Во мне творятся чудеса

Мария Алалыкина, Юлия Бужилова — Не меланхолия

Антон решил, что не уйдет первым. Это не то чтобы прямо вот это вот твердое решение, упрямое, непробиваемое, из принципа или вредности. Просто он по-другому не может, и пока Арсений тоже сидит рядом в свете экрана собственного телефона и неторопливо пьет кофе, загадочно и не без интереса всматриваясь в оконное стекло, а не в цифровое что угодно перед собой, он не сдвинется с места. Сидя на одном диване, они умудряются находиться почти друг напротив друга, оба по разным его краям, Арсений, правда, и вовсе совершенно вжался спиной в подлокотник, как будто пространство между ними — бурлящая лава. Но Антона устраивает: больше места для маневра. Нельзя пялиться на человека незаметно, когда его профиль находится в двадцати сантиметрах от тебя. И все на этом. Палец чуть медлит, но все же снова свайпает вверх, закрывая последнюю оставшуюся вкладку — кажется, приложение «лупа», которое вообще неясно, при каких обстоятельствах было открыто, но очевидно, что очень давно. Как вообще появилось на телефоне — тоже вопрос. Больше из взаимодействий с айфоном выжимать нечего, и делать с этим Антон тоже ничего не собирается, поэтому дисплей в его расслабленной ладони таки гаснет. Нет ничего удивительного в том, чтобы посидеть впятером недалеко от рецепшена, прямо в отеле, в каком-нибудь промежуточном кафе или в любом другом таком месте параллельно с процессами заселения, отдыхая от дороги. В такие моменты, за столом или на видавших многое диванах, Антону кажется, что они практически как те самые Друзья: сидят вразвалку, образуя камерный полукруг, гоняют чай-кофе и иногда шутят, но не потому, что комики, а буднично, местячково и как-то по-хорошему просто, смеются очень лениво, но искренне, чаще даже не над шутками, ведь тут то Сережа поперхнется, то Арсений скорчит ну просто до ужаса смешное в своей угрюмости и сосредоточенности лицо, вычитывая что-то в телефоне. Уморительно. Это, однако, никогда не длится дольше получаса. По факту, когда все вопросы, решающиеся вне номера, исчерпаны, нахождение вместе после трудного дня и перед еще одним точно таким же держится исключительно на энтузиазме. Первым всегда утекает Позов: ему важно заранее оценить обстановку, в которой придется провести более пяти часов жизни, и степень своего комфорта в ней, чтобы при выявлении низких показателей внести свои коррективы и избавить их чат в телеге от своих жалоб. Сережа тоже не задерживается. С парой-тройкой карамелек в карманах, которые он каждый раз буднично заимствовал из по обыкновению стеклянных ваз с конфетами, расставленных тут и там, чтобы посетители скрашивали ими ожидание и чуть меньше жаловались в случае чего, он, уже, как правило, пригревшись и привыкнув к удобному положению тела, все же недовольно поднимается и плетется в номер. Стас всегда сидит чуть дольше. Сейчас тоже. Напоследок, когда повисает едва ли не осязаемая тишина, он подается вперед и задумчиво складывает руки вместе, и в такт его мыслям можно дофантазировать напряженное «пу-пу-пу». Потом он кивает им на прощание и поправляет кепку, и Антон, будто бы передразнивая, делает ему вслед тот же жест своей собственной, чтобы Арс забавно хмыкнул. Стас уходит со странным ощущением, но все же вот уже в который раз оставляет их одних, рассчитывая, что они не дети и вот-вот разойдутся. Сережа с Димой не могут знать, что эти двое ожиданий Стаса не оправдывают, а знай это, они, наверное, расстроились бы, ведь явно должна быть какая-то весомая причина часами сидеть непонятно где, хлопая глазами, когда все, что хочется нормальному человеку после многочасового перелета или, еще хуже, верхней полки в плохо проветриваемом купе, это рухнуть на кровать и тут же уснуть носом в подушку. И если такую причину они находят и половиной квартета, то это, наверное, неприкольно; поэтому хорошо, что оба убеждены, что все самое интересное из этого фойе ушло вместе с ними. Может, они и правы — движа здесь явно не будет. Хочется сказать — или взять шариковую ручку на пружинке и записать в прибитую к стенке книгу жалоб и предложений — спасибо этому, наверное, одному из самых дорогих и пафосных в их карьере отелю за фойе, спасибо вообще всем существующим вокруг нейтральным территориям, нахождение в которых рядом с ним хотя бы какое-то время не нужно ни для кого объяснять. И спасибо ему за то, что когда и это время истекает, никаких объяснений от него все еще не требуют, просто мягко смотрят периодически, почти жалеют и немного неловко улыбаются. И все же. Все же. — Спишь? — спрашивает Арсений. Антон рвано моргает пару раз. Наверное, в стремлении ухватиться за остатки бодрости. — Нет. — И не хочешь? — интересуется аккуратно и вновь поднимает глаза, но не на Антона, а на дождик за окном, наблюдает за ним так внимательно, даже