. Маленькие, кроткие шаги. Он хватается за прикроватную тумбу, страшно покачнувшись. И под ладонью слышится хруст. Нет, думает Ноа, только не это. Убирая руку, он видит то, чего боялся: на углу тумбы лежит раздавленное печенье с предсказанием. Пальцы совсем не гнутся, когда достают его из упаковки. Он расправляет комканную бумажку, слыша, как в висках стучит пульс. «Violentiam commisi, reus sum, sed laetus sum. – ʘ Счастливые числа: 5, 10, 15» Он не знает латыни, с трудом выучил в своё время главы торы на иврите, но одной подписи достаточно, чтобы понять. Ноги не держат совсем. Оседая на пол, Ноа чувствует, как трещит по швам голова. Как детонирует болью поясница. Цепляясь за спутанные кудри, пытается протолкнуть через сдавленное горло вой. Крик. Проклятия. Что угодно, лишь бы зазвучать. Создать шум, позвать на помощь, запоздало, бесполезно. И тут безумно вращающиеся в орбитах глаза видят его. Ноутбук, — его ноутбук, — светящий экраном со стола в середине комнаты. Открытая вкладка камеры, кривым зеркалом отражающая сгорбленную фигуру на полу номера отеля. Ноа Максвелл кричит раненым зверем, с размаха швыряя стационарный телефон с прикроватной тумбы в его направлении. Наблюдатель жмёт пальцем по «Print Screen», завершает удаленную запись экрана за секунду до того, как ноутбук с грохотом завалился. С колонок ещё с минуты звучит его искажённый треском и помехами смех. Больше всего Ноа Максвеллу хочется проснуться. Но он не просыпается.