Скажите "мяу", товарищ майор

Академик Сеченов — это человек-легенда. Человек-идея. Человек-прогресс. Наш новый символ процветания, наш идеал прилежного гражданина, наш ощутимый шаг в сторону светлого будущего. Наше спасение, как считает он сам. Академик Сеченов — возрождение культа личности. Он повсюду: в наших телевизорах, в газетах, в книгах, он нарисован на домах, плакатах, он звучит по радио, он в том, что мы едим, он в наших головах, он в нашей крови. Академик Сеченов — это полимер, а полимер для советского гражданина — это жизнь. Не существовало бы атеистической пропаганды, Сеченов был бы и Богом. С храмами, статуями, иконами. Но если считать, что наука — это новая религия, то Сеченов для нас уже господь, хоть и скрывающийся под другим именем. С храмами в виде комплексов, статуями в виде памятников, иконами в виде портретов. Слава полимеру. Сеченову слава. Сеченов великий, Сеченов гениальный. Сеченов — это уже не человек, это эпоха. Сеченов — это национальное достояние, это такой же символ СССР, как серп и молот. Сеченов — это имя нарицательное для любого этапа эволюции. Сеченов — это тот идеал, который мы выдумали себе сами. Но идеал невозможен. Он недостижим. На то он и идеал — чтобы вечно его преследовать и не терять цель жизни своей. Если люди думают, что смогли ухватить эту комету за хвост, то они или слишком наивны, или лгут сами себе. Потому что идеала не существует. Не существует и того Сеченова, которого они себе придумали. Но есть Сеченов другой. Настоящий. Без фейерверков, парадов, плакатов. Без яркого советского солнца на просторном синем небе. Есть Сеченов Дмитрий Сергеевич, есть слепая убеждённость, есть скрытое за благим делом злостное намерение и есть попытки убедить себя самого, что это всё к лучшему. Есть выдуманное высшее добро. Сеченов — это жертвы. Сеченов — это толпы людей, добровольно идущих на казнь. Сеченов — это нелепая попытка прыгнуть выше головы. Сеченов — это отказ слушать того, кто не притворяется, а правда знает, как выйти за пределы возможного. Сеченов — это гениальная насмешка над наукой. Но самое главное: Сеченов — это речи об эгоизме из уст человека, самого в этом эгоизме погрязшем. Если Вы — типичный советский гражданин, и от этих слов Вам стало дурно или, может, они возмутили Вас до такой степени, что в Вас проснулось исконно русское желание отстоять свою точку зрения кулаками, спешу Вас успокоить: сколь бы ни были эти слова жестоки, можете не ставить их под сомнение. Кому как не лучшему другу академика Сеченова знать, какой он на самом деле человек. И нет, это сказано не в упрёк Дмитрию Сергеевичу. Все мы здесь такие. Он просто не хочет это признать. А это уже приводит в негодование того, чьи размышления Вы сейчас наблюдаете. Сегодня в Академии Последствий беспокойно. Беспокойнее, чем обычно, если быть точнее, потому что здесь всегда шумно и кипит — как бы иронично это не звучало — жизнь. У подопытных от тех смесей, которые Сеченов и его маленькая команда химиков упорно пытаются довести до идеала, энергия порой бьёт через край таким потоком, что дело доходит до разрушительных масштабов. Захаров делает вывод, что комплекс стоит на ушах именно из-за этого. Зоопарк сегодня буйствует. А это значит, что кому-то снова придётся выслушивать самоуничижительную речь Сеченова, попутно сдерживая поток льющихся наружу издёвок. Как учёный муж Захаров скажет: мы люди взрослые, а взрослым людям открытый цинизм не к лицу. Пусть он будет прерогативой юных пылких умов, чья тугоподвижность установок не даёт им вести себя как подобает представителям науки. Вежливость — это тоже признак интеллекта. От себя он добавит: цинизм слишком правдив, а следовательно, слишком опасен. Обругать человека — это всё равно что вылить на него правду-матку, раскрыть ему всё, что ты о нём думаешь. Умный человек не может себе позволить быть слишком искренним. Он уже и не вспомнит, когда быть честным перед Сеченовым стало так неудобно. Чуть позже Захаров всё-таки покидает свой кабинет, чтобы оценить ущерб лично. «Любопытство — здоровая черта любого учёного» — скажем мы себе в оправдание, а сами воспользуемся шансом в очередной раз поглумиться над трещащим по швам проектом «Коллектив 2.0». Это как спешить на показ любимой телепередачи: всегда в одно и то же время эфирную сетку вашего личного канала занимает образовательная программа о том, как кто-то очень самонадеянный продолжает подкидывать уголь в жерло печи, что вот-вот взорвётся. И ни одного выпуска пропускать нельзя, потому что закончиться всё может в любое мгновение. Финал будет такой грандиозный, что его будут ещё неделю крутить на повторе. А сколько именно угля должно сгореть в кровавом мареве Академии Последствий, прежде чем специальный гость программы Дмитрий Сеченов что-то да осознает, создатели нарочно держат в секрете. Сохраняют интригу. Сотрудники в спешке носятся по комплексу, задерживаясь возле Захарова лишь на пару секунд, чтобы кивнуть или невнятно поздороваться. С одной стороны — типичный для этого места уровень нервного напряжения, с другой — знак того, что кадры нужно пересмотреть. За последние несколько месяцев больно участились попытки сотрудников, несогласных с проводимыми в Академии Последствий экспериментами — то есть сотрудников в высшей мере впечатлительных и, как они сами считают, гуманных, — вынести за пределы комплекса конфиденциальную информацию. Об этом, конечно, вслух не говорится, потому что мы все здесь люди исключительно добