Наизнанку

Он ненавидел смотреть на себя в зеркало. Это было мазохистической пыткой, причиняло почти физическую боль, и всё равно какая-то демоническая сила каждый раз тянула его к собственному отражению. Зрительный контакт с самим собой мог продлиться не более минуты – потом либо в зеркало что-то летело, либо запястья покрывались алыми узорами. А затем его рвало. Выворачивание своих внутренностей наизнанку стало привычкой, ежедневным ритуалом, жизнь без которого уже не представлялась возможной. Дазай и сам не помнит, в какой момент всё зашло так далеко. Просто однажды он понял, что не может – не может перестать наедаться до режущей боли в животе, а потом вставать на колени перед унитазом. Он быстро научился вызывать у себя рвоту, а когда был слишком взвинчен и самостоятельно это не получалось – не беда, в карманах плаща всегда лежали таблетки, способствующие призывам тошноты. Процесс был довольно болезненным, но Осаму знал, что это его не убьёт, хотя приблизить к смерти вполне может. Он был не прочь потерять сознание во время очередного приступа рвоты и разбить себе голову о холодный кафель. Но ни сгибающие пополам судороги, ни звон в ушах, ни горящее огнём горло – ничто не могло сравниться с отвратительным, удашающим чувством, которое юноша ненавидел – чувством собственной слабости. Дазай не любил зависеть от чувств, но именно таким он и был – чувствительным, слабым ничтожеством. Попытки ограничивать себя в еде никогда не увенчивались успехом – еда помогала отвлечься от собственных навязчивых мыслей, от тревоги, которая, как казалось юноше, уже намертво въелась в его кожу, подобно пятнам крови на рубашке или же запаху сигарет, которым всегда отдавал его плащ. Как только Дазай лишал себя этого – беспокойство тут же возвращалось, медленно пожирая изнутри. И опять всё повторялось – сначала чувство эйфории, фальшивого, обманчивого счастья во время еды, а затем самобичевание и злоба, всегда приводящие к одному и тому же исходу – вызову рвоты. Безуспешная борьба с самим собой довольно скоро закончилась – через некоторое время Дазай махнул рукой и просто оставил ситуацию как есть, перестав даже пытаться что-то исправить. Ненависть к себе захлестывала, давила к земле. Он, Дазай Осаму, в свои восемнадцать лет занимавший чуть ли не второе положение в Портовой мафии после самого Босса, беспощадный к своим врагам, не мог совладать с самим собой. При мысли об этом руки начинали панически трястись. В каком-то смысле выворачивание своих органов наизнанку стало мщением самому себе за сведённую по наклонной жизнь. Иногда Дазаю хотелось кричать от отчаяния, но он лишь крепче сжимал зубы, упрямо продолжая молчать. Ведь во всём этом виноват был только он. Дазай тщательно скрывал свой образ жизни от всех на протяжении вот уже нескольких месяцев. Даже Чуя, с которым Осаму жил в одной квартире, ничего не знал. Совместная жизнь была необходимостью, так как они являлись напарниками, однако Дазай готов был поспорить, что, не будь это приказом сверху, Накахара с гораздо большим удовольствием предпочел бы жить на улице, чем делить с ним квартиру. Проблема была ещё и в том, что они с Чуей спали на одной кровати в одной комнате, так как Мори (чёрт бы его побрал) решил, что это «будет способствовать сплочению их дуэта». Другой спальни в их небольшой квартире просто не было. Дазай сначала очень возмущался, но быстро привык – спать с Чуей на одной кровати было тем же самым, как если бы он спал совершенно один. Они ложились на противоположные стороны постели как можно дальше друг от друга. И никогда не поворачивались. Тарелки по кухне, конечно, не летали, но и назвать то, как юноши взаимодействовали друг с другом «хорошими отношениями» было немыслимо. Вообще это было похоже на то, как если бы в одну квартиру поселили двух совершенно незнакомых людей – они жили вместе, но контактировали лишь при крайней необходимости. Своё свободное время «Двойной чёрный» проводил где угодно, но только не вместе в четырёх серых стенах. Не то чтобы Дазая это расстраивало. Ему, наоборот, было удобнее совершать свои тайные вылазки в ванную. Обычно он старался делать это либо поздней ночью, предварительно убедившись, что его напарник крепко спит, либо рано утром, до того, как тот мог проснуться. На самом деле Дазай не думал, что Накахаре будет какое-то дело до него, даже если он узнает, но всё равно старался быть осторожным. Осторожность была одной из первых вещей, которым он научился в Портовой мафии.

