Песья верность

      Сергей мягко сползает вниз по стене, спиной собирая всю штукатурку. По зеленой траве весело прокатывается что-то пушистое, вдали грохочут несмолкаемые, разрывающиеся бомбы. Гул самолетов и редкие крики безымянных душ были ему вместо колыбельных, когда Нечаев слонялся по цветущей полевыми цветами поляне. Он обшарил каждый уголок, благо места было немного: два прихлопа, три притопа и вот Чистилище и закончилось. Немного обосновавшись, даже пытался подстроить его под себя: нашел уютное жилище, крышу даже из подручных средств залатал: шляпки близрастущих грибов оказались несъедобными, зато прекрасно впитывающими влагу. Обрывки воспоминаний его пустой жизни уже порядком осточертели, и П-3 готов был уже повеситься на ближайшем столбе на собственном хвосте, только бы поднасрать Харитону. Забавный ублюдок. Мало того, что убил, так ещё забрал хер пойми куда, дал возможность превращаться то ли в кота, то ли в мутанта, и счастливый там, на поверхности, живет. «А ху-ху не хо-хо, товарищ Хранитель Знаний?» У Сергея не хватало злости. Не хватало яда, чтобы выразить всё то, что накопилось внутри по отношению к бывшему товарищу. Другу. Он, блять, в руке у Сережи жил, был частью его искалеченного мира. Но Нечаев доверился. Нечаев проебался. Злобная псина даже после того как сдохла под забором собственного дома, всё еще скалила гнилую пасть. А когда выпал шанс выбраться, буквально спустился с небес, не смог ухватиться. Криворукий дебил. Все, что не касается разрушений или оружия у него получается плохо. Он ведь мог схватить [Катю] Близняшку за руку, но координация приказала долго жить и гравитация показала ему его законное место.       Лимбо дышал. Без времени и пространства, место не подчинялось никаким законам логики или смысла: росло, размножалось, наполнялось. Агент не знал, неделя прошла или месяц: лишь наблюдал, как из выжженной земли пробиваются деревья, как море, подобрав под себя трупы, отступает, оставляя вылизанный песчаный берег пустым, а после там, вырастая из виноградных лоз, прорастают деревни. Сергей этому радовался с детской искренностью. Под палящим бесконечным Солнцем пересекал новые границы, вдыхая полной грудью незнакомые ароматы. При каждом вдохе тело пронизывалось электрическими волнами. Плевать. «Ты же забыл обо мне, Радеонович» Словно расплачиваясь здесь за грехи, совершенные в Москве, его и не оставили в одиночестве. Ладно те произведения художеств безумного диабетика, которые от выстрела рассыпались безвкусной карамелью, Элеонора появилась также внезапно, как и Нечаев научился креститься. Здесь ее шутки воспринимались легче, дело привычки. Но вот то, что хитроумная машина каким-то только известным ей микросхемам способом она догадалась, что перед ней «брутал с сюрпризом», а не конь-осеменитель, оставалось загадкой. Но вот наседания на сексуальную близость стали раза в два настойчивее и чаще.       От скуки перевоплощаясь, пробегаясь по местности, путая следы несуществующим хищникам, Сергей забредает в недавно выросший лес. Он видел оленя. Грациозного зверя, сошедшего с газетных черно-белых вырезок ушедших лет. Нечаев было подобрался в присядь ближе, на громадное чудо, шевельнув бархатными ушами, метнулось в чащу, напуганное неизвестным «охотником». А потом он вышел на «Хвойную». Неприметную, полуразрушенную деревеньку, где то и дело сновали уродские манекены. Сережа радовался тому, что хотя бы у него не отняли единственную отраду: огнестрел. С ним можно было забыться. Жаль, что пуля в висок не погружала его в желанную темноту и забытье, а возвращала на ядовито-зеленую поляну.       