We will stand tall, face it all together

Изменился. Ши Цинсюань изменился и никогда вновь не станет прежним. Даже боги не в состоянии вспомнить, когда на его лице последний раз мелькала улыбка. Настоящая, искренняя, не вымученная бродячей жизнью и тяжестью невысказанных обид. Ши Цинсюань говорил: «Все хорошо» — и все почему-то ему верили. Но не хорошо. Как может быть хорошо, когда родному брату отрубают голову на твоих глазах? Как может быть хорошо, когда ты не в силах сопротивляться? Когда цепи сдавливают твои руки до темно-синих отметин, ранят нежную кожу. Как может быть хорошо, когда ты не можешь оплакивать своего брата, похоронить по достоинству? Когда его голова украшает чей-то «дом». Как может быть хорошо, когда ты лишь жалкий мусор в глазах того, кому доверял всего себя? Ему нужна была помощь. Агрессивная, торопливая, кто-то должен был протянуть ему руку. Кто-то должен был вернуть его на небо — туда где ему и место. Ши Цинсюань никогда не должен был стать богом, но стал достойнейшим из них. Кто-то должен был вернуть все обратно. «Кто-то, но не я» Всегда думал Хэ Сюань, украдкой наблюдая за бывшим Повелителем Ветра. В личине Мин И он всегда видел его счастливым — не важно, что случилось, мелочь или праздник. Видел его сочувствующим, добродушным, простым, наивным и открытым. Ши Цинсюань всегда протягивал Мин И руку, а если нужно хватался за его рукав изо всех сил и тянул вверх. Он не хотел, чтобы Мин И отставал. А после… После Хэ Сюань только прикусывал губу до крови, царапал руку маленьким костяным гребешком и тут же отсылал его прочь. Ему нужно было отрезвиться, выйти из сладких мечтаний и наконец перестать наблюдать за ним. Отбросить все сожаления, прекратить обращаться в бродягу или путника, только бы побыть хоть чуточку ближе. Нельзя. Но наблюдать — как плечи Ши Цинсюаня неловко вздымались вперед и вздрагивали, как он неловко обнял сам себя и терпел — можно. Как он протягивал руку ко рту и вздыхал, оставляя в воздухе облако пара, широко открывал рот, но не в силах был сделать даже вздоха — давится. Давился от всего: от внутреннего удушья в груди, от слез, которые заливали его лицо одинокими вечерами, от холодного зимнего воздуха, что резало его легкие до хрипоты. Он закрывал рот рукой, дышал через нее и жадно кусал, не помогало, рука давно растеряла чувствительность, а мысли бесконечным потоком носились по его голове. Ему только и оставалось, что спуститься ниже, за камень, прижаться к нему спиной, пробиваемой до дрожи, и беззвучно кричать в руку, лишь бы бродяги в храме ничего не услышали. Это было бы отличным маленьким представлением. Хэ Сюань, должен был быть счастлив, завидев его таким: разбитым, подавленным, погрязшим в мусоре и бродячей жизни. Несчастным. Таким, каким был Хэ Сюань при жизни. Идеальная месть не приносящая ни капли удовольствия. Руки Ши Цинсюаня теплые, мягкие и без единой мозоли, никогда не знавшие ничего тяжелее собственного веера. Но сейчас одна рука была сломана, безвольно мотылялась рядом с ним, мешала, от былой нежности ни осталось и следа, как и от красоты, лишь спутанные волосы и лохмотья вместо одежды. Черноводу никогда не была присуще тактильность, но сейчас он чувствовал абсолютную нехватку в ней. Хэ Сюань появился перед Ши Цинсюанем неожиданно даже для себя. Он не видел, как ноги сами вели его ближе, а Ши Цинсюань не видел ничего перед собой, кроме потресканной кожи рук и пелены перед глазами, не слышал ничего, кроме собственных хрипов. Первая мысль была уйти и наконец разорвать все связи. Избавиться от болезненной привязанности. Но мысли не поспевали за действиями, Хэ Сюань склонился — присел на промерзшую землю рядом, согнув ногу в колене, снял с себя верхнее одеяние, ему все равно не холодно, и накинул на Ши Цинсюаня. К черту мысли. Ши Цинсюань перестал дышать, он не мог даже вздрогнуть, когда его грубо укутывали в верхнее одеяние. Он не смел ему перечить, он не смел дышать перед ним или поднимать голову, единственное что он видел — землю, а после мертвецки белые руки, что