***

Дазай медленно открыл глаза. Лёгкое головокружение ещё не оставило его, однако свинец уже отступил от висков, поэтому юноша наконец смог взглянуть на своё отражение незамутнённым взглядом. Сердце мгновенно начало колотиться в два раза быстрее, сдавливая рёбра. Стало трудно дышать. Но Осаму не отвёл взгляда. Весь окружающий мир для него в этот момент перестал существовать. По ту сторону зеркала на Дазая глядел нездорово-бледный юноша с растрёпанными тёмными волосами и покрасневшими глазами. Бинты на лице растрепались, с подбородка стекала вода. Словно загипнотизированный, Осаму поднял руку и прикоснулся к своему виску. Провёл пальцами вниз, по щеке. Остановился на подбородке. Его лицо оставалось таким же уродливым. Впрочем, как и его тело. К горлу вместе с паникой подкатила тошнота. Но Дазай знал, что второй раз за утро его не стошнит – выплёвывать было уже нечего. Весь свой завтрак он пару минут назад смыл в унитаз. Перед глазами всё вновь вздрогнуло и поплыло. Пошатнувшись, Осаму опёрся руками на раковину и медленно опустил взгляд. Теперь он лицезрел собственные подрагивающие руки с ранками на суставах пальцев. Попытавшись сделать глубокий вдох, юноша отошёл назад и сполз по стене на пол. Подтянув колени к груди, Дазай зажмурился и хотел было закрыть лицо руками, но тут же отдёрнул их, будто обжёгшись. Прикасаться к своему телу было противно. Каждая его клеточка была для Осаму мерзкой. Он ненавидел своё тело. Он ненавидел своё лицо. Он ненавидел себя. Каким же жалким он сейчас выглядит. Если бы не адское першение в горле, Дазай бы точно рассмеялся сейчас. Просидев некоторое время в таком положении, окружённый успокаивающей темнотой, Осаму уже готов был провалиться в сон, как вдруг услышал в глубине квартиры хлопок двери. Вся сонливость тут же исчезла. Этот звук мог означать только одно – Чуя проснулся, а это значит, что Дазай должен склеить себя по кусочкам и на протяжении оставшегося дня делать вид, что у него всё в порядке. Ничего, он справиться. Притворяться Дазай Осаму умел очень хорошо. Бесшумно провернув замок на двери, юноша вышел из ванной и двинулся на кухню. Ему в нос тут же ударил запах свежесваренного кофе, от чего мафиози недовольно наморщился. Чуя стоял около плиты спиной к нему, и, по всей видимости, жарил яичницу с беконом, что-то напевая себе под нос. На столе позади него находилась кружка с дымящимся, только что налитым кофе. Изо всех сил стараясь игнорировать вкусные запахи, Дазай прошёл вперёд и пропел своим обычным весёлым голосом, одарив напарника насмешливой улыбкой: – Доброе утро, Чуя! Неужели ты проснулся! А я-то думал, ты собираешься спать до обеда… – Утро было добрым, пока здесь не появился ты, – зашипел в ответ Накахара, обернувшись, и смерил Дазая хмурым взглядом. – Я ждал тебя полчаса, забинтованный придурок. Ты подохнуть там решил, что ли? Под серьёзным, пристальным взглядом напарника Дазай вдруг почувствовал себя… некомфортно. Последние слова были сказаны не с той интонацией, с которой Чуя обычно обращался к нему. Безусловно, голос Накахары был злым, и неизменная издёвка присутствовала, однако Осаму показалось сейчас, будто бы в голосе напарника он уловил что-то ещё – что-то, чему сам не мог дать названия – буквы в голове просто не складывались в это слово. И в голубых глазах за раздражением промелькнула ещё какая-то эмоция… Или это Дазаю только кажется? Да, определённо. До сих пор не может прийти в себя, вот и мерещится всякое. Вместо ответа Осаму уселся на стул и начал наблюдать, как Накахара отрезает кусок хлеба и намазывает маслом, не зная, кого ненавидит в этот момент больше – Чую, за то что неосознанно провоцирует его, хлеб, за то что так удачно подвернулся Чуе под руку, или же себя за отсутствие силы воли. Наверное, последнее, потому что, как только Чуя недовольно вздёрнул бровь, заметив, что на него смотрят, Дазай невинно пожал плечами, а потом вдруг подался вперёд и выхватил у Накахары его бутерброд, вскочил и, с поразительной ловкостью увернувшись от запущенной в него вилки, скрылся в дверном проёме, на последок обернувшись и весело махнув напарнику рукой. – Заканчивай свою трапезу побыстрее и шевели своими короткими ножками, Чуя! Нас ждёт задание, - усмехнулся Дазай и откусил половину бутерброда. Перед тем как уйти, юноша одарил напарника одной из своих наиболее ослепительных и фальшивых улыбок, тех самых, которые Накахара терпеть не мог.

