Амарант

Эдельвейс стоит у дверей, отделяющих её от огромного зала, слышит, как внутри смеются воины и играют музыканты, и не может заставить себя переступить порог. Внутри для неё каждое лицо — лицо убийц её семьи. Стража снаружи совсем не обращает внимания на то, что наложница уже десять минут переступает с ноги на ногу — мужчины, хотя напрямую в празднике не участвуют, не отказывают себе в удовольствии испить вина, которое им приносят слуги. Праздник продолжается и за стенами дворца — торжествуют все жители столицы. Эдельвейс, понимая, что каждая минута её задержки усугубит возможные последствия, находит в себе силы и шагает к дверям, которые сразу же раскрываются перед ней. Внутри вытянутого зала на подушках лежат ближайшие воины Тамариска. Меж них то и дело снуют слуги, а Эдельвейс, устремив взгляд в центр, быстро находит императора и Амариллиса, которые, находясь среди воинов, не держатся хоть сколько-то отстранённо. Тамариск общается с неизвестным девушке воином, сидящим слева, а Амариллис заливисто смеётся над какой-то шуткой, и его звонкий смех разносится под высокими сводами. Эдельвейс едва успевает шагнуть внутрь, как рядом с ней вырастает смотритель и негромко подсказывает: — Повелитель хочет видеть тебя. Ступай. Эдельвейс не ощущает на себе ни одного взгляда, пока идёт. Кажется, Тамариску она совсем неинтересна, потому что он даже не смотрит в её сторону, увлечённый разговором. Эдельвейс останавливается в двух метрах от него и мысленно отсчитывает секунды до того, как на неё обратят внимание. Ровно четыре. Затем Амариллис, не обернувшись к ней, приподнимает свой кубок и бросает в никуда, но обращаясь к пленнице: — Налей мне вина. Эдельвейс подхватывает кувшин и, старательно сдерживая дрожь в руках, которые сцеплены золотыми наручниками с длинной цепью, выполняет приказ. Она, наклонившись, невольно демонстрирует грудь, чувствует липкий взгляд воина, который сидит рядом, и вздрагивает от расслабленного голоса Амариллиса, не сразу осознавая, что в этот раз он обращается не к ней: — Нельзя даже смотреть на то, что Повелитель выбрал своим. — Прошу прощения, господин, — мужчина мгновенно опускает глаза и делает вид, что увлечён едой. — Я подумаю, — усмехается Амариллис, безучастным взглядом скользнув по фигуре Эдельвейс. Девушка до этого момента была уверена, что Тамариск её даже не замечает, но он протягивает ей кубок, и наложница, шагнув ближе, наполняет его вином. Тамариск изучает её внимательно, тщательно отмечая каждую деталь образа, над которым несколько часов кружили служанки. Пальцы девушки до побеления сжимают ручку кувшина, ногти впиваются в нежную кожу, и Эдельвейс уже уверена, что не отпустит ручку. Взгляд императора постепенно становится темнее, тяжелее, но он только едва уловимо качает головой, и Эдельвейс, восприняв это дозволением отойти, ступает в сторону, туда, где сидят несколько наложниц, которые были удостоены чести присутствовать. Двери вновь раскрываются, внутрь вступает Амарант, и все в зале забывают, как дышать. По её тонкой фигуре струится красное платье с серебряной вышивкой, волосы убраны в незамысловатую причёску, которая простотой лишь подчёркивает элегантность девушки, а на губах светится привычная ей мягкая улыбка. Амарант медленно шагает к императору, не замечая никого другого, остановившись, слегка склоняется, этим выражая почтение ровно настолько, насколько нужно, но Тамариск после её не отпускает — вместо того, чтобы присоединиться к другим наложницам, Амарант опускается на подушки слева от императора, ограждая его от воина, с которым Тамариск прежде разговаривал. Справа от императора сидит Амариллис, поприветствовавший Амарант лишь лёгким кивком. Зал украшен самыми разными цветами — ими же украшен и дворец, и весь город. Эдельвейс не нужно выходить на балкон для того, чтобы слышать, как с улицы доносятся музыка и песни — ими пропитано всё, и нельзя и представить, чтобы кто-то из жителей империи не принимал участие в празднике, который объявил их повелитель. Музыканты в зале заводят очередную мелодию, в которой