подозрительно, как будто когда Шаст откроет рот, Арсений шикнет на него, чтобы тот не перебивал. А потом кивнет на дождь, мол, говори, давай, я слушаю. А тот возьмет и ответит. И дураком окажется не Арсений и даже не дождь, а Антон, который вздумал влезать в такой разговор. — Спрашивает человек, пьющий кофе в начале десятого, — улыбаясь, все-таки замечает Антон. — Это растворимый кофе, Шаст. Читать как отсутствие кофеина. Наоборот, усыпляет. — Мне откуда знать — я кофе не люблю. И Арсений тут же подхватывает: ты чай любишь. Такой, чтобы с лимоном, а пакетик только опустить в чашку, чтобы едва цвету дал воде, и тут же его выкиунть. Такой чай лучше пить не из стеклянных кружек, чтобы от темных непрозрачных стенок казалось, что что-то там да заварилось. Подхватывает, но молча. Арсений на пару с Димкой кофе пьет всегда. Но кофе на сон грядущий — это прямо чушь. Антон уже слышал это все, и он, конечно, не специалист, он мог поверить, что растворимый кофе не бодрит, но никак не в гротескное Арсово «усыпляет». Ну нельзя пить кофе перед тем, как ложиться спать, и рассчитывать уснуть без трудностей. Хотя, это же Арс — он, может, вообще не спит, как утверждает Сережа. Но и это бред собачий, Шаст ведь знает, Шаст ведь верит, что тот — все-таки человек. Запомнить: спросить у Поза. Нет, не про то, человек ли Арсений. Про кофе. И конечно, Антон хочет спать. Он уже находится почти в горизонтальном положении, и если бы в это время здесь решили пройтись люди, кто-то из них определено точно споткнулся бы о его длиннющие ноги, все стремительнее съезжающие с дивана на пол. Сил нет даже на то, чтобы делать вид, что он занят чем-то, кроме рассматривания родинок на руках напротив. Сразу по приезде Арсений побежал мыть руки, засучив рукава, а потом еще два раза — в отеле нашлось и шоколадное фондю, пускай и скромное (сам факт его наличия вообще удивляет), и сухофрукты к нему, а вот салфеток по близости не было. В определенный момент он решил рукава так и оставить, и Антон ему как бы благодарен, но, возможно, если бы не это, он хотя бы попытался поторговаться с самим собой на предмет пойти уже наконец-то спать. Была такая вероятность, но теперь уже точно нет. Одна рука держит телефон, опираясь притом на голую коленку, тем самым как бы прикрывая ее, наверное, чтобы у Антона совсем крыша не поехала. Сам Арсений сидит четверкой, не вальяжно, просто устойчиво, и двигается, разве что совсем редко поднося ко рту стакан с кофе и обходясь, кажется, без того, чтобы в действительности пить. Антон не знает, кажется ли, что тот тоже только делает вид, что ему отчего-то все еще полагается здесь быть, или это правда так, но не может не склоняться к первому варианту, ведь нельзя даже допускать, будто он тоже может заниматься подобным вот прямо сейчас, сидя перед ним. Нет — только не в тех же целях, не с теми же мыслями. Антон с трудом сдерживает порыв зевнуть и вдруг чувствует себя неловко и немного виновато от этой налипшей сонливости, ведь ему очень нравится находиться здесь в эту секунду, очень нужны все те мысли, которые возникают в голове, даже если они скорее путают ситуацию, в которой он оказался, нежели проясняют, причем сам он не может определиться, хочет ли, чтобы об этом знал Арсений, или лучше бы все выглядело непринужденно и безынтересно, спонтанно, как будто совсем не замирает его сердце при взгляде на эти пальцы, иногда поочередно постукивающие по чехлу телефона. Антон ведет взглядом выше, по запястью, по внутренней стороне руки, которая согнута в локте, и все же представляет, как зрительные ощущения обращаются в тактильные, и вот уже как бы подушечками пальцев он легко касается его кожи, проводит по выступающим венам так бережно, как будто они хрустальные. Он, огибая поверхность ткани по плечу, добирается до ворота и скользит дальше края кофты, по шее, а потом и к подбородку. Он почти натурально чувствует шершавую от пробивающейся щетины кожу под своими пальцами и все же не может не улыбнуться. — Чего? — и Арсений мягко улыбается в ответ, выдерживает секунду визуального контакта, затем опускает взгляд вниз, и под глаза падают длинные тени от ресниц. Конечно, Арсений это замечает — к такому Антон готов; вообще, к тому, что Арсений не слепой, он в целом давно готов, как и к тому, что тот непременно станет любое так называемое «это» игнорировать. Пока работало. Здесь и проблема — он вдруг не игнорирует, ненавязчиво, конечно, все еще уклончиво, но все равно опасно, и Антон бы не знал, радоваться ему или плакать, если бы чувствовал в себе силы хоть на что-то одно из двух. В голове становится как-то совсем туманно. Завтра, вообще-то, концерт. Не надо было пить то шампанское на рецепшене. Не надо было вчера смотреть серик до половины второго ночи. Не надо было вестись на драные коленки. Не надо было в него влюбляться.

