Зима знает

Это, может, и не заметно так сразу, но у Вахита глаз наметан и дурака этого он знает давно – горшки в яслях, конечно, не делили, но от первого класса до общей шараги, где оба учились на автослесарей, с Валеркой-то бок о бок. Только в Универсам подтянулись каждый своей дорожкой: Вахит тихо и без суеты, через обычный набор на возраст с предложения соседа, Валерка – лично Адидасом притащен через год, и взят почти без вопросов, и на раз ни с кем не выходил, хотя Вахит готов был – отчего-то так поверили. Наметанный глаз Вахита еще тогда увидел: потеряли пацана, только не понял по первости, в какую сторону и как сильно. Валерка в детстве был мелкая кусачая сволочь и вырос в такого же, еще и с моторчиком в жопе, бешеный – только тронь. В драку всегда прыгал первым, уходил последним, делал раньше, чем думал, но за пацанов, за двор зубами рвать был готов и никогда от чужих проблем в своем кругу не отворачивался. Был вечно агрессивно-весел, хмуриться его могли заставить только материны тумаки и отчимовы кулаки – оба пили все время, что не горбатились за станком в три смены. А потом Вахит увидел: там брови собрал, тут губы поджал, и вместо дикого энтузиазма в глазах что-то от побитой собаки - злое и затравленное, это когда на Адидаса смотрит. Нет, было там и все то же слепое обожание, и восхищение, и уважение, и много еще всяких «и», но когда – он думал – никто не видел, возвращалась эта собака и оттуда, из глубины, едва не принималась выть. Сначала Вахит не срастил, подумал – ну, повзрослели. Ну, может, Адидас перестал с ним, как с щенком, возиться – до старшего поднялся как раз, сразу под Кащеем ходить стал. Но его расположение к Валере никуда не делось – ни на ринге на спаррингах, ни в качалке со «штангу подержать», ни в мотаниях до Москвы за шмотками – к Валерке и к нему заодно. Как-то Вова сразу увидел в них двоих взаимодополняющие детали: где один был слишком резкий, другой вдумчивый, где один слишком медленный – другой решительный. В авторы по возрасту Адидас поднял их вместе и дальше двигал – в супера, в молодежь, в средние; а там все пока и стопорнуло. Не срастил, но увидел: как тот тянется к Вове и шарахается от Кащея. И как Кащей с Адидасом кружат вокруг друг друга, тоже. Перед тем, как Адидасу в армию уходить, Турбо носился по всей округе, как ужаленный. Вахит смотрел флегматично и лениво, подкуривал у Сутулого, трепался с Гвоздем, гонял скорлупу – а эта бешеная собака так и наворачивала круги, пока не сунулся в подвал – и выскочил оттуда через десять минут с перекошенным ебалом. Может, кто не знал бы, куда смотреть, не заметил, но Вахит знал – и выводы сделал. Вахит наблюдает, как Валера меняется: вытягивается, разворачиваются плечи, легко обрастают мясом, не то, что у него самого – но важнее, как холоднее становятся глаза и злее шутки. Вахит видит: с Кащеем он пока не наглеет, но за глаза нет-нет, а позволяет себе уже вбросить что-то едкое, а то и презрительное. Как он жестит со скорлупой. Как места себе не находит. Потом на улицу суется Маратка: ему тринадцать, он дерзкий и борзый, умеет нравиться – и отчего-то сильно не нравится Турбо. Тот смотрит на него пристально, все выглядывая там хоть что-то от брата, но от брата там только вальяжные гласные, тянутые с ленцой, и твердая рука. Маратку видели и раньше, только Вова его близко к группе не подпускал. А тут – пришел пришиваться. Вахит почти уверен, что Турбо ему откажет, но – не отказывает и даже берет под крыло. Зима видит, как за этим молча и пристально наблюдает Кащей, и тут мозаика вдруг складывается. Когда все меняется в следующий раз, Вахиту даже смешно, насколько это очевидно, но никто больше этого не видит. Валерка появляется такой разобранный и растрепанный, будто у него мир перевернулся, и губы зацелованные, и засос на шее, и все бы ничего – но это не Дашка, точно, потому что вот она, и не Резедушка, потому что с ней был Рыба; и одеколон еще этот. С Дашкой выходит сцена, некрасивая. Все у них было и все это знают, там же ожидалась любовь до гроба – а тут расплевались, и это