чувствуются сладость вина и тягучесть мёда, и наложницы по своему желанию выходят в центр для того, чтобы завлечь императора танцами. На девушек смотрят и другие воины — кто украдкой, а кто открыто, не скрывая восхищения и желания. Эдельвейс забивается глубже и радуется тому, что никто из присутствующих на неё внимания не обращает. Праздник будет продолжаться несколько дней. За всю ночь Эдельвейс лишь дважды переглядывается с Амарант — для этого нужно поднять голову и взглянуть в сторону императора. В тот раз, когда две девушки пересекаются взглядами, Амарант с улыбкой приподнимает свой кубок и делает глоток сладкого вина, демонстрируя этим свою поддержку. К середине ночи наложницы собираются выйти в сад и зовут с собой Эдельвейс, и та соглашается только после внутренней борьбы с самой собой, которая оканчивается тем, что Амарант, заметив её колебания, малозаметным жестом высказывает одобрение. — Тебе нравится во дворце? — спрашивает одна из наложниц в саду. Ночью на улице головокружительно пахнет жасмином, который раскрывает свои бутоны навстречу холодной и отрешённой Луне. Эдельвейс купается в ароматах цветов, слушает пение птиц, которые звучат лишь ночью, и раздумывает над тем, как ей сформулировать свой ответ. Получается неопределённо: — Наверное, — вздыхает она. — Тут везде очень красиво, потрясающий сад. — Мы так и не успели познакомиться. Меня зовут Скабиоза. Скабиоза отчётливо чувствует в ответе неискренность, но её и не ждёт, в общих чертах осведомлённая о судьбе новой наложницы. Сведения эти, конечно, весьма ненадёжны, потому что узнавать их получилось отрывками и больше только в качестве слухов — в полной мере историю Эдельвейс знают лишь Тамариск, Амариллис и Амарант, но никто из них не станет откровенничать с наложницей, пускай даже она вторая. Гарем императора весьма символичен — всё реже и реже он хочет видеть у себя кого-то, кроме Амариллиса — все знают об их отношениях. Хорошо Тамариск относится и к Амарант. Скабиоза не ищет вражды с первой наложницей, прекрасно осознавая то, что одно преимущество у неё есть. — У тебя очень красивое имя, — лёгкая улыбка мелькает на губах. — Я Эдельвейс. Тамариск сегодня лишь мельком взглянул на Эдельвейс, но на других наложниц он вовсе не смотрит, а потому Скабиоза чувствует, как внутри склизким червячком шевелится подозрение. — Обычно мне тяжело запоминать чужие имена, — старается придать своему голосу легкомысленности Скабиоза, — но твоё я запомню. Другие наложницы уходят чуть дальше, а девушки ещё не успевают отойти достаточно далеко от дворца, потому служанка, приставленная к Эдельвейс, находит их, особо не стараясь. Она легко кланяется Скабиозе, оборачивается к своей госпоже и негромко зовёт: — Вас желает видеть повелитель. Дыхание на миг спирает, а кровь отливает от лица, но раньше, чем Эдельвейс выскажет собственную слабость, она делает шаг ко дворцу. Ей отчего-то не хочется показывать страх перед новой знакомой, потому что, сколь та не была бы доброжелательна, доброта её скорее напускная, чем настоящая. Обернувшись, Эдельвейс коротко прощается со Скабиозой, и та отвечает ей лёгкой улыбкой: — Ступай, — девушка следит за каждым шагом Эдельвейс и лишь тогда, когда расстояние между ними увеличивается настолько, что её речь не будет услышана, усмехается: — Может быть, мы видимся в последний раз. У покоев мяться столько же, сколько у дверей зала, не выходит — Эдельвейс лишь приближается к дверям, как двое воинов, охраняющих комнаты императора, тянут ручки и впускают девушку внутрь. Тихим перезвоном откликается цепь на руках девушки, напоминающая о её положении, но все мысли заняты тем, по чьему приказу эта цепь соединила тонкие запястья. Он оборачивается на звук, с балкона делает шаг в спальню и радушным жестом приглашает Эдельвейс внутрь: — Входи. — Повелитель, — едва выдавливает из себя приветствие Эдельвейс, не уверенная в том, что её речь звучала хоть чуть громче шёпота. Двери за ней закрываются, и это обозначает то, что пути назад нет. Эдельвейс не слышала последней реплики Скабиозы, но и без