потянулись к его лицу и сомкнулись на его щеках, заставляя посмотреть на себя, неприятно царапая промерзшие щеки, потерявшие всякие краски. Ши Цинсюань послушный: поднял голову, как только Хэ Сюань захотел, широко распахнул глаза, смахивая слезы со своих ресниц. Ничего уже нельзя было изменить. Так зачем бояться? Лицо Хэ Сюаня всегда было сложным, а сам он немногословным, никто и никогда не понимал, о чем он думал, что чувствовал. Эта была не маска, а его натура, обтесанная течением времени. Грубый, жадный, злопамятный — так про себя думал Хэ Сюань. Мой самый близкий человек — так про некого когда-то думал Ши Цинсюань. Пора это прекратить. Ему больше не страшно: он выдыхал теплый воздух прямо Черноводу в лицо, только уголки его губ чуть-чуть колыхнулись, вызывая улыбку. Ему смешно, или он в край обезумел? Ши Цинсюань поднимал руку, тянул ее к мертвецки бледному лицу Хэ Сюаня, и прикасался к его щеке аккуратно, только подушечками пальцев, холодными, что цеплялись мозолями за кожу, проводил большим пальцем от скулы до уха, оставляя грязный след. — Все слова, что я когда-то произносил тебе, знай, я никогда не откажусь от них, — голос Ши Цинсюаня был хриплым, сдавленным, режущим горло. — И я рад, что ты есть в моей жизни. Но я больше не хочу выживать. Ши Цинсюань смотрел ему прямо в глаза, он больше ничего не чувствовал — осталась лишь оболочка Повелителя Ветра. — Но «нас» больше нет. Ветерок убрал руку с его лица и наклонился ближе, к его лицу, с былой нежностью касаясь кончиком своего носа его, прикрывая глаза и погружаясь в это остаточное чувство, слегка потеревшись. Что-то покалывало, щекотало, будоражило что-то внизу живота, заставляя жадно прижиматься друг к другу, цепляться за это мгновение и утонуть в этом болоте навсегда. Будто бы между ними никогда не было вражды и стены недопониманий, будто бы все позади, но слова больно вгрызались в разум Хэ Сюаня. Это был миг нежности, которую они когда-то заслуживали и не смогли получить. Раньше, если бы только это случилось раньше, не оставив после себя всепоглощающее чувство опустошение. Хэ Сюань думал, что привык к одиночеству, но ошибался. Ши Цинсюань всегда знал, что не сможет выжить в одиночку, что он не будет собой, без защиты его объятий. — Потому что я больше не люблю тебя. Руки Хэ Сюаня самовольно скатились вниз, а плечи выступили вперед в легкой дрожи. Он впервые смотрел на кого-то снизу–вверх, на то, как поднимался и колыхался на ветру его бывший повелитель, на то как Ши Цинсюань одной рукой развязывает его верхние одеяние, небрежно оставляя их на земле, как он уходил, даже не обернувшись на прощание. Не знал, Хэ Сюань даже представить не мог, сколько простоял в оцепенении, сколько мыслей одновременно заполнили его голову и превратились в пустоту. Было уже поздно — его нигде не было. Ни в храме, ни в лесах рядом, ни в снегах, не осталось ни следа. Хэ Сюань бежал, и ему казалось, как белые одежды Ши Цинсюаня колыхались где-то там на горизонте, как ветер будоражил и подгонял их. И он был готов бежать бесконечно долго, выдержать на себе гнев или падение небес, только, чтобы вновь протянуть ему руку. Я пойду туда, куда пойдешь ты. Я буду видеть то, что видишь ты. Просто ответь мне, где ты? Но ведь одежды Ши Цинсюаня давно не были белыми — потертыми лохмотьями, с потемневшими бинтами и неаккуратными заплатками, вымазанные в жире и грязи, но никак не изящными, божественными. Все белое осталось лишь в его воспоминаниях. Вся нежность исчезла, утекла, как песок сквозь пальцы, не оставив даже приятного покалывания на кончике носа. Ничего в этом мире больше не существовало для Хэ Сюаня. Бесполезная месть, бесполезная война, обида, мусор из его невыраженных чувств — все осталось. Хэ Сюань должен был победителем, но по иронии судьбы чувствовал себя отомщенным. Быть может, если бы он говорил о своих чувствах, видел то, что видел Ши Цинсюань…быть может, но история не терпит сослагательного наклонения. Ничего уже не изменится. Ши Цинсюань ускользнул, оставив после себя только холодный ветер.