Песня

— Заняты госпожа Мара, — прогнусавил сторож, — Никак к ним нельзя.       Девушка только фыркнула и, проскочив мимо опешившего привратника к изукрашенной резьбой двери, с силой толкнула её.       Она знала, что Старшая Мара таким вольностям не радуется, но решительных и смелых уважает.       В полумраке была видна только её фигура, будто бы изнутри сияющая, отражающая свет пламени. Зашипел в ледяной воде металл — это мастерица остудила заготовку и, оставив её, принялась разминать шею. Её тёмные волосы были собраны в две длинные толстые косы и перекинуты за спину, чтобы не мешались при работе. Поначалу девушка, ослеплённая жаром и светом кузницы, решила, что по косам скачут медные отсветы раскалённого металла. Но нет. Попривыкнув, она стала присматриваться и через некоторое время поняла.       Её косы были будто перевиты тонкими золотыми нитями, по которым — если присмотреться, то можно было заметить — сновали шустрые яркие искры. — Нравлюсь? — спросила она не поворачивая головы. — Очень.       Повинуясь одному движению только её пальца, косы тотчас же развились, распустились, укрыв чёрно-шёлковым водопадом её плечи и спину до поясницы. И среди него, налившись силой, засияли золотые нити, ставшие медово-рыжими. Они не были украшениями, скорее сгустками пламени, принявшими форму длинных, живых и непрерывно растущих волос. — Не горячо? — с участием спросила девушка у кузнечных дел мастерицы. Та обернулась.       Удивлённое выражение застыло в её глазах, вобравших в себя одновременно свет полуденного солнца и яркость искр пламени. Зрачки по-кошачьи дёрнулись, потом расплылись, впитывая весь облик пришедшей к ней странницы. От подола светлого, на первый взгляд кажущегося простым, платья, до кончика чуть вздёрнутого, щедро украшенного густой россыпью веснушек, носа. — Нет, не горячо, — улыбнулась мастерица, поигрывая петлёй, приделанной к рукоятке молота, — Они холодные. — Врёшь! — насупилась девчонка, — Каждый знает, что грива Мары обжигает, что ты ей металл до крошки сожжёшь. — Так ведь никто и не проверял. Ко мне за мечами ходят, а не за гривой. Иногда за украшениями.       В пышущей жаром и светом кузнице она была полновластной владычицей. И знала, что проверять так никто и не полезет.       Кроме неё. Упрямой, непонятно за чем пришедшей. Смелой. Странной. Той, к которой потянулась светлая сталь, которую ещё не выбрала хозяйка, для которой уже сам собою наметился узор волшебной песни, который плавно перетечёт на лезвие меча и останется на нём навеки вырезанным, выгравированным оберегом. Одним единственным украшением, которое Мара позволяет себе оставлять на своих творениях.       И та самая девчонка в три широких шага преодолела расстояние от порога до наковальни, протянула руку и бесцеремонно ухватила чёрную с золотом прядь. — И правда… — сосредоточенно заключила она, перебирая волосы пальцами, — Совершенно обыкновенная.       Она подняла не неё свои невозможные глаза, такие юные и мудрые одновременно и в них отразилось штормовое море. И море заговорило. — Я хочу, мастерица, получить меч. Тот, который подойдёт мне. Из того железа и за ту цену, которую ты выберешь. Только одна просьба, — она хитро, как лиса, улыбнулась, — Пусть песня, которую ты для меня напишешь, будет самой прекрасной на свете.       Мара захохотала. — Тебя как звать, красавица? — и испытующе посмотрела на неё.       Девушка, подумав, отозвалась: — Агиделью. — Будет тебе меч, Агидель, — попросту кивнула хозяйка кузни, — И песня будет. Но сейчас мне, как и тебе, отдых нужен. Через три дня приходи.       Девушка собралась было последовать совету, как вдруг, будто бы что-то вспомнив, остановилась. Обернулась, почти у самого порога стоя, спросила: — И даже смеяться не будешь? И отговаривать не станешь? — Нет, не стану. Подумай сама, не всё ли равно кузнецу, для кого ковать меч? Если это, конечно, хороший кузнец.