того знает, что ей эту ночь не пережить. Тамариск улыбается чужому страху, но улыбается как-то по-доброму, без издёвки или желания причинить боль. Эдельвейс улыбке верить не хочет, прекрасно помня первую их встречу. Тамариск медленно приближается, напоминая готовящегося к атаке хищника, останавливается совсем близко и пальцами касается чужого подбородка, заставляя девушку поднять голову, и внимательно всматривается в её глаза. Он питается страхом, питается безысходностью и затаившейся глубоко внутри ненавистью, которая обязательно разрастётся позже. Тамариск мягко касается своими губами чужих, пытается углубить поцелуй, но Эдельвейс инстинктивно лишь крепче сжимает губы. Стоит мужчине отстраниться, как она набирает в грудь воздуха и уже открывает рот, чтобы произнести то, что собралась, как горячий палец касается её губ, опаляя этим прикосновением, и Тамариск с лёгкой усмешкой предупреждает: — Ты скажешь — пожалеешь. Я сделаю тебе больно и тоже буду жалеть. Не лучше ли молчать? — Я не хочу, — всё же срывается с губ. Эдельвейс действительно жалеет, прямо в следующую секунду, когда пощёчина обжигает кожу её лица. Тамариск не вкладывает в удар и доли своей силы, но хрупкая девушка едва не падает, и спасает её от падения только то, что император успевает ухватить её за руку. Он одной рукой так и продолжает удерживать её, пальцы второй смыкает на тонкой шее, и Эдельвейс отчётливо видит в единственном глазу тьму, которая затягивает её внутрь. Тамариск не пытается убить девушку, хотя за непослушание без малейшего сомнения казнит, но это слишком легко, и ей такого удовольствия он не доставит. Тамариск сжимает пальцы чуть сильнее, видит, как расширяются от ужаса глаза Эдельвейс, усмехается её попыткам вырваться и откидывает её в сторону постели. Девушка ударяется боком, но боли почти не чувствует, едва сползает на пол, как тишину в спальне разрывает её крик: она ощущает, как под весом чужого тела ломаются её пальцы на левой руке, и даже слышит хруст тонких костей. — Ты вынуждаешь меня повторять — я научу тебя покорности, если с этим не справились твои родители. Можешь умолять меня так, как умоляли они, но снисхождения не будет, хотя послушаю я с удовольствием. Эдельвейс ощущает, как по её лицу скатываются дорожки горячих слёз, и сглатывает кровь, которая выступает во рту, когда из-за пощёчины она прикусывает щёку. Тамариск рывком поднимает её за цепь, силой заставляет раскрывать рот и поцелуем врывается внутрь. Он чувствует металлический вкус чужой крови, брезгливо морщится и отодвигает Эдельвейс от себя, не позволяя ей вновь упасть на пол. Внизу раздаётся громкая музыка, продолжается праздник, и девушка с сожалением думает о том, что во всей империи сейчас нет никого, кто столкнулся бы с той болью, с которой пришлось ей. — Или ты научишься повиноваться, или тебе будет больно, — вливается раскалённым железом голос в затухающее сознание. — Но сдохнуть я тебе не позволю. Будешь ходить по грани между жизнью и смертью до тех пор, пока мне не надоест. Тамариск выволакивает Эдельвейс из комнаты, швыряет в руки служанки и захлопывает двери, перед этим небрежно бросив в воздух приказ, обращённый к стражам. Ему дальнейшая судьба наложницы безразлична, хотя он и догадывается, что служанка отведёт её к дворцовой ведьме Аконит. Тамариск опускается на постель, вдыхает аромат жасмина, доносящийся с улицы, и слышит, как музыка внизу не умолкает совсем, но становится много тише. Значит, его приказ был исполнен, и ждать долго не придётся. Не проходит и двух минут, как двери раскрываются, впуская внутрь высокую фигуру. — Вы желали видеть меня, мой Повелитель, — в сладком голосе, растекающемся по спальне, совсем не звучит вопрос. Их расставание случилось совсем недавно, но Амариллис, кажется, всё последующее время не переставал прикладываться к кубку, потому что глаза его блестят лукавым весельем, волосы взлохмачены и лежат в беспорядке, а рубашка расстёгнута почти до середины груди: вид совершенно неподходящий для появления перед императором. В комнате невыносимо жарко, и непонятно, что