***

Дазай не любил ни один из видов заданий, которые им поручали. Проще говоря, ему было всё равно. Но сейчас, сидя в одном из самых элитных ресторанов Йокогамы с прекрасным видом на ночной город, Осаму жалел, что Мори не послал их убить кого-нибудь. Уничтожить сотню вражеских группировок казалось делом более лёгким, чем дождаться конца этой деловой встречи, продолжающейся уже час и, видимо, не собирающейся заканчиваться ещё два. Дазай держал такое дружелюбное выражение лица, что у сидящего напротив старика не могло возникнуть и мысли о том, насколько исполнителю плевать на всё происходящее. Что никто даже не подозревал, как он сейчас мучается. – Полагаю, мы с вами сможем заключить взаимовыгодную сделку, - слащавым голосом проговорил сидевший напротив Дазая пожилой мужчина, жадно пожирая мафиози голодными до лёгкой наживы глазами. – Не сомневаюсь в этом, - улыбнулся в ответ Дазай, отрезая ножом кусочек мяса. – Так какие у вас условия? Его собеседник тут же принялся что-то говорить, задыхаясь от желания убедить представителей Портовой мафии в привлекательности сделки как можно быстрее, но Осаму уже не слушал. Из кожи вон лезть ради успешного выполнения задания словно преданная Портовой мафии собачка – привычка Чуи, а не его. Пусть Накахара слушает всю эту нудную лицемерную болтовню, раз сидит с таким сосредоточенным выражением лица. Дазая волновало другое. Глядя куда-то сквозь сидящего перед ним старика, юноша лишь изредка кивал головой, погружённый в свои мысли. Всё, чего он хотел сейчас – просто исчезнуть. Он не смог, не смог сдержать себя, и замкнутый круг начался снова. Слабый, слабый, слабый. Оправдания, что еда здесь была слишком вкусной и по правилам этикета он не мог отказаться, звучали жалкими даже для ушей самого мафиози. По мере того, как Осаму ел, вместе с едой тело заполняла тревога. К этой минуте сидеть спокойно стало почти невозможно. Дазаю оставалось лишь мило улыбаться, борясь с желанием воткнуть себе в ладонь нож. Ему было плохо. Он чувствовал, что если эти бесконечные переговоры не закончатся в течение ближайших десяти минут, его вырвет прямо здесь. Задобрить исполнителей Портовой мафии вкусными блюдами, видимо, было лучшим решением, на которое был способен мозг сидящего напротив старика. И Дазай не мог не признать, что с выбором места тот не ошибся. Интерьер был богатым – очень богатым – отовсюду в глаза буквально бросалась роскошь, чего только стоили одни столы из эбенового дерева и сервизы из тончайшего фарфора. Вообще, интерьер Осаму понравился – приглушённый полумрак и никаких лишних деталей. Даже костюмы официантов выглядели баснословно дорого, не уступая нарядам гостей. Заведение идеально гармонировало со своими посетителями – деловыми мужчинами в строгих костюмах и женщинами в элегантных вечерних платьях, негромко обсуждающими что-то между собой за столами или же у барной стойки. Дазай скосил глаза на сидящего рядом напарника. Чуя, в отличие от Осаму, от всей души наслаждался вечером, обсуждая что-то с мужчиной напротив и покачивая в руке бокал вина. Конечно, вряд ли хоть один человек останется недовольным, ужиная в таком заведении. Правда, только в том случае, если этот человек – не Дазай Осаму. Когда услужливая официантка с милой улыбкой поставила перед ними три тарелки с шоколадно-вишнёвым пирогом, Дазай понял, что всё. Нет, это невозможно терпеть. Он больше не может терпеть. – Прошу меня извинить, – молясь, чтобы дрожь в голосе не стала слишком явной, юноша аккуратно встал из-за стала. – Мне нужно отойти ненадолго. – Э? А как же десерт, господин Дазай? К-куда же вы? Уверяю вас, десерты здесь… Но Осаму уже не слышал его. Чувствуя лишь глухие удары своего сердца, юноша стремительно двинулся в сторону туалетной комнаты, пытаясь не дрожать от скользящих по нему взглядов. Мужчины смотрели на него бесстрастно, оценивающе, девушки – с игривой заинтересованностью. Дазай нервно сглотнул, почувствовав, как по спине потекли капли холодного пота. Он ненавидел, когда его разглядывали. Ловя на себе эти любопытные взгляды, Дазай почти физически начал ощущать прикосновения чужих рук к своему телу. А он не переносил, когда посторонние к нему прикасались. Осаму и сам-то прикасаться к себе не мог, что тут говорить. Но сегодня было в два раза хуже – сегодня ему пришлось убрать бинты с правой половины лица. «Небольшое неудобство ради заключения выгодной сделки, - объяснил ему Мори несколькими часами ранее, мерзко улыбаясь. – Ты должен произвести хорошее впечатление, Дазай-кун». Хорошее впечатление во что бы то ни стало… Конечно, кому ведь захочется вести деловую деловую беседу с забинтованным юношей? Ещё подумают, что больной или сумасшедший. Без бинтов – совсем другое дело. Какая-то женщина подошла было к Дазаю и, как юноша понял по движению ярко-алых губ, начала говорить ему какие-то комплименты, но он лишь отмахнулся от неё, шарахнувшись в сторону словно ненормальный. Неважно, сколько людей говорили Осаму о его красоте – смотря на себя в зеркало, он её не видел. – Что случилось с господином Дазаем? Вскочил так внезапно...– только и сказал пожилой мужчина, глядя в спину быстро удаляющейся фигуры в чёрном плаще и растерянно почёсывая подбородок. – У него какие-то проблемы? Вопрос явно был адресован второму мафиози. – Откуда мне знать!? – злобно процедил Чуя в ответ и качнул бокалом вина в руке так резко, что жидкость чуть не выплеснулась наружу. Всем своим видом Накахара показывал, что, если собеседник сейчас не замолкнет, проблемы будут уже у него.