Видеть знакомые лица оказалось приятно, хотя и удивительно. Не зря говорят, что «мертвое к мертвому» тянется, а «живое - к живому». Лицезрев после очередного забега по окрестностям, на пороге своего убежища Штокхаузена, с любопытством рассматривающего архитектурные перипетия сладкого домика, П-3 первым делом хорошенько протер глаза. А потом, собравшись трепещущим духом, окликнул, выпрямившись во весь боевой рост, твердым шагом направляясь навстречу нервно вздрогнувшему человеку. «Товарищу» по обстоятельствам. Кто глубоко ранен не взаимными чувствами и убит собственной поспешностью. Влюбленностью. Они разговаривали. Без взаимных унижений, без приказов и взора свысока. Немец говорил тихо, хрипло, тер бледные, изорванные шрамами щеки, мимолетно касался то груди, то затылка. Граната не оставляет после себя ничего. Фриц был эфемерным, Лимбо собрал его лишь по подобию, по памяти. Они тщательно подбирали слова, молчали. Сергей брал разноцветный кофейник и вливал в невообразимой формы кружку едко пахнущий мятой чай. Беседа мягко выруливала к общему предмету беспокойств. — Я не знаю, что тебе сообщить, майор. — Акцент ласкал слух, ведь в «Челомее» Сережа сравнивал этот голос со звуком вилки, скребущей по пустой тарелке. Сказывалось одиночество и долгое отсутствие адекватных собеседников. Оправдание подойдет любое - Нечаев скучал. — Дмитрий Сергеевич пока…— Прочищает горло, все водит металлической ложкой по остывшему чаю. — Не готов к встрече с тобой. «С тобой, мудила, зато готов. И не выдашь мне его, сволочь. Уж я тебя знаю» Кружка разбивается в дребезги над головой говорившего, осыпается бессилием. Нечаев покидает пристанище, истерично хлопнув дверью, не слушая торопливых объяснений. Воет от тоски и понимания. Хозяин нашел нового питомца.       Давние знакомые — одно. Другое дело — Гусь. Болтливая пернатая тварь не отставала от уставшего майора. Маячила на горизонте, досаждала, видимо закончив все свои птичьи дела. Прикончить гада, а заодно и проблемы, не представлялось возможным. Где бы не находился — животина налетала со своего насеста, шипела человеческим голосом. Сновала под ногами. Однажды, правда, заставила выпасть из реальности: в огороде, треща о том, какой майор дурачок, запрыгнул ему прямо в руки, теплой шее вжавшись в кофту. — Че смотришь, дубинушка? Гладь давай, пока добрый. Так он когда-то гладил Избушечку. Или Избёнка. Но тот не кусался, когда желанная ласка надоедала. Сергей солжет, если назовет назойливую пташку бесполезной. Именно она, в результате очередных догонялок и оров на всю округу, и привела заебавшегося солдата к Филатовой. Которая, при виде Сергея, скрестила руки на объемной груди. Столько смешанных чувств в чужих глазах он не видел давно. Гнев. Отчаяние. Страх. Ненависть. Печаль. Тоска. Узнавание. Жалость.       Но некоторые законы природы остаются неизменными. — Ебануться. — Нечаев уже долго умывал рожу в ручье, пил просоленную кровью воду, только бы заставить организм работать по-старому. Лимбо оживал. Наполнялся мертвым прошлым. Душил Сергея, не давал вздохнуть, и все норовил подкинуть подлянку. П-3 бы и дальше прятался в Пряничном Домике, посылая в пешее эротическое любого, кто нагрянет в гости без приглашения. Если бы не течка.       Мало кто догадывался, что по идее Нечаев должен глупо хихикать, прятать глаза от пристальных взглядов и манерничать, вместо того чтобы материться похлеще зажатого рельсами пьяного мужика, курить махорку и жать штангу. Быть омегой в советском обществе — не приговор а факт, который надо принять. Есть девочки-альфы, есть мальчики-омеги, есть беты обоих полов. А есть Сережа, снимающий штаны перед одноклассниками, чтобы наглядно показать, куда они могут идти строевым шагом вместе со своими приколами и подкатами. Тогда, первого сентября, они должны были перейти в шестой класс. И все это в форме шутки. Пионеры выдрочены так, что на подобные выкрутасы надобно смотреть сквозь пальцы буквально, закрыв глаза ладошкой: всем, кроме суровых преподавателей и комсомольцев. Узнав о «голом происшествии» смеялась вся партия. Сергей получил выговор, по ушам, и был поставлен в угол.       