становится тому причиной: удушливое лето, расслабляющий алкоголь или гнев, растекающийся по крови. Тамариск легко усмехается той уверенности, с которой была сказана фраза. Амариллис видит сбитый ковёр и капли крови, оставшиеся на нём, и понимает, что случилось совсем недавно. Мужчина подходит ближе к постели, опускается на колени и внимательно следит за малейшими изменениями на усталом лице, когда чужие пальцы убирают чёрные волосы с его лица. Тамариск, локтями уперевшись в колени, подушечками пальцем скользит по щеке, с силой сжимает подбородок, мгновенно меняя ласку на боль, надеясь сорвать с губ стон, но Амариллис не реагирует и этим неимоверно злит. Глаза застилает пелена ярости. Хочется причинить как можно больше боли или, опустив пальцы ниже, вовсе сжать шею до того, как из горла вырвется последний хрип. Хочется ощутить своё превосходство, потому что, если есть кто-то сильнее, есть и шанс того, что предательство повторится. Но Амариллис не предаст, а Тамариск чётко рассчитывает силу, чтобы боль была терпимой. Тамариск отпускает лицо, хватается за тонкую ткань рубашки и, притянув Амариллиса к себе, впивается в губы грубым поцелуем. Он до крови прокусывает тонкую кожу, слизывает выступившие алые капли и совсем не насыщается. Хочется больнее, хочется унизительнее, и Тамариск, едва найдя в себе силы оторваться от желанных губ, пропихивает внутрь два пальца и потемневшим взглядом, не отрываясь, наблюдает за тем, как они исчезают во влажном рту. Амариллис приглушённо стонет, но стон его совсем не похож на стон боли. — Разве есть от моря до моря хоть кто-то, кроме меня, способный выдержать Ваш жестокий холод, мой Повелитель? — не сдерживает разочарованного вздоха Амариллис, когда пальцы выскальзывают изо рта, растирая вязкую слюну. — Разве есть от моря до моря хоть кто-то, кроме меня, способный подчинить тебя? — вопросом на вопрос отвечает Тамариск. — Нет и не будет никого, кто был бы могущественнее Вас, — качает головой Амариллис. — И мой последний вздох будет с Вашим именем на устах. — Сколько же лести льётся из твоего рта, когда он ничем не занят, — брезгливо морщится Тамариск. — Ни капли лести нет в моих речах, но, если Вам не угодны мои слова, я могу найти себе занятие, которое Вам будет по душе, — предлагает Амариллис. — Мне нравится, что ты говоришь, но ещё больше мне нравится, когда на разговоры тебя не хватает. Пальцы развязывают шнуровки на рубашке, ткань спадает с плеч, подставляя широкую грудь лунному свету, и та едва выглядывает из-за туч, стесняясь того, невольным свидетелем чего становится. На теле Амариллиса множество шрамов, но ни один из них не получен в бою — боги заботливо оберегают его от чужих мечей. Все следы — и новые, и порядком потускневшие — выражают покорность и смирение, верность, которая смешивается с чужим недоверием. Амариллису такое отношение нравится, а Тамариск границы не переходит. Давно позади тот день, когда поверженные предатели ползали в ногах, умоляя о прощении, а после медленно умирали от жестоких ран, пока император, вернувший себе империю, наслаждался их болью. Он засыпает и просыпается, вспоминая бледные лица без глаз и тела, лишённые конечностей, откуда медленно вытекала кровь, лужами скапливаясь в сердце империи, но жажда мести никуда не исчезает, пускай мстить уже некому. И Амариллис прав — он единственный от моря до моря, способный вынести на своих плечах апогей чужой ненависти. Чувства между ними не похожи ни на что, и давать им определение не хочется. Амариллис опускается на постель, лишь слабо дёрнув губами, когда, проехав по грубой ткани, он сдирает со спины свежие корочки и ощущает, как медленно взмокает под ним постель. Тамариск снова грубо целует, будто бы действительно всю силу вкладывает в то, чтобы причинить боль, и Амариллис покоряется ему, даже не пытается противиться, принимает чужой язык в своём рту и только осторожно отвечает. Грубые руки исследуют тело, давят на самые чувствительно точки, туда, где расцветают фиолетовыми пятнами синяки от ударов и укусов, но Амариллис этими касаниями, едва