White lie

Голова гудит, мысли путаются в дыму, струящемуся прямо из лёгких, заволакивающему окружение и вид перед собой. Слабо освещённая обитель с выцветшими обоями пропала табачными нотками насквозь. Этот запах не сочетался с хентайными плакатами на стенах и приторно-ярким экраном ноутбука. Прямо напротив кровати на полу стоит вытянутое старое зеркало, в котором кровавым пятном отражается надетая на хозяина комнаты кофта с капюшоном. Шнурки, торчащие из специальных отверстий в капюшоне, совсем растрепались, хотя он никогда ими не пользовался, чтоб затянуть ткань капюшона на голове и спрятать наконец свою лживую морду. Кофта неподходящего размера, чуть больше, чем нужно, неплохо согревала в прохладном помещении, хотя для получения дополнительного тепла было бы достаточно просто закрыть распахнутое в дальней части комнаты окно. Оперевшись локтями в плотную ткань джинс на бедрах, он свесил руки вниз, зажав между пальцами правой руки тлеющую сигарету. До фильтра огоньку ещё далеко, но отслужившая своё небольшая обгорелая часть всё же на последнем издыхании рухнула на темный ковёр и была немедленно размазана по нему подошвой кроссовка. Потемневший кончик обуви навевал воспоминания о прошлой слякотной, но теплой ночи, усеянной звёздами и проведенной в бесконечных догонялках и вопрос-ответах, приправленных лёгким опьянением и "обычным, не нарушающим границы петтингом". Щёки горели тогда не столько от колющего мороза, сколько от тёмного и невероятно спокойного взгляда напротив. Он подобен пропасти, к которой безостановочно движется норвежец но, в отличие от неё, в этих глазах тонуть было непозволительно, и обладатель смольных омутов не позволит сделать и шага в его сторону. И будет прав. В столь краткой досягаемости Томас по-прежнему не казался лёгкой добычей. Он по-своему очаровательно улыбался, увиливая от чужих прикосновений, и тянулся к припрятанной в кармане фляге, крепко сжимая её продрогшими пальцами. Ох, неужели британец хотел уйти? В умиротворении он не находил себе места, уверенный, что недопонимание обрушиться на них новой волной, а сил на выяснения обстоятельств уже не будет. Они никогда не обсудят эту ночь – это Томас знал наверняка. Он словно ребенок, смотрящий на самого красивого котёнка в мире, которого может забрать домой, но тогда не будет гарантии, что ушастое очарование не сбежит, исцарапав все руки в кровь и язвительно вильнув хвостом. Потому он держал дистанцию, кривил потрескавшиеся, обожжённые спиртом губы и хмурил брови. Ни сегодня, ни завтра, никогда он не сделает шаг ему навстречу, потому что серые глаза больно ранят ложью, когда тонкие пальцы норвежца касаются замёрзшей щеки. Он улыбается, как улыбался бы родителям, сминая в руке плохо написанную проверочную работу, как улыбался бы на кассе, пряча в карман украденную жвачку, как улыбался бы кому угодно из ныне живущих людей, с которыми он говорит лишь для того, чтобы проверить, насколько далеко сможет зайти, ни сказав и слова правды. Этой ночью правда не нужна им. Она снесёт границы, сократит расстояние и разобьёт сердца, да и от факта её существования ощущение обманутости никуда не денется. Оно лишь возрастёт, обхватит ревущий в притупленной агонии разум и начнёт разбирать его по фрагментам, выложит из них какое-нибудь причудливое слово, не имеющее никакого смысла, как и всё, что происходило, происходит и когда-либо произойдет между ними. Когда они идут домой, промочив ноги в грязных лужах, оба сцепляют пальцы, оправдав это тем, что желают согреть отмершие конечности. Том ухмыляется, потому что ему вовсе не холодно. Торд улыбается, пряча второй рукой в карман кофты мобильник с давно назначенной датой, до которой хоть и остались года, но она уже сейчас начинает терзать северную душу. Вместо телефона он выуживает пачку сигарет, протягивает одну штуку Тому, но тот фыркает и морщится в отвращении, тут же делая глоток из фляги. Ларссон забавно скалится и прикуривает, пускает дым в лицо сегодняшнему компаньону, за что получает оплеуху, вследствие которой роняет сигарету. Приходится поджигать новую. Лживость завела его настолько далеко, что Торд, оглядываясь назад, уже не мог найти причины своим словам и поступкам. Но впервые за прошедшие месяцы он смог закрыть глаза, не боясь проснуться кем-то другим. Под боком сопит Риджуэлл, чьи и без того растрёпанные волосы топорщатся в разные стороны и щекотят оголённое плечо. Торд почти замирает, регулирует дыхание, медленно моргает, стараясь запечатлеть момент. Темнота комнаты более не так ужасна, теперь она на его стороне, скрывает все изъяны в виде кривых шрамов и пустого взгляда. Руки потеют, хотя волнения нет вовсе. Всё сроду предвкушения и трепета утонуло несколько мгновений назад в прерывистом дыхании, стонах и издевательской пародии на соитие. Было больно не от грубых движений или впившихся в бёдра ногтей, а от того, с каким трепетом Риджуэлл в последствии перебирал пальцами карамельные пряди волос, убирая из с лица и заправляя за ухо, медленно засыпая. Стоило схватиться за чужую руку ещё во время полового акта, крепко сжать её, чтобы она наконец плотным кольцом зафиксировалась на шее и перекрыла кислород. Нужно было намертво впиться в потрескавшиеся губы поцелуем, чтобы хоть на эти считанные секунды перестать лгать, глядя в глаза своей зазнобе. Следовало как-то намекнуть – приставить заряженный ствол к чужому виску и начать долгий монолог о прошлом, о работе, о целях и планах на будущее, о том, как теперь по-блядски болит поясница. Он уснул довольно быстро. Видимо зачатки сознания всё же захотели сбежать из этой бредовой со всех сторон ситуации. Разбить собственными руками образовавшуюся между ними стену – значит добровольно сдаться и предать все года подготовки как физической, так и моральной. Значит ли это, что Торд готов свернуть с вычерченного его же кровью пути ради лежащего рядом человека? Уничтоженные грани человеческого восприятия и ощущения позволят ему выбрать что угодно, но вот как отнесётся к этому решению воспалённый разум и всеотторгающее сердце – другой вопрос, на который Ларсон не найдет ответа, даже если вновь заполнит комнату сигаретным дымом. Да, в нём вырисовываются силуэты, но они настолько размыты, что ответа в них он никогда не находил. Нет и гарантии, что Риджуэлл останется, как только получит взаимность. Возможно весь его ночной трепет вызван чёртовой водкой и нежеланием оставаться наедине со своими мыслями. Они никогда не узнают друг друга в привычном человеческом понимании. Любой взгляд будет резать лучше лезвия ножа. Любое прикосновение станет клеймом на коже. Любое проявление нежности станет ошибкой на следующий день, стоит лишь спросить. Молчание и ложь– всё, что удержит их друг рядом с другом.