значит, что претендовать на нее может каждый. Зима потом ходит с ней два месяца, просто чтобы девка не проебалась, а там она – хорошо, по бумажкам Дербышинская, формально не Казань – переезжает в общагу при кулинарке в другом районе, и это больше не его проблема. Вахит видит Валерку пьяным, все чаще вечерами, тот отбрехивается что-то про родаков, но от родаков не выходят с прокушенными губами и сытым блеском в глазах, родаки не ставят синяки по здоровой пятерне на каждом боку – в качалке видно - и родаки точно не живут в подъезде на углу, этаже так на четвертом, где этими вечерами горит, скоро гаснет, а затем вновь зажигается свет. Потом появляется Альбинка. Зима думает: к лучшему, Турбо с ней ходит в кино и на танцы в ДК, часто с ней смеется, порой возит ее на каток в Черном Озере и забрасывает снежками в палисаднике перед домом. Он даже на влюбленного становится похож – не как это было с Вовой, а нормально, но – Вахит знает – у них ничего, все по правилам, и Турбо этими правилами кичится. А сытый блеск из глаз никуда не уходит. Вахит вспоминает: после восьмого, им по пятнадцать было, с легкой руки мамки Вахита их отправили в «Ласточку» – пионерлагерь под Крутушкой, сразу на две смены. Они предсказуемо попали в один отряд, предсказуемо без конца стояли на ковре у директора и в позорном строю – за драки, кто же знал, что тут же будет отдыхать Кинопленка – и не спали ночами. Тогда заезжий альметьевский Рустик показал им, как это делается – назвал еще мудрено, голландский руль или что-то там, – и Вахит помнит, что Валеру как сорвало. На следующей смене он сам будил его и тащил в туалет: ты мне, я тебе, по-пацански, ничего такого, и сам брался нетерпеливой взмокшей ладонью, и бескомпромиссно пихал руку Вахита себе в штаны. Может, ничего такого и не было, но такие глаза у него Вахит видел потом только годы спустя, когда так случилось, что на двоих разложили ебучку-Резедушку (а он только и пялился в процессе Вахиту между ног), и теперь – после Кащея. А потом до Вахита доходит: да он боится. Злится на Марата – одному ему известно, за какие такие грехи – и боится, что Вове что не то расскажет, и поэтому выделяет. Злится на Кащея – первый его кинет, стоит только посмотреть, как петушится, едва Адидас наконец появляется на горизонте, – но боится, что тот его сдаст (не Вове ли?), а сам со своим авторитетом выйдет сухим из воды. Злится на Адидаса – что вернулся, но такой же недосягаемый, что такой же к нему расположенный, но так же замечает, как Валерка заострился весь – и боится, что потеряет это его расположение навсегда. К Кащею Адидас не возвращается, и Валерка к нему ходить не перестает. И пока Турбо подает Вове полотенце в качалке и кружку воды после драки, Валерка идет и втрахивает бывшего старшего, угашенного и пьяного, в кровать в квартире на чертовом четвертом этаже, и когда ж они все научатся закрывать двери. Про девчонку Марата он орет громче всех. Зима нехорошо молчит, пока тот разглагольствует про порядки и правила и что помазку руки не подаст, и не напоминает Турбо, с чего все началось: не прощелкал бы еблом, домбытовские не забрали бы ни ее, ни видак с кассетами. Когда тот видаком интересуется больше, чем девочкой, Зима видит, как сужаются глаза Адидаса, и понимает, что страхи Валеры начинают сбываться. Все складывается одно к одному. Как он первый гасит Кащея, стоит только Вове дать зеленый свет. Как он распускает шепоток по всему ДК, лишь бы никто не вспомнил, по чьей вине девчонка оказалась у насильников. Как добивает Марата, который «ровнее других», впервые идет против Адидаса и беспощадно его отшивает (Зима видит страх, видит – Марат тоже знает, но Марату не до того, чтобы бить по больному в ответ). Как глаза его гаснут, наконец, разочарованием и зажигаются чистой яростью, когда Адидас ставит старшим не его, а Вахита. Все, что он делает, он делает из страха – ужаса, что кто-то раскроет его гнусный маленький секретик. Зима знает. И, когда на поле вылетают менты и окодовцы, тыча мордой в снег и кулаками в лопатки, уводя, Зима только смеется.