***

Дазай не помнил, как вбежал в туалетную комнату. Не помнил, как захлопнул за собой дверь кабинки. Не помнил, как трясущейся рукой достал из кармана плаща упаковку таблеток и торопливо закинул в рот две, игнорируя надпись, предупреждающую о том, что доза должна ограничиваться одной. Дазаю плевать на "опасные последствия". Ему некогда. Вызывать рвоту самому сейчас – не лучший вариант. У него мало времени, да и вряд ли он будет выглядеть презентабельно, когда вернётся обратно за стол в запачканной рвотой рубашке. Желудок скрутила узлом острая боль, вынуждая согнуться пополам и упасть на колени. По животу прошла уже знакомая судорога, горячей волной поднимаясь к горлу. Изо рта потоком хлынула рвота. Дазай крепко зажмурился, желая оказаться в такой спасительной во время приступов темноте. Смотреть на свой позор было невыносимо. И он не смотрел, зато чувствовал: тело била мелкая дрожь, дыхание прерывалось и дрожало, голова закружилась, теряя ощущение пространства, волосы на затылке взмокли от пота. Осаму зашёлся в хриплом приступе кашля, задыхаясь от собственной рвоты. Лёгкие саднило так, будто бы их изнутри раздирал когтями дикий зверь. Больно. Как же это больно. Через несколько минут казавшаяся вечностью пытка закончилась. Дазай запрокинул голову назад, тяжело дыша, и облокотился спиной о стену кабинки, сев прямо на пол – благо тот здесь был довольно чистый. По крайней мере, точно чище, чем в тех местах, куда Осаму бегал выплёвывать свои внутренности во время обычных заданий. А здесь даже пахло сносно – каким-то освежителем воздуха с ненавязчивым, но приятным ароматом. И играла неторопливая джазовая мелодия. В такой обстановке и умереть не жалко. Дазай глубоко вздохнул, полностью расслабляясь. По телу вместе с теплом и облегчением разливалась усталость, сводя на нет напряжение в спине, плечах и кончиках пальцев. Сейчас Осаму даже чувствовал некоторое облегчение. Как жаль, что эти приятные ощущения продлятся совсем недолго. Юноша согнул одну ногу и опёрся на колено локтем, зарывшись рукой в свои волосы. Судьба сжалилась над ним – кроме него в туалете никого не было, что позволило избежать лишних проблем и объяснений перед случайными посетителями. Если припомнить, то за его проделками его застали только один раз – тогда он забыл запереть за собой дверь, а Одасаку заметил, что Дазай находится в туалете подозрительно долго. Осаму как сейчас помнит перед собой шокированное лицо Сакуноске, когда тот зашёл в туалет и увидел лежащего на полу Дазая. Шокированное, растерянное, но не злое. А ещё обеспокоенное. Перед тем, как потерять сознание, юноша улыбнулся ему. Дазай очнулся уже в больнице. Его смогли спасти. У него была передозировка – именно поэтому он упал в обморок. Истощённая постоянными призывами рвоты пищеварительная система уже не могла функционировать нормально, поэтому Осаму месяц пришлось питаться через трубку. Навсегда отложившийся в памяти опыт, который юноша предпочёл бы больше никогда не повторять. Дазай так и не смог рассказать ничего Одасаку. Ода не стал его осуждать. Он просто что-то негромко говорил, положив руку на его плечо, пока Осаму сидел на своей больничной койке и сжимал пальцами край одеяла, не в силах поднять глаза от стыда. Дазай чувствовал себя виноватым. Что-то иглами впилось в сердце, когда его взгляд наконец встретился с взглядом Оды. Осаму смог выдавить из себя лишь едва слышное "прости". После этого случая Дазай стал дважды перепроверять, запер ли он за собой дверь. Осаму встряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания. Ему нужно было возвращаться. С трудом поднявшись на ноги, юноша отодвинул защёлку и вышел из туалетной кабинки. Он по-прежнему был один. Что ж, тем лучше. Подойдя к раковине и прикрыв глаза, Осаму осторожно умыл лицо. Холодная вода немного притупила разыгравшиеся эмоции, уменьшила огонь мыслей в сознании. Почувствовав себя лучше, Дазай забылся и инстинктивно поднял голову, даже не успев подумать о том, что делает. И это было его ошибкой. Увидев своё отражение, Осаму вздрогнул. Смотреть на себя без бинтов было непривычно. Собственное лицо без скрывающей его правую половину повязки казалось незнакомым, чужим. Дазай рвано выдохнул, пытаясь унять вновь начавшуюся дрожь. Взгляды, которые бросали на него люди полчаса назад, вспышкой пронеслись в памяти. Такие липкие, противные взгляды. Горящие от любопытства глаза. Губы, шёпотом обсуждающие его внешность. Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, до крови прорезая кожу. Стук собственного сердца заглушил все остальные звуки, оглушительно ударяя по ушам. О нет, он снова сходит с ума... Только не сейчас... Он должен успокоиться. Ему нужно успокоиться. Любым способом. Нужно успокоиться. Звон разбивающегося стекла. Уборщица, рывком распахнувшая дверь, замерла на месте, озадаченно моргая удивлёнными глазами. – Эм... Молодой человек, у вас всё хорошо? Вам нужна помощь?... Стоявший в центре туалетной комнаты юноша вскинул голову. У его ног лежали осколки разбитой вазы. В луже воды безжизненно мокло несколько цветков белых хризантем. – Нет. Со мной всё в порядке, я не стою переживаний такой очаровательной дамы, - юноша улыбнулся как ни в чём не бывало, а сотрудница ресторана покраснела. – Прошу меня извинить за доставленные неудобства.

