Новогоднее чудо уже случилось

      Невесомые снежинки медленно кружатся в ленивом танце, не спеша опускаться на землю, чтобы в скором времени оказаться втоптанными в грязь совершенно случайным равнодушным прохожим. Они периодически взметаются ввысь хаотичным потоком воздуха, подрезая друг друга и беспорядочно сталкиваясь, как молекулы в давнишнем видеоролике на уроке физики по теме «Броуновское движение», и Мегуми совершенно не может объяснить, почему эта ассоциация приходит ему на ум в первую очередь, но в конечном итоге всеобщий покой, непонятным образом воцарившийся в природе сегодняшним днём, даже над шаловливыми снежинками берёт верх, и, несмотря на воздушные волнения, они возвращаются к плавному вальсу, продолжая рассекать небесные просторы до тех пор, пока неумолимая гравитация не возьмет своё.       Всё всегда тянется к земле, будь она неладна, как любой человек тянется к Родине, куда бы ни завела его нелёгкая судьба. Однако Мегуми на свою малую Родину наплевать. Потому что настоящий «дом» он обрёл именно здесь — на открытом балконе человейника-многоэтажки новомодного района Северной Пальмиры — в человеке, чья сигарета тлеет крохотным огоньком рядом с его собственной. Руки парней едва заметно соприкасаются каждый раз, когда опускаются на заснеженные железные перила, и вот в этих-то крупицах чужого тепла находится столь долгожданный, желанный дом Мегуми Фушигуро, такой крохотный, уютный и комфортный с одной стороны, с другой же — без проблем заточивший в четырёх картонных стенах его необъятную, временами нездоровую по неопытности, но искреннюю любовь. Любовь к Итадори Юджи.       Подумать только, а ведь за всё время почти безрадостного существования Мегуми, до конца прошлого года, они вообще не были знакомы. Прошлое кажется сплошным кошмаром, который прерывает лишь первое светлое воспоминание, ставшее своеобразной отправной точкой к жизни с чистого листа.       Это был судьбоносный день встречи с Итадори Юджи на пустой улице чужого города, в холодный предновогодний вечер, не суливший Фушигуро Мегуми ничего хорошего.

***

      В тошнотворно-жёлтом дворе-колодце без окон и дверей, конус света единственного фонаря освещал крупные хлопья снега, которые валили с неба стеной. Подобно назойливой мошкаре, они беспощадно липли ко всем горизонтальным поверхностям, наслаивались на подоконники и парапеты, ограды и бордюры, крыши и железные трубы — рудименты некогда полезной жилой архитектуры девятнадцатого века. Потрепанную жизнью спортивную сумку тоже давно завалило, неприлично большая горстка снега горделиво возвышалась над ней, будто заявляла «теперь — моё, прежнему хозяину не нужно». И «прежнему хозяину» действительно было не нужно. Он просто стоял в этом Богом забытом месте около часа или гораздо дольше, периодически прикладываясь к фильтру дешёвой сигареты, покашливая и смотря исподлобья на фонарь.       Зрелище было залипательным: безостановочно падающий снег в холодном уличном освещении воистину завораживал — эдакое олицетворение стихии, с которой бесполезно и невозможно бороться, можно только отдаться в её власть, поддаться течению жизни куда более великой, значимой и полновесной, чем его собственной — жалкой, человеческой. Мегуми всегда хотелось быть частью чего-то большего, чтобы его существование имело хоть какой-то сакральный смысл, но покуда он не был уверен в том, что стоит хоть чего-то, ему оставалось только думать и курить. Курить под единственным фонарём в тошнотворно-жёлтом дворе-колодце незнакомого города.       Мегуми не заметил, в какой момент рядом с ним выросла массивная фигура незнакомого парня. Он словно вынырнул из тени, вот настолько неожиданно появился на периферии зрения. Хотя такой расклад был бы очень маловероятным, всё-таки тени своей жизнью не живут, а ведь в детстве представлялось иначе, просто внимание Мегуми клином сошлось на снегопаде, из-за чего весь остальной мир казался далёким и эфемерным, как мираж или сон. Однако широкоплечий парень в сером пуховике и новогодней красной шапке с облезлым помпоном миражом или сном не был — он был вполне осязаемым и достаточно наглым для того, чтобы остановиться рядом, завязав несущественный разговор. — С наступающим. Сигарета есть? — хрипловатый голос безвозвратно нарушил почти идеальную тишину. Даже праздничный шум с центральных улиц не добирался досюда.       