***

      Мара закрыла ставни, отпустила сторожа, велев не оставлять открытыми ворота. Хлопнула дверью, заперла её на засов. Что-то неуловимо изменилось: пахнуло жаром, резче очертились тени, гулко четыре раза ударилось что-то о дощатый пол. Будто сам по себе налился серебристым светом молот, запела, лежащая на наковальне, невзрачная сталь.       Огнегривая кобыла поморгала глазами, перевернула брусок копытом, потом, удовлетворясь осмотром, коротко заржала. И, мгновенно раскалив сталь добела, из её ноздрей вырвались два снопа пламени, осели искрами на блестящей чёрной шкуре, затухли на кожаном кузнечном фартуке.       Не медля больше ни секунды мастерица перекинулась обратно в человеческий облик, схватила молот и принялась за работу. Полилась, выводимая сильным голосом под аккомпанемент ритмичных ударов стали о сталь, волшебная песня.       Заготовка для меча шипела, извивалась, но послушно принимала форму длинного, лёгкого клинка. Пот тёк со лба Мары ручьём, испаряясь с будто бы раскалённой кожи и неприятно стягивая её. С безумным блеском в сощуренных глазах мастерица ткала очередное полотно чудесного оберега. С каждым её словом, спетым с глубинным отчаянием и одиночеством, с какой-то неизбывной нежностью. Сила лилась из её огненного сердца сама, такая же обжигающая, как и её дыхание, как и выровнявшийся наконец клинок, всё ещё мягкий, податливый, готовый и дальше послушно принимать любую форму, следуя за ударами молота.       Хорошему кузнецу и впрямь всё равно, кому предназначен меч. Мара себя считала хорошим кузнецом.       Взвились, повинуясь дыханию и слову, за её спиной, две чёрно-золотые косы, заплясали искры и тени. Протянулись тонкими ниточками-струнами по крепкому — теперь крепче звёзд — лезвию, первые наметки, наброски. «Да.» — мелькнула в голове у Мары, ни на минуту не прерывающей песни, мысль, — «Ты, Агидель, попала в точку. Это самое прекрасное моё творение. Для правильного человека, точно по руке и душе.»       На лезвии клинка сами собой вырисовывались, выжигались фигуры будто живых птиц, крылатых красавиц, пляшущих среди облаков вместе со снежными вихрями. На горных пиках, из постепенно тающих прозрачных льдов, рождались чистейшие родники и дальше, дальше вниз срывались с серебряных уступов, бурлили, пенились, падая к подножиям скал, разливались широчайшими и богатейшими реками, по долинам, полным разномастных полевых цветов. В высоких травах, выползая на большие, нагретые солнцем камни, как живые, ловили жёлтые отблески от огня, ящерки, бросались в воду розовато-жемчужные змеи.       А там, в самом сердце волшебной гравировки, на лезвии клинка, к которому никто и никогда не посмел бы прикоснуться резцом или кислотой кроме его создательницы, там, путаясь в высокой траве, бежали двое.       Не нужно было быть пророком чтобы знать — те двое, постоянно меняющиеся, хохочущие радостно, как серебряные колокольчики, друг друга любят. Что свела их сама судьба.       Мара выронила, обессилев, из ладоней, молот, за который цеплялась каждый раз, как за осколок реальности, чтобы не упасть в очередную песню, не раствориться в новой картине без остатка. Глянула на то, что сотворила, беззвучно заплакав от раздирающего душу счастья, поселившегося на металле. Дрожащей ладонью провела по острому лезвию, больше никогда не потребующему заточки.       И впервые в жизни она, существо рождённое из огня и огня не боящееся, почувствовала холод.

***

— От одиночества, — как-то значительно позже, расчёсывая ей волосы, произнесла Агидель.       Она не удивилась как-то совсем, когда Мара, бледная, шатающаяся, глянула на неё через три дня с больной какой-то нежностью и усталостью в глазах, протянула меч в простых кожаных ножнах и рухнула без чувств на пол. Удивилась, что начали гаснуть золотые искры, играющие в волосах, подбежала быстро, тронула лоб.       Мара в беспамятстве плакала и провалялась так до вечера следующего дня. А когда открыла глаза, то хриплым, сорванным голосом попросила воды. И… — Позволь мне уйти с тобой.       Агидель позволила. В дороге большая вороная лошадь, в какую иногда, для развлечения, оборачивалась мастерица, освещала ей путь, вела за собой золотой путеводной нитью. Они оказывались в самом сердце сожжённых солнцем степей и на берегах полноводных рек, всё больше говорили друг о друге, и чаще с осторожностью держались за руки. — Что? — переспросила разомлевшая от осторожных прикосновений ладоней Мара, — От одиночества что? — Холодно тебе тогда было. Потому что ты была одна. — Наверное, — она снова прикрывает глаза, а из-под кожи у неё так и плещет медовым светом отчаянный зов: «Пожалуйста, не оставляй меня! Я так нуждаюсь в твоём тепле, пожалуйста!» — Не плачь, — мягко повернула её лицо к себе Агидель, — Всё хорошо. Я теперь с тобой, душа моя. Больше не будет холодно.       И Мара не плачет, растворяясь в её объятиях, вплавляясь в эту нежность и сладость.       Их свела судьба. Всё будет хорошо.