***

Дазай не мог уснуть. Сон не шёл, а мысли в раскалывающейся голове продолжали скрестись словно вредные кошки. Когда он вернулся к столу, Чуя готов был убить его за долгое отсутствие, и только наличие лишних глаз помешало Накахаре это сделать. Весь оставшийся вечер Осаму кожей ощущал на себе прожигающий взгляд переполненных злобой голубых глаз. Сделка, к слову, завершилась удачно – хоть одна радостная новость за день. Хотел бы Дазай действительно порадоваться этому. Осаму перевернулся на спину. Взору предстал тёмный потолок с потрескавшейся штукатуркой. Их квартира не была похожа на место, где жили двое высокоранговых мафиози – она была пустой, пыльной, грязной и к тому же плохо отапливаемой. Дазай всегда мёрз по ночам. Мори пожимал плечами и говорил, что подобное место жительства – мера предосторожности для того, чтобы не привлекать лишнего внимания. Когда Осаму вспомнил об этом, его и без того никакое настроение ухудшилось ещё больше. Растирая под тонким одеялом руки в наивной надежде хоть немного согреться, Дазай покосился на лежащего спиной к нему на другой стороне кровати напарника. Чуя крепко спал. Дазай вновь устремил глаза в потолок. Он так устал от всего этого. Сейчас, когда шумный день закончился, наступила мёртвая тишина, и уже ничто не могло заглушить мысли в его голове. Мысли, о которых он изо всех сил пытался забыть. Дазаю казалось, что с каждым днём он всё глубже и глубже погружается в беспросветное ледяное море, и поверхность удаляется от него всё дальше и дальше. Он хотел бы попытаться вынырнуть, да уже не может – руки и ноги оцепенели от холода, потеряли возможность двигаться. Он камнем идёт на дно. Никто не толкал его с вершины моста в это море – Осаму прыгнул сам. Мысли иглами вонзались в голову и душили, душили его. Тревога разрывала тело на части. Дазаю хотелось начать биться головой об стену, лишь бы мозг перестал работать, расцарапать себе руки до крови, лишь бы причинение себе вреда помогло отвлечься. Невыносимо, невыносимо. Дазай знал только один способ прекратить это. Юноша рывком сел на кровати, оставаться в неподвижном положении стало невозможно. Стало тяжело дышать. Отрывистыми, дёргаными движениями оттягивая бинты на шее, которые теперь казались шипами, Осаму свесил ноги на пол, поднимаясь. И тут же упал, больно ударившись локтём о прикроватную тумбочку. По спине пробежал холодок. Он не чувствовал собственных ног. Тело захватила паника. Теперь не только ноги – руки его не слушались. Дазай сглотнул и с опаской глянул через плечо. Чуя по-прежнему спал. Он ничего не услышал. Из груди вырвался рваный вздох облегчения. Попытка подняться была бесполезной. Перед глазами заплясали разноцветные пятна, очертания комнаты дрогнули и расплылись подобно тающему воску. Как же... плохо. Осаму давно не ощущал себя настолько отвратно. Похожие приступы случались с ним и раньше, но потеря твёрдой опоры под ногами – это нечто новое. Пару минут Дазай сидел в полной темноте, ожидая, пока сердце перестанет норовить выпрыгнуть из грудной клетки, при этом сломав ему рёбра. Когда дрожь наконец отступила и конечности вновь стали податливыми, Дазай встал, и, опираясь одной рукой о стену, побрёл к выходу из спальни, через каждые два шага спотыкаясь. В прихожей было ещё темнее. На ощупь обознав свой плащ, Дазай принялся судорожно шарить по карманам. Через некоторое время безрезультатных поисков Осаму прошиб холодный пот. Того, что он искал, нигде не было. "Чёрт, – юноша мысленно выругался. – Чёрт, где же они?..." Нарастающее раздражение покалывало пальцы. Они не могли кончиться, это исключено. Неужели обронил?... Но где? Сегодняшний день явно хотел его довести. Окончательно потеряв остатки терпения, Дазай схватил было свой плащ, чтобы вытряхнуть из него всё, что только можно было, как вдруг услышал за своей спиной голос. – Зря стараешься. Я их спрятал. Сегодняшний день, бесспорно, решил его добить. Чуя смотрел прямо на напарника, привалившись спиной к дверному косяку и скрестив руки на груди. В темноте его выражение лица трудно было прочесть, но Дазай был даже рад этому. – Кого? – Дазай опустил руки и повернулся к Накахаре, тупо выгнув бровь. От неожиданности он действительно не понял, о чём идёт речь, но в глубине души уже змеёй сворачивался ужас. – Твои таблетки. Минута молчания. – Ты что-то путаешь, – бесстрастно заявил Дазай, чувствуя, как немеют кончики пальцев. – Знаешь, что меня бесит в тебе больше всего? Ты считаешь всех вокруг себя идиотами, – прошипел Чуя, подходя на шаг ближе. – Было наивно с твоей стороны полагать, что я ничего не замечу. – Хочешь сказать мне, что всё знаешь, да? – издевательски усмехнулся Дазай, убрав руки в карманы и смерив Накахару презрительным взглядом сверху вниз – теперь они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, и разница в росте позволяла. – Да. Чуя знал много. Чуя знал давно. Он никогда, никому и ни за что не расскажет об этом , но история поисковых запросов на его ноутбуке в последнее время состояла только из вопросов о пищевых расстройствах. Несколько месяцев назад Дазай начал вести себя странно. Сначала Накахара не верил, думал, что это очередная причуда его не совсем психически стабильного напарника. Но когда услышал о том, что Дазай попал в больницу с диагнозом пищевого истощения, никаких сомнений не осталось. Булимия. Расстройство пищевого поведения, при котором человек употребляет большое количество пищи, а потом избавляется от него, вызывая рвоту или же применяя специальные препараты. Обычно причинами заболевания становятся искажённое восприятие собственного тела, высокое