ли походящими на ласку, наслаждается. Амариллис только так чувствует себя живым. Амариллис всю жизнь ищет того, перед кем добровольно склонится, а после того, как нашёл, давится, захлёбывается тьмой, сочащейся из человека, который заставляет богов преклонять колени. Амариллис отдаёт себя в чужую власть без остатка, принимает всё, будь то ласка или боль, и, если только императору захочется, умрёт от его же рук, ни о чём не сожалея. Тамариск видит это в его глазах, горящих двумя изумрудами даже самой тёмной ночью, но продолжает делать больно, этим вымещая бушующую, разъедающую его изнутри горечь. Амариллис, если нужно, примет и вынесет её всю без остатка. Утро медленно сменяет ночь. Первые лучи солнца, едва выглянувшего из-за горизонта, ныряют в спальню через открытый балкон и скользят по полу, не решаясь коснуться постели, боясь этим навлечь на себя гнев. Амариллис осторожно разминает плечо, неотрывно наблюдая за тем, как Тамариск пьёт вино прямо из принесённого слугами кувшина. Одинокая капля скатывается с уголка губ, по подбородку достигает шеи и не успевать скользнуть ниже, как Амариллис, придвинувшись, ловит её языком. Он опаляет ухо горячим дыханием, когда, вскинув голову, на выдохе произносит: — Вам стоит только пожелать, мой Повелитель, и я поставлю перед Вами на колени весь этот мир, пускай даже наши желания покажутся богам жадностью, которую нужно пресечь. Что их могущество перед нашей ненавистью? — И ты готов пойти со мной против богов? — криво усмехается Тамариск, пальцами зарывшись в густые волосы, чтобы Амариллис так и оставался рядом, не отдалялся и не исчезал. — От моря до моря и от земли до самых небес нет никого, кто заставил бы меня передумать, — с привычной мягкостью приносит свою клятву Амариллис. — Горы обратятся в пыль, бескрайняя степь больше никогда не увидит дождя, и всё живое в ней станет мёртвым, но даже тогда я не откажусь от своих слов. Тамариск целует губы, распухшие от укусов, без прежней грубости, ласкает поцелуем, и близость кружит голову и пьянит не хуже самого выдержанного вина. Через час император вместе с его воином покидают покои и, пока дворец ещё спит после ночного празднества, шагают на улицу, воздух на которой ещё не успевает нагреться лучами солнца. Амариллис, торопясь, на ходу завязывает шнуровку рубашки и заправляет её в чёрные брюки, вызывая этим насмешливую ухмылку императора. — Есть ли у Вас какие-то пожелания, мой Повелитель? — учтиво спрашивает Амариллис, остановившись у фонтана. — Города предателей больше нет на наших картах, но настоящим походом это не назвать. Мечи ржавеют в ножнах, а воины желают проливать кровь наших врагов, — делится Тамариск, опустившись на край фонтанной чаши. — Нам нет нужды искать врагов самим — на юге саранчой скапливаются мелкие войска, объединяясь друг с другом, и мы разобьём их до того, как они окончательно сольются. Город Изумрудных Озёр напоминает о пленнице, которая ночью посещала императора и оставила свою кровь в его комнате, и Амариллис отстранённо отмечает, что нужно её проверить. Потому что, случись с ней что-то серьёзное, Амарант расстроится, и винить Амариллису в этом будет некого, кроме самого себя. Последнее, что он хочет — чтобы тень печали коснулась прекрасного лица Амарант. — Как Вам будет угодно, Повелитель, — откликается Амариллис. — А как будет угодно тебе? — зачем-то спрашивает Тамариск. — Мне угодно, чтобы улыбка не гасла на Ваших губах, а остальное меня не интересует, — Амариллис садится рядом. Тамариск опускает руку в холодную воду в фонтане позади себя и, намочив пальцы, отряхивает капли на загорелое лицо воина, вызывая этим его неудовольствие, но улыбается и этим заставляет улыбнуться Амариллиса. Постепенно дворец просыпается ото сна, начинают тут и там сновать слуги, которые стараются лишний раз не попадаться на глаза императора или его военачальника, предпочитая обходить стороной площадь перед дворцом. Тамариск собирается за город, чтобы встретиться с войском, остающимся на страже даже во время праздника. — Позвольте мне нагнать Вас позже, — просит