Мегуми нарочито медленно, лениво перевёл взгляд на нежелательного собеседника, стараясь одним своим видом показать, насколько неинтересен ему назревающий диалог. Перед глазами пылали неровные круги — слишком долго залипать на свет было опрометчивым решением — поэтому как следует рассмотреть черты лица напротив пока не представлялось возможным. И не то что бы очень хотелось, если уж быть совсем честным. — Не уверен, — недружелюбно отрезал Мегуми, но тут же почему-то сменил «гнев» на милость: — сейчас проверю.       Он потянулся к прохудившемуся карману своей десять раз зашитой и перешитой осенней куртки. В голову ударила запоздавшая мысль, что если бы этот подозрительный незнакомец напал на Мегуми, он вряд ли дал бы достойный отпор. Драться было тупо не за что, и терять теперь тоже нечего. В каком-то плане, стало бы гораздо легче, реши этот парень его просто-напросто гопнуть. Но чёртов незнакомец стоял, как ни в чём не бывало. Переминался с ноги на ногу от нетерпения, пускал ртом облака пара вместо заветного дыма. «М-да, наверное, думать о самом плохом — провинциальная привычка». — Мегуми достал помятую пачку под голодным взглядом, открыл её и тут же услышал разочарованное цоканье языком. — Ну ясно, бывай. — Сигарета была последняя.       И, прежде чем фигура парня опять растворилась в темноте двора, Мегуми вдруг окликнул: — Постой! Возьми.       Акт неслыханной щедрости для любого курильщика, особенно если вы друг другу абсолютно чужие люди. Незнакомец поражённо оглянулся через плечо, в неверии вскинув рассечённую бровь. — Уверен? — Дают — бери без лишних вопросов. — Глухо пробормотал Мегуми.       Что-то сильно его смутило в этих вмиг потеплевших светло-карих глазах. Будто капля мёда растеклась по ложке — слизывай, не делись ни с кем, присвой себе одному пока чистая, сладкая, свежая. Парень криво усмехнулся, развернулся обратно и сигарету всё-таки взял. — Без лишних вопросов не умею. Спасибо. — Неожиданная мягкость в приятном голосе с хрипотцой да вкупе с ещё незамутнённым в фантазии образом заставила что-то внутри Мегуми слабовольно сжаться.       Он спихнул всё на усталость. День был долгий, утомительный, конца ему пока не предвидится. Мегуми некуда было идти, негде ночевать, и в знаменитом городе мостов он никому не нужен. Фушигуро старался не думать о насущном, чтобы не впасть в худшее из состояний — всепоглощающее отчаяние. От него толку никогда не было. Это Мегуми уяснил в самом раннем детстве. — Давно тут стоишь? — Недавно. — Пиздишь. — Хитрый прищур из-под новогоднего колпака.       Мегуми хмыкнул в ответ, невольно копируя позу странного приставучего незнакомца. — С чего бы? — У тебя в капюшоне сугроб.       Дым нещадно драл горло, хотелось раскашляться, потом напиться и после — забыться вовсе. Но лишними деньгами на подобный кутёж в почти дырявом кармане не пахло. — Обижаешь. Я так только… иногда привираю. Для профилактики.       Парень снисходительно кивнул, как бы прощая. — Ладно, понимаю. Все мы не без греха.       Одному Богу известно, почему он вообще оставался рядом. Не уходил по своим делам, так ещё и пытался раскрутить Мегуми на подобие внятного разговора. Подозрительный тип. Мутный какой-то точно. Впрочем, под это определение Мегуми и сам подходил прекрасно — нормальные люди в предновогодний вечер в пустом дворе под снегом, наверное, не стоят.       Зрение восстановилось окончательно, позволив наконец рассмотреть собеседника как положено. Парень был не выше Мегуми, но немного шире в плечах. Не первый красавец, но далеко не урод. Такие всегда пользовались у девчонок успехом, если характер был не «говнистым». Покладистым. Когда-то явно ничем не примечательное лицо ныне украшали грубые шрамы: один, крупный, рассекал лоб, часть брови и переносицу; второй, поменьше, нарывом пристроился в приподнятом уголке рта. — Приезжий? — С чего вывод? — Пальцем ткнул в небо, — пожал плечами незнакомец, прикусил сигарету и слегка улыбнулся. — Просто вижу, что да.       