эмоциональное напряжение или же сбои в организме. Чуя был уверен, что это не его проблемы. Повторял это самому себе как мантру каждый раз, когда осунувшийся напарник проходил мимо него. Однако голос совести в самой глубине души шептал Накахаре обратное. Чуя никогда не признается себе в том, что скучает по озорному блеску в единственном незабинтованном глазу, по шуткам и подколам, с каждым днём становящимися всё более редкими. С каждым днём в Дазае угасал тот пятнадцатилетний мальчишка, что водил Чую по забегаловкам с дёшёвой лапшой и отдавал ему все призы из игровых автоматов, с растрёпанными волосами цвета горького шоколада и наглой улыбкой, от которой у Накахары замирало сердце. Чуя не думал, что состояние Дазая станет его проблемой. – Я не понимаю, к чему ты ведёшь этот разговор, Чуя. Волнуешься обо мне, что ли? А сказать это мне в лицо гордость мешает, да? – на этих словах Накахара сжал руки в кулаки, а Дазай, заметив, что задел напарника за живое, завёлся только сильнее. Желание подобрать слова побольнее заглушило все остальные эмоции, что он испытывал в тот момент. – Мне не нужна твоя забота. Тебе ведь всё равно на меня, – Дазай сухо рассмеялся. – Как и мне на тебя. Пощёчина обожгла щёку. Осаму отшатнулся и приложил ладонь к лицу. Сказанное было ложью. Они оба это знали. Иначе почему Чуя всегда выживал после использования своей способности, а Дазай позволял перебинтовывать свои раны только Накахаре? Но Дазаю было мало. Он злился не столько на Чую, сколько на себя за то, что был так опрометчив и позволил раскрыть свой секрет. Осаму нужно было выплеснуть эту злобу на кого-нибудь. Скандал уже начался, так зачем останавливаться? – Ха-ха... Ты так и не научился контролировать свою агрессию. Обязательно бить меня каждый раз, когда тебе что-то не нравится, вешалка для шляп? – Дазай встряхнул головой. Если несколько минут назад он ещё мог найти в себе силы от души забавляться происходящим, то сейчас голос Осаму приобрёл опасную, угрожающую интонацию, а единственный глаз недобро сощурился. – Просто отдай мне мои таблетки, и мы мирно разойдёмся. Признай, ты тоже этого хочешь. Чуя ничего отдавать не собирался. Осаму презрительно фыркнул, будто не ожидал ничего другого, и развернулся в сторону туалета. Он в состоянии сделать всё самостоятельно. Хоть это и намного больнее. Но не успел Дазай сделать и двух шагов, как его крепко схватили за плечо. – Ты куда собрался? – Это не твоё дело. Убери от меня свои руки, – сквозь зубы процедил Дазай, стараясь подавить зарождающуюся дрожь. Да, он явно недооценил последствия своего просчёта. – То, чем ты занимаешься, не поможет тебе. И ты это прекрасно знаешь. В сердце будто вставили нож, а затем заботливо провернули его рукоять, безжалостно раздирая истекающий кровью орган на части. – Мне противно, не трогай меня! – Осаму почти сорвался на истерический крик, но ему было уже плевать. Юноша грубо отпихнул Чую от себя, однако тот был не из числа тех, кто быстро отступает, поэтому уже через секунду Дазая держали за грудки и прижимали к стене. – Отпусти меня, – зашипел юноша, пытаясь высвободиться из крепкой хватки. Бесполезно – он всегда уступал Чуе в физической силе. Чуе очень хотелось ударить Осаму ещё раз, но он не мог – рука не поднималась. Снова это мерзкое, мерзкое чувство разливалось в груди. Он боялся произнести его даже в мыслях, будто признание этого несло за собой полную катастрофу. Лишь на то, чтобы приучиться жить с этим чувством в груди, Чуе понадобилось три долгих года. И лучше он проглотит собственный язык, чем когда-нибудь скажет это вслух. Когда Дазай буквально за руку притащил Чую-подростка в Портовую мафию, Накахара готов был ненавидеть весь мир. Люди, которых он считал друзьями, предали его – просто променяли на более выгодный вариант. Если б он тогда знал, что взамен обретёт нечто большее... Он всегда думал, что ненавидит Дазая всей душой, но поведение Накахары рядом с ним совершенно противоречило нарочито громким словам о неприязни. Чуя не хотел терять что-то ценное во второй раз, а ведь он терял – Осаму отдалялся от него с каждым днём. – Обойдёшься. Я не отстану от тебя до тех пор, пока ты, забинтованный придурок, не соизволишь мне всё объяснить. Пойдём, поговорим, у нас же много времени... Накахара потащил упирающего напарника через коридор, пропуская мимо ушей все проклятия в свой адрес. У входа в кухню Дазай в очередной раз дёрнулся, собрав все остатки сил, и повалился на пол, утянув Чую за собой и ударившись затылком о ножку стола. Осаму сдавленно охнул от боли, но сопротивляться не перестал, продолжая отчаянные попытки скинуть с себя Чую. – Я же сказал оставить меня в покое! – дрожа от гнева прорычал Дазай, приподнявшись на локтях и всадив Чуе в живот ногой. У Накахары на секунду помутнело в глазах. Юноша согнулся от боли и подался назад, хватаясь рукой за холодильник в попытке удержать равновесие. – Чтоб тебя... Накахара поднял голову, моргая, чтобы окутанные полумраком очертания кухни перестали двоиться. Когда взгляд наконец сфокусировался, Чуя застыл. Дазай сидел на полу и держался рукой за нос – из него потоком хлестала кровь, заметная даже в темноте, струилась сквозь пальцы по локтю, окрашивая всё вокруг в бордовый цвет. В воздухе повис металлический запах. "Твою мать". Накахара быстро нащупал выключатель и включил свет. От вспышки оба юноши на секунду зажмурились. Метнувшись к раковине, Чуя открыл кран, схватил висевшую на нём тряпку и намочил водой, не обращая внимания на холод, сковавший пальцы. Опустившись рядом с напарником на одно колено, Накахара протянул мокрую