Владения

— Так ты хочешь меня трахнуть? Хитрый голос отскакивает от пустоты стен, приобретая странное эхо. Кривая, наглая ухмылка. Его Скарамуш уже давно не Скарамуш и даже не его, но зато теперь он всецело свой, себе принадлежащий, и будет этим в лицо тыкать. Тыкать, будто вспыльчивая выскочка, едва успевшая достичь раннего возраста половозрелости и переходных возрастов. Этакая язвочка с красными лепестками губ, (а нижняя, поклясться можно, нижняя едва пухлее другой, с крохотной складочкой посерединке, выедает мозг) кои уродуются в улыбке, теряя свою былую невинность. Божественное подобие не может быть невзрачным, Инадзумский Архонт должен выглядеть благородно и утончённо, но в то же время без резких изгибов тела, чтобы не создавать своим видом впечатление вульгарной натуры. И было бы так, коли не стала бы рукодельная болванка порченой, поломанной игрушкой. Не к лицу, не к кукольным манерам считать себя вещью и убиваться от этого ещё больше, но пустая головушка никогда не была шибко остроумна для таких простых истин. Странник восседает на коленях второго предвестника, по-хозяйски оглаживая рельефные плечи. Гладкие бёдра чуть разведены, глаза глядят прямо, ножки легонько покачиваются взад-вперёд, бесшумно рассекая воздух. Тяжёлые ладони Доктора мягко очерчивают изгиб поясницы, ощупывая складки одежд и ясно ощущая влажные капли. Сомнениям уже можно потеряться в сложных путях расхаживающих мыслей, спонтанно порождающих себя в пылу жаркого размышления. Меж бровей топорщится складка, желваки шевелятся, красуясь раздражением. — Ты приходишь ко мне с чужой спермой на одежде и спрашиваешь, хочу ли я тебя трахнуть? Недоумённый смешок пропадает в пугливом вскрике, как с колен незванного гостя безразлично спихивают, тащат за волосы к рабочему столу. К тому, за которым Дотторе строго напоминает не устраивать беспорядок и не укладывать ноги, а потом щедро даёт ладонью по губам за детские пререкания. Свалившись на столешницу хрупким телом, болванка чахло упирается ладонями в поверхность, стойко поднимаясь. Развернуть голову не дают: ладонь, обтянутая перчаткой, в ту же секунду оказывается на затылке, упирая лицом обратно. Сзади точно пожар, напряжения не стерпеть, хотя кажется, что предвестник к нему вовсе не прижимается крепким телом, а просто очень близко стоит, позволяя ощутить злостное напряжение в мышцах. Глаза пронзительные, резкие, жгут в нём отверстие. Упрямая кукольная головка даже призадумывается, где бы могла оказаться сейчас вторая ладонь, и та, словно уловив его мимолётную мысль, крепко поддевает подбородок над адамовым яблоком, стискивая. — Нельзя тебе сегодня смотреть, понимаешь? Табу — знаешь, что такое? Или ты не думаешь о "лишнем", которое не задевает даже мимоходом твоё постоянное я-да-я? Ренегант. Припухлая, та нижняя губа поджимается в обиде, оскорблённая докторским красноречием, собирается раскрыться в ответном потоке слов, нелицеприятных для литературной стези. Эту губу тут же ловят, крепко зажимают пальцем. Указательным водят вокруг, невыгодно оказываясь слишком близко к заострённым краям чистых клычков, кои уже хотят найтись на материале перчаток, а сомкнуться, как на добытой хищником животине. С ним играют грязно, легко ловят за круглые щёчки, удерживая в грубых тисках. Когда со сладких лепестков срывается обиженное хныканье, Странник крепкими ногтями шкребет лакированную древесину, места себе не находя от унижения. Крохотные капли слезинок увлажняют глазки, застилая собой чёткую картину, но он бодро одумывается дать слабину, всякий раз вспоминая в подписанной его именем папке запись "объект умеет плакать не только от боли". — Пошёл в жопу. Пошёл ты в жопу. Под ладонью его горло вибрирует, пока Странник шипит свои отчаянные возгласы, злостно ударяя согнутой в коленке ножкой чужую ногу, чья не смеет даже покачнуться от столкновения. Тельце поменьше ёрзает, ровный ряд зубов трётся друг об друга, а в задницу твёрдо упирается член. Болванке, увы, не суждено даже утешить себя гордым смешком, тратя все силы на выкручивание из крепкой хватки и отчаянные попытки ударить предвестника. — Ты знаешь, что делаешь со своим хорошеньким телом каждый раз, когда изворачиваешься для члена? Теперь справедливой свободы лишаются тонкие запястья, которые Доктор ему заводит за спину, грубо сжимая одной рукой. Столешница под ними терпит шумную встряску от того, как Странник дёргается, позволяя себе развернуться, чтобы показать свой разъярённый взгляд. Хрупкая голубизна встречается с алой радужкой, неприветливо вглядывается в ответ. — Портишь его. Мусоришь в пустой головке, чтобы в конце концов настолько беспардонно приходить ко мне, под завязку набитым чужой спермой, и предлагать трахнуться. Своё подтверждение — уже давно не вожделенное — Доктор находит во влаге его одежд, поддевая шорты перед собой, чтобы убедиться в верности озвученных слов. Под истерзанные стоны он разочарованно качает головой, весьма многозначительно цыкая. Пустая головушка отворачивается от него, а тонкие ручки шевелятся в хватке, пытаясь выкрутиться из тесных ладоней. Становится даже немного жалко. Жалко, потому что раньше хрупкие запястья не крутились из его рук, желая выбиться, а ножки не брыкались, пытаясь дать поддых. Мордашка не кривила обидных рожиц, а кончик языка красовался для него только в глубоких поцелуях. Доктор его тащит, будто тряпичную куколку, выставляет за дверь. Там хлопает ею перед носом, недолго вслушиваясь в разъярённые шумы колотящих кулачков и мстительные пинки маленьких ступней, сопровождаемые грубыми возгласами с недобрыми пожеланиями "сдохнуть и сгнить в своей грязной лаборатории". К чёрту тебя, Скарамуш.