Мегуми насупился. — Если видишь, зачем тогда спрашивать? — Почему приехал? — Решил переехать. — С этой сумкой-то только? Ты бы хоть от снега её отряхнул. Уже почти часть корабля. — Он бестактно пнул скромный багаж, действительно походящий на очередной сугроб. — Маловато вещей для капитального переезда. — Больше у меня нет. Экстренная ситуация. Из дома сбежал. — М-м, подростковый бунт. — Засмеялся незнакомец. — Бессмысленный и беспощадный, ха? — Мне недавно исполнилось восемнадцать. — О, ясно. Серьёзный. — Насмешливый тон собеседника всё же заставил Мегуми инстинктивно ощетиниться, принять боевую стойку.       Дурацкая привычка махать кулаками в любой непонятной ситуации. Дурацкая привычка огребать ни за что, ни про что. — Тебе что-то ещё надо от меня? Если нет, иди-ка отсюда по-хорошему. — Бояться широкоплечего собеседника почему-то не хотелось. Хотя, судя по боевым шрамам, может быть, Мегуми зря храбрился.       Парень примирительно вскинул руки, заглушая никому не нужный конфликт в зародыше. Мегуми послушно угомонился, «сведя на нет» недовольное выражение лица и расслабив стальные мышцы, скрытые под слоями одежды.       Хлопья снега безостановочно липли к полинявшей, когда-то пушистой отделке на чужом замызганном капюшоне. Мегуми обычно не судил по обложке, но сейчас был уверен — перед ним такой же дворовый пацан, как он сам. Если старше, то ненамного. Интересно, откуда у него эти страшные шрамы? Знатная была заруба, наверное… — Почему сбежал? — Просто так. — Просто так из дома экстренно не сбегают. — А я сбежал. — Неубедительно пиздишь, братанчик. — Добродушно выдохнул собеседник. — Бросал бы ты это дело.       Страшные шрамы совершенно не вязались с дружелюбным поведением парня — Мегуми только сейчас осознал свой когнитивный диссонанс. Почему он так мягок с Мегуми? Дело только в отданной последней сигарете? Было бы как-то обидно. — Почему я должен тебе рассказывать? — Почему бы не рассказать? — Доверять людям боязно, знаешь ли. Уже обжигался не раз.       Мегуми казалось, что чужой проницательный взгляд, пронизывающий насквозь, как рентген, согревал его похлеще водки. Иначе почему так вспыхнули щёки? «Я бы убил каждого, кто оставил хотя бы царапину на этом милом лице», — мысль простая, но такая пронзительная — выбила бы почву из-под ног, не славься Мегуми сдержанностью. — Я всего лишь случайный встречный, мне некому трепаться о твоих секретах. — Карие глаза разве что буквально не разгорались от плохо скрываемого любопытства. — Ну, не томи! — Убедил. — Неожиданно для себя самого сдался Мегуми. — Я сбежал, потому что до отца дошли слухи, что его сын — я — голубой.       Откровенное признание ожидаемо смутило чересчур дотошного собеседника. Он сдавленно хмыкнул, шрамированное лицо вытянулось в искреннем изумлении. Мегуми внутренне ухмыльнулся произведённому эффекту, и спокойно продолжил: — Он бы от меня мокрого места не оставил, когда вернулся с работы домой. Поэтому я похватал самое важное и рванул из города с первым попавшимся поездом дальнего следования. Слухи у нас расползаются быстро, будущего там у меня всё равно уже не было.       По ощущениям, будущего у Мегуми нигде не было, но об этом хватило ума смолчать. — О… ого. — Показалось, что щёки парня напротив покраснели чуть больше.       Наверное, просто околел на морозе. Торчать на улице без движения вечером — удовольствие на любителя. — Многословно, — поддразнил Мегуми.       Собеседник скромно улыбнулся, признавая собственное поражение. — Честно говоря, ожидал услышать что угодно, но только не… такое. А это правда? Что ты… ну, того?       Наступила очередь Мегуми нервно гоготнуть. — Ну-ну. А тебе всё расскажи.       Он сделал последнюю затяжку, жадно досасывая уже едва ли пригодный для курения бычок, затушил его о сугроб не сумка ли часом? и положил в карман — к остальным давно позабытым товарищам. Привычка «не сорить» сформировалась, а привычки помнить о том, что карманы полны мусора, когда рядом есть куда выбросить, так и не появилось.       