Он рос непоседливым мальцом, которому с пеленок вдалбливали, что нельзя давать себя в обиду. Пацан это воспринимал как умел: не по книгам а по уму — когда тебя хватают, не строй из себя недотрогу, не жеманничай, не проси, а выцарапывай глаза, бей промеж ног и беги. Но это случалось редко: Серый был хохотушкой, душой компании, слушал за двоих, бухал за пятерых. Никогда не просил проводить до дома, лучезарно улыбался и отрицательно качал головой на предложения тет-а-тета в каком-нибудь кафе. Дмитрий Сергеевич уважал его принципиальность и исполнительность, они часто говорили по-душам, ученому было до лампочки Ильича половая принадлежность подчиненного. Уже профессиональный интерес загорался где-то внутри, разливался теплом в холодной, расчетливой душе, когда «омежка» показывал впечатляющие результаты по военной подготовке. А после Болгарии, собранный как конструктор «Лего» заново «волшебными» руками, Сережа возненавидел в первую очередь себя. Таблетки в рот. «Блокатор» за шиворот. Ухажеров нахуй. Его тело отказывалось принимать то, что раз в месяц ему надо было открыть двери пошире и принять позу «рака». Раньше он этим и не промышлял, а избавившись от внезапных всплесков гормонов и мерзкой липкости промеж ног, был на десятом «небе» от счастья. Добавились только сверхчувствительность, потребность в тактильности и избирательность изнывающего без интимной близости тела.        За помощью было обратиться не к кому. С повышенной температурой, слюноотделением, да еще и водопадом в трусах много не набегаешь. Его так перекашивало от боли только после лазерных «терапий» Грифов, но сейчас от боли не закроешься щитом. Благо доктор, который не вышвырнет за шкирку, находился неподалеку. Как-бы Лариса к нему не относилась, все равно напоит отвратным пойлом, сделанным из многообразия местных травок. Она видит его уже склоненным к земле-матушке у собственного порога. Морщится. Видимо, даже она чувствует амбре, исходящее от Сергея: на горький шоколад, нотки коньяка и отголоски хвои сбежится вся движимая и недвижимая округа. — Заходи. — Видя, как замутнен взгляд новоиспеченного пациента: с пылу, с жару, бери не хочу, стеснительно исправляется, поправляя прядь волос. — Вползай. Девушка тростинкой покачивалась на ветру. Сергей видел, как она старается твердо стоять на ногах. Лимбо воссоздал ее образ, под нитями костюма сшил заново ранее разорванные ткани, влил полимер вместо крови. Его действительно отпаивают чем-то густым, свежим, горячим. Они не тратят время на обмен любезностями, все понятно по слабо выдавленному нечаевскому «Спасибо, док». Подобие комнаты, в которой они находились, щепетильно и трепетно убрана. Агент подмечает, отпивает еще глоток, открывает рот: И не успевает спросить, ибо раздается стук в дверь. Когда слышит до боли знакомый голос, не теряется, оперативно хватает стул и швыряет в окно, уже надеясь вторым по счету вылететь за ним. Да каменеет, заскулив. В прихожей слышится возня, торопливый шорох одежды. ”Рыцарь спешит на помощь принцессе. Тьфу” — Вить, подожди минутку. — Лариса ориентируется быстрее, хватает майора под локоть и пинком запихивает под первое, что пришло в талантливый мозг: под кровать.       Не стоило удивляться и тому, что гребанный театрал тоже ошивался здесь, недалеко от Филатовой. Сергей наблюдает издалека, разбивает костяшки пальцев о бетонные стены разрушенных зданий. У двери показываются вымазанные в грязи рабочие тяжелые сапоги. — Что-то случилось? — Голос сочится беспокойством, а Нечаев уверен, что лицо исказилось гримасой участливости. — Нет, все в порядке, мы же договаривались. — Гремит столовая утварь, заметаются следы «преступления». Ее не беспокоит выбитое окно. — Я не вовремя? — Голос мужчины становится ниже. Рычащим. Почуял легкую добычу. Утырок. Еще носом своим поводи. Нечаев часто видел, как реагируют альфы на течных омег. Они для них как мясо, только полезное. Майор готов был преподнести парочку сюрпризов. Сработать на эффекте неожиданности. — Как раз наоборот. — Тембр из напряженного перетекает в ленный, медовый. Так говорят люди, у которых уме поселился какой-то навязчивый план. Сереже это не нравится. — Садись. «Блять» Постель натужно скрипит под весом двух человек, и Сережа прокусывает ладонь до следов, до крови, только бы не стонать. Время тянется слишком долго. Беседа обещает быть занимательной.