Амариллис, поглаживая морду чужого коня. — Объяснись. — Меня просила встретиться госпожа Амарант, — уклончиво объясняет Амариллис, но этого оказывается достаточно для того, чтобы Тамариск согласился. Напрямую это просьбой Амарант считать нельзя, но она хотела помочь Эдельвейс и это сразу же чётко донесла до Амариллиса. Поэтому он задерживается во дворце, рассчитывая найти пленницу и убедиться, что с ней всё в порядке. Вариантов, где она может оказаться, всего два: либо её собственная комната, либо покои Аконит. И Амариллис возвращается во дворец, прячась от жарких солнечных лучей, ещё не догадываясь, что не найдёт Эдельвейс там, где предполагает. Покои Аконит выделаны в тёмно-фиолетовых тонах, и она, бледная, но в чёрном плотном платье, почти сливается со стенами. В комнатах сильно пахнет травами, в стаканах, стоящих на столе, разлита какая-то жидкость, издающая резкий аромат, и обстановка вокруг Аконит очень соответствуют тому, чем она занимается. Амариллис посещает её редко, когда это необходимо, без страхов или предубеждений, но прекрасно осознающий то, сколь разительно отличается для них мир. Вот и сейчас она встречает его на пороге, хмурая и неприветливая, ласково поглаживая по голове чёрную кошку, сидящую на вытянутой лавке. — Чем я могу помочь Вам, господин? — осторожно интересуется Аконит. — Ночью к тебе приводили наложницу? — Ночью была, ночью и ушла, — кивает женщина. — Её забрала госпожа Амарант. Амариллис, уже собравшийся искать Эдельвейс в её собственных комнатах, передумывает и вместо того, чтобы свернуть в крыло, где находится гарем, отправляется к покоям Амарант. Своим появлением воин пугает двух служанок, одна из которых наливает ароматный травяной напиток, а вторая раскладывает на столе сладости. Комната разделена на две части опущенными тяжёлыми шторами, которые обычно подняты, но сейчас отделяют собой место, где расположена кровать. Из-за них выныривает Амарант в обычном светлом платье безо всяких украшений, замечает Амариллиса, стоящего у двери, и оборачивается к девушкам: — Оставьте нас, — и продолжает, когда тихо хлопает дверь: — Не думала, что зайдёшь утром. Что-то случилось? — Эдельвейс у тебя? — спрашивает Амариллис, уже зная ответ, и тот не заставляет себя долго ждать: — У меня, — Амарант оборачивается в сторону закрытой кровати. — Ей и без того нелегко, не хочу, чтобы к ней ещё было обращено внимание других. — Я понял, — качнув головой, Амариллис, вместо того, чтобы уйти и догнать Тамариска, проходит к столу и опускается на стул. Амарант ставит напротив мужчины чашку с травяным чаем, и он, привыкнув пить разбавленное вино, которое скорее утоляет жажду, чем пьянит, беспрекословно делает глоток напитка, ни единой эмоцией не высказывая то, насколько ему неприятен вкус. Амарант оказывается за спиной, оттягивает лёгкую ткань рубашки и тонкими пальчиками обводит налившийся синяк, вокруг которого до сих пор видны следы острых зубов. Она проводит мягко, осторожно, и под её ласковыми касаниями, кажется, всё заживает в разы быстрее. — Больно? — обеспокоенно спрашивает девушка. — Телесные раны заживают и забываются, а душевные остаются внутри на всю жизнь, — расплывчато отвечает Амариллис. — Поэтому мне стоит попросить у тебя прощения. Ранить тебя — последнее, чего я хочу. — Не нужно, — качает головой Амарант. — Я знаю, что не всё в твоей власти. Единственное, что я прошу у тебя, это чтобы ты не погиб раньше меня. Вы снова уйдёте в поход, и мне останется лишь ждать, чтобы вы с Повелителем вернулись ко мне. — Неужели ты думаешь, что я могу погибнуть или позволить погибнуть Повелителю? Со стороны постели раздаётся приглушённый стон, и Амарант бросается к кровати, ныряя за тяжёлую ткань штор. Амариллис не уходит, беспокоясь, что Амарант может понадобиться помощь, но и не следует за ней, чтобы не помешать. Через пять минут Амарант возвращается, устало вздыхает и опускается в кресло, устремив сочувствующий взгляд туда, где находится Эдельвейс. — Я знаю, что вы вернётесь ко мне, но как я могу не переживать, если без вас я жить не смогу?