Курить всё ещё хотелось неимоверно. Наверное, это было написано у Мегуми на лице, потому что незнакомец вдруг протянул оставшуюся половину сигареты. — Уверен? — Дают — бери без лишних вопросов. — Вернул должок расслабленно раскачивавшийся парень. Он перекатывался с пятки на носок, и обратно. Безумно красивый. По-своему. Как раз во вкусе «неправильного» Фушигуро.       Мегуми был не в том положении, чтобы отказываться от столь милосердных подачек. Он приложился к тёплому фильтру, вдохнул поглубже, подольше, растягивая наслаждение, медленно выдохнул, и только тогда передал сигарету обратно. Когда шершавые пальцы собеседника невзначай мазнули по коже, что-то внутри Мегуми окончательно, томно свело.       Совсем уже одичал и ебанулся. — Сколько времени? — Блин, а реально! — спохватился незнакомец и выудил из кармана мобильник. — Без десяти одиннадцать… ох. Задержался. Нобара меня прибьёт. — Ну так иди к ней. — Пойду. — Согласился он, но снова запнулся. — Так, погоди-ка, а ты? — А что я? — не понял вопроса Мегуми. — Тебе есть куда идти?       Мегуми напряжённо поджал полоску губ, раздумывая над ответом. Что-то ему подсказывало, что правду лучше не говорить, и он правда собирался соврать, но резвый парень напротив уже трактовал вынужденную паузу по-своему. — Знаю же, что нет. — Он замотал головой. — Когда только тебя заметил, сразу это понял. — Проницательности тебе не занимать. — Кисло сморщился Мегуми. — Не думал сняться в «Битве экстрасенсов»? — Хватай сумку, и пошли в метро, колючка. И так почти опоздали.       Незнакомец решительно кивнул в сторону арки — выхода из двора-колодца, — бесцеремонно сминая окурок в зубах. — Стой, нет. Я так не могу. Во-первых, меня не приглашали… — Во-первых, хата моя, и я приглашаю. — Грубо перебили Мегуми приказным тоном. — Во-вторых, тебе выбора не дают. Сумку в зубы, ноги в руки, и дуй за мной. — Пресекая попытку огрызнуться, парень нахохлился пуще прежнего и грозно сверкнул глазами. — Поверь, лучше сейчас не спорить, так что давай без дальнейших пререканий.       Стальные ноты, резко пробившиеся в этот мягкий голос с приятной хрипотцой, действительно заставили Мегуми подобраться. Здравый смысл подсказывал — парень не шутит. И шрамы у него появились не от хорошей жизни.       Сам Мегуми явно не в форме, чтобы отстаивать правду с кулаками. «Будь, что будет», — молча смирился он, отряхнув промерзший «саквояж» от липкого снега. В конце концов, умереть в соседней подворотне от рук симпатичного питерского быдла было даже не так обидно. Черты лица незнакомца тем временем плавно разгладились, возвращая вполне безмятежное и доброжелательное выражение. Этот парень определённо был чертовски харизматичным.       И начинал потихоньку сводить с ума. — Я Юджи, кстати. — Ясно. Меня зовут Мегуми.

***

      Снежинка приземляется прямо на кончик носа, заставляя дёрнуться от неожиданности и сморгнуть наваждение. Рядом тихо смеётся Юджи. Если часто вслушиваться в этот чудесный звук, вскоре улавливается сходство с мурлыканьем домашнего кота. Что-то внутри самого Мегуми всегда умиротворённо вибрирует в унисон. Дом — там, где смеётся Итадори Юджи, и никак иначе.       Из комнаты на балкон незатейливо тянется смешанный аромат запечённых овощей, хвои и мандаринов. С балкона в комнату врывается терпкий дым, приправленный лёгким морозом. — Задумался о чём-то? — Да. Сегодня годовщина нашего знакомства. — Хм, а ведь точно. Это нужно отпраздновать отдельно. Желательно в спальне, идёт? — Ты идиот. — Зато какой!       И Мегуми согласно фыркает. Широкая ладонь настойчиво ложится на его талию, притягивая поближе. Он покорно поддаётся, тут же оказываясь под тёплым боком своего парня. Юджи носом зарывается в непослушные чёрные волосы, вдыхает полной грудью, вздымающейся у острого плеча. От этого ведёт похлеще, чем от выпитого алкоголя или выкуренного никотина. Нежная улыбка Юджи разве что не отпечатывается на затылке, зато основательно въедается в сердце — снова, снова и снова. — Ты — лучшее, что мне досталось в тот новый год.       Мегуми улыбается тоже. — Ты — лучшее, что мне досталось в жизни.       Вроде до курантов всего ничего, а вроде — новогоднее чудо в их жизнях уже случилось. И больше ничего не нужно, коли оба счастливы здесь и сейчас.