ткань Дазаю. – Приложи. Тот лишь замотал головой и отвернулся, поэтому Чуя, раздражённо щёлкнув языком, взял дело в свои руки – одной развернул лицо Осаму к себе, а второй положил на ушибленный нос тряпку. – Я ненавижу тебя, – сдавленно прохрипел Дазай, отплёвываясь собственной кровью. – Я тебя тоже. Чуя не знает, сколько времени они просидели в абсолютной тишине – может пару минут, а может несколько часов. Слышны были только капли воды, то и дело падающие из прохудившегося заржавелого крана. Где-то снаружи гулял ветер, эхом завывая по батареям и трубам, а в центре тесной комнатушки сидели спина к спине двое юношей – идиллия да и только, и плевать, что пару минут назад они орали друг на друга. Более подходящей обстановки для разговоров по душам и представить себе нельзя!... – Знаешь, Чуя... – вдруг заговорил Дазай. Усталость от нервов и потери крови дала знать о себе, поэтому сейчас он уже смирился и спокойно положил свою голову на плечо Чуи, прислонившись спиной к другому юноше. Его кровотечение уже остановилось, и только багряные разводы вокруг да превратившаяся из голубой в красную тряпка на полу напоминали о случившемся. Накахара чувствовал тёплое дыхание Осаму у своей щеки. – Ты такой странный. Нет, серьёзно. Завязывать драку – это твой своеобразный способ заботы, да? – Заткнись, забинтованный придурок, – выдохнул в ответ Чуя и хотел было достать из кармана сигарету – от волнения всегда появлялось желание закурить – но вовремя осёкся: все руки были липкими от чужой крови. К тому же Накахара не был уверен, что не задохнётся от дыма в этой тесной непроветриваемой комнате после первой же затяжки. – Ты тоже хорош. Не удивлюсь, если на утро обнаружу у себя несколько сломанных рёбер. – Нет, Чуя, – Осаму издал тихий смешок. – Я хочу, чтобы ты ответил. Молчание. – Ладно, я отвечу, – подал голос Чуя спустя некоторое время. Неожиданно он поменял позу и повернулся к Дазаю так, чтобы глядеть ему прямо в лицо. – Но у меня есть одно условие. – Я весь внимание, – Дазай перевёл опасно блеснувший азартом взгляд на напарника. – Чего ты хочешь? – Сначала ты тоже ответишь мне на один вопрос: почему? Дополнительные объяснения были излишни – всё и так было понятно. – Ха. Ловко, однако... – Дазай криво усмехнулся. – Что ж, я согласен. Всё равно ведь не отвяжишься. – Почему, значит... – тихо проговорил Осаму, мельком взглянув на Чую и попытавшись прочитать эмоции напарника. Тот стал до смешного серьёзным, приготовившись внимательно слушать. В любой другой ситуации Дазай пошутил бы над ним за это. "Действительно не отвяжется". В голове вдруг как нельзя кстати всплыли слова Одасаку, которые тот говорил ему в больнице в злополучный день госпитализации. "Если ты выговоришься, тебе станет легче". Чуя, по сути, сейчас просит об этом же? Рассказать ему обо всём? Дазай надеялся, что Чуя примет подрагивание его рук за последствие кровопотери, а не чего-то другого. "Станет легче". Какой бред. Легче ему станет только тогда, когда одна из его попыток самоубийства окажется удачной. Но быть может, стоило попробовать? Хотя бы раз? И чёрт с тем, как Накахара отреагирует на его полуночную исповедь. Сам же попросил. В любом случае, он и так на дне, хуже уже некуда. Так почему бы не сделать свою жизнь ещё более жалкой? – Это началось примерно... Полгода назад, – Дазай прикрыл глаза, хрипло рассмеявшись. Темнота была его лучшим другом и не подвела даже сейчас – не хотелось видеть реакцию Чуи. – Я понял, что не могу смотреть на себя в зеркало – просто не могу. Мне противно моё тело, моя внешность. Когда я смотрю на себя в зеркало, мне просто хочеться содрать с себя скальп. Я ненавижу зеркала. Я так... Я так устал. Я просто хочу исчезнуть. Мне тяжело существовать, желание исчезнуть разрывает меня изнутри. Я привык выворачивать свои внутренности наизнанку – это стало моей одержимостью. Обычно я делаю это сам, либо использую... – Дазай на секунду умолк. – То, что ты у меня отобрал. И на какое-то время мне действительно становится легче, только вызов рвоты может унять разрывающее мою душу чувство. Но потом всё повторяется. Забавно, не так ли? Но это правда. И, Чуя... – тут Дазай открыл глаза и повернулся к Накахаре, глядя на него безжалостным, колючим взглядом. Голос юноши был твёрдым, как сталь. – Не надо меня спасать. Я не хочу останавливаться. Мне нравится измываться над собой. Я жажду причинить себе как можно больше, больше боли! – Дазай безумно расхохотался. Плечи задрожали в истерике. И также резко замолк и закрыл лицо руками, сгорбившись и став ещё более похожим на полупрозрачную тень. – Всё это звучит так жалко... – А теперь, если не возражаешь, я пойду спать... Дазай поднялся и хромающей походкой добрался до раковины. Открыв кран и наклонившись, юноша отточенными до совершенства движениями размотал бинты на правой половине лица и положил испачканную марлю на стол – брызги крови не пощадили и её. – Из-за тебя, коротышка, мне приходиться менять свои бинты...– ворчал Дазай, осторожно касаясь лица мокрыми руками и смывая с него засохшие кровподтёки. – Более того, завтра у меня весь день будет болеть нос, опять же, из-за тебя... Когда лицо стало более-менее чистым, и руки уже не выглядели так, будто он только что кого-то убил, Осаму обернулся, встряхнув руками и сбросив с кончиков пальцев капли воды, чтобы выразить своё недовольство ещё более явно. Но вдруг застыл, так и не успев открыть рот. Дазай ожидал любой реакции на его ночное откровение. Что Чуя снова ударит его, что рассмеётся и уйдёт, что просто промолчит. Чего он не ожидал, так это тёплых рук на своей спине и осторожного, бережного объятия. У Осаму перехватило дыхание. Похоже, от потери крови у него начинаются галлюцинации... Однако Дазай чувствовал, что происходящее не было бредом – Чуя действительно обнимал его. От такого неожиданного поворота событий Дазай даже не смог ничего съязвить и глупо замер. В следующую секунду Осаму почувствовал почти страх – он не мог соврать, что ему не было приятно. Что это? Что происходит? Ведь обычно прикосновения отдаются по всему телу электрическим разрядом, заставляя как можно быстрее отстраняться. Заметив, что тело напарника напряглось, Чуя поспешно отпустил его. Казалось, он тоже пребывал в шоке от собственного поступка. – Ты идиот. Дазай почему-то передёрнул плечами и отвернулся, сосредоточившись на поиске пачки новых бинтов в кухонных ящиках. Одна точно должна быть где-то здесь. У него была привычка класть бинты в разные места, а потом забывать об их существовании – Чуя часто злился из-за этого и влетал в комнату к Осаму с воплями о том, что устал постоянно находить его заначки. Ага, нашёл. Вынув руку из ящика над раковиной, Дазай достал упаковку и быстро разорвал, вытаскивая длинную белую ленту. Юноша хотел было приступить к ежедневному, ставшему родным процессу, но Накахара вдруг окликнул его. – Дазай. – А? Чего тебе, вешалка для шляп? Тёплые пальцы Чуи коснулись его щеки, разворачивая лицом к себе. От второй ночной неожиданности у Дазая вспыхнули кончики ушей. Накахара неприкрыто разглядывал его лицо. – Т-ты что делаешь... – голос звучал тихо и сдавленно, и Дазай мысленно выругался. Он не узнавал своего напарника. Чуя никогда не вёл себя с ним так. Чувствуя усиливающийся стук в своей груди, Дазай попробовал отшутиться. – Чуя, ты что, пьяный? Неужели- – Тебе не нужны бинты, Дазай. Ты красив и без них. Сердце пропустило удар. А может, два. Или три. Дазай стоял и пытался подобрать слова для какой-нибудь колкости в ответ, но, как назло, в голове неожиданно стало удивительно пусто. Слова Чуи не были насмешкой, он говорил искренне. Его взгляд не выражал жестокого сарказма, Накахара смотрел завороженно, не дыша. Если размышлять логически, то, конечно, оно и понятно – Дазай редко снимал свои бинты. Но то, что произошло дальше, не имеет никакого логического объяснения. Потому что дальше Чуя сделал шаг ближе, и, взяв Дазая за подбородок, поцеловал его. Осторожно, будто боялся сделать больно или напугать. Когда Накахара отстранился, его голос дрожал, а сам юноша смотрел вниз. – По условию нашего договора я тоже должен ответить на твой вопрос. Да, я беспокоюсь о тебе. И я не могу оставить тебя в покое. Потому что я люблю тебя, Осаму. Не поднимая глаз, Чуя одной рукой схватил Дазая за рубашку, сжимая ткань. – Я просто не знаю, как вести себя с тобой. С тобой всегда было сложно- нет, ты был сложным. Твои постоянные попытки суицида, селфхарм, скрытность, лицемерие, непонятные мотивы, а теперь ещё и... это, – лежавшая в кармане брюк упаковка рвотных препаратов обжигала. – Ты отдаляешься. Всё дальше и дальше. Я правда думал, что ненавижу тебя, но... Ещё тогда, три года назад, я уже был неравнодушен к тебе. Я не могу смотреть на то, как ты убиваешь себя, Осаму. Хоть ты и конченный придурок, постоянно доставляющий мне одни проблемы, но я не оставлю тебя. Даже если ты снова будешь упираться и говорить, что тебе не нужна ничья помощь. "Я люблю тебя". Внутри всё переворачиволось. Дазай не знал, что говорить, что думать, как отреагировать – ему никто никогда не говорил таких слов. Сердце с минуты на минуту готово было вырваться из груди, всё лицо – лицо без бинтов – пылало. Неужели какой-то человек и правда готов терпеть его, со всеми загонами и комплексами, и даже больше – хочет помочь ему? Что же ты делаешь, Чуя. Дазай не заслуживает этого. – В таком случае приготовься пожертвовать своими нервами, Чуя. Будет нелегко, – только и получается сказать в ответ.

***

Сон всегда был для Дазая лишь чем-то вроде временной иллюзии смерти. Когда спишь, мозг отключается, и все проблемы исчезают. На пару часов Осаму действительно мог обрести желанный покой, но чаще всего он спал очень плохо, потому что у безмолвной ночной тишины есть один огромный минус – в ней легче услышать самого себя и свои навязчивые мысли. Поэтому Осаму одновременно и любил и ненавидел то время, когда нужно было ложиться спать. Кто бы мог подумать, что лежать в одной кровати с Чуей может быть приятно – оказывается, когда тебя держат за руку и гладят по волосам, тревога отступает. Оказывается, когда рядом есть другой человек, и этот человек не лежит спиной к тебе, выстраивая между вами невидимую каменную стену, а обнимает тебя – под тонким одеялом не так холодно. Лучи рассветного солнца медленно проникают в небольшую спальню, окрашивая её унылые серые тона тёплыми оранжевыми красками. Тихо в комнате, даже ветер, бушующий всю ночь напролёт, замолк, выбившись из сил. В скрипящей от каждого движения старой кровати лежат двое юношей. Они так и не разомкнули рук – их пальцы до сих пор переплетены. – Спасибо тебе, Чуя, – тихо шепчет Дазай, не раскрывая побеждённых сном глаз. – Я тоже люблю тебя. Шёпот едва ли можно разобрать, но по тому, как пальцы на его ладони чуть сжимаются, Осаму уверен – Накахара услышал его. Глупо сомневаться в том, что процесс восстановления от нездоровой привычки будет долгим и далеко не простым. Дазай и не сомневается. Но Дазай пообещал себе, что будет стараться – ведь теперь он не один. Ради того человека, который не отвернулся от него после всего, что он рассказал прошлой ночью, который принимает его таким, какой он есть, уже стоит попытаться.