—

Арсений, определенно, человек. В груди его начинает скрежетать сильнее, не выходит полноценно вдохнуть. Все еще смотрит, да? Это что-то между тем самым его щенячим взглядом, от которого возникает желание погладить по макушке, прижать к себе и никогда не отпускать, и так называемым раздевающим, возникающим либо на сцене в рамках отыгрыша, либо, предполагает Арсений, в результате какой-то ошибки системы, такой, от которого еще внутри все сжимается и непонятно становится, как вести себя сейчас и всю жизнь после. Довольно большой разброс. Арсений закрывает глаза и уговаривает себя посмотреть на Шаста, готовится столкнуться вообще с любым выражением его лица и даже попытаться спросить что-то более конкретное или сказать нечто отрезвляющее. Осадить. Слышит звук биения своего сердца все отчетливей. Оно противится намерениям, и это ощущается предательством, поражает. Он вообще не мог подумать, что что-либо будет вызывать в нем столько чувств в его 35+, тем более, что этим «что-либо» будет двухметровое чудо напротив. Но если бы подумал, то вывод, что это все — большая проблема, возник бы в его светлой голове незамедлительно. Он поднимает взгляд настолько плавно и непринужденно, насколько это возможно, а потом с облегчением выдыхает очень громко, так, что Шаст, наверное, мог бы и услышать. Видит: голова Антона вмялась между мягкой спинкой дивана и собственным плечом, на лице — полное умиротворение и легкая, но заметная улыбка. Спит, ровно дыша. Ну, все. Арсений без стука ставит давно пустой стаканчик на журнальный столик сбоку как раз к стеклянной вазе с конфетами, туда же тихонько откладывает и телефон. Сейчас он все-таки пододвигается ближе, и взгляд его ложится на упавшую кисть руки Шаста с расслабленно расставленными на поверхновсти дивана пальцами. Он рассматривает причудливые кольца, которых сегодня три: одно серебряное — жирная брутальная печатка с узором, второе золотое, оно с рельефными очертаниями цепей, третье с круглым бледно-голубым гладкими камнем, может, даже несколько мутным, но оттого не менее выразительным. Из-под рукава торчит знакомый и уже сильно затертый браслет. Аккуратно Арсений двигает свою руку совсем близко к его. Палец за пальцем занимает пространство между Антоновыми, все еще старательно не касаясь их, не нарушая его покой, только предполагаемые личные границы, и то совсем чуть-чуть, против чего, впрочем, тот явно не был бы — для Арсения они давно сугубо бутафорские. Антону бы только признаться ему в этом. А Арсению — придумать, как жить дальше с этим знанием. В их реальности «вложить свою руку в его» — это вот так. Не трогая, не давая знать, так, чтобы и ты сам по прошествии времени спрашивал себя: «А это вообще было?» Пока так. Говорит себе это сам, в действительности не рассчитывая ни на какое «пока». И об этом тоже сам себе напоминает, не давая забыться совершенно, хотя так хочется. Если у Шеминова это какой-никакой имидж, то для Антона кепка и черная толстовка, а еще какой-то безразмерный пуховик, делающий любого немаленького человека вообще огромным — чистой воды камуфляж. Который правда, бесполезен, ведь Арсений рядом как на ладони — в джинсах с рваными коленками и в полосатом свитшоте. Спасибо, что не в футболке с надписью «импровизация» или не в собственном мерче. И даже без очков, хотя бы имиджевых, толку от которых, безусловно, мало, но был бы хоть плюсик за старание. Так что если узнают его, то обязательно узнают и сидящего рядом, как бы он ни прятался. И Арсений это понимает. Он задерживает взгляд на кольцах и всем, что вокруг них, и не прикладывает много усилий, чтобы запомнить, как это выглядит — воспоминание, которого никогда не было, но которое стало частью личности, которое давно уже врезалось в него на полной скорости и никак не отпускает. Такое вообще отпускает? Все же улыбается, подбирает пальцы и медленно тяняет руку обратно, вяло проходясь ей по поверхности дивана. Оглядывается — никого. Они спрятались в самом углу, и даже стойки рецепшена отсюда не видно, но он готов поспорить, что за ней уже никого нет. Тихо. Только дождь ровно, как часы, стучит по стеклу. Рядом и настоящие часы наверняка стучат, и даже время идет вместе со стрелками, но думать об этом так неприятно, что лучше не. И все равно. Не будит, чтобы отправить в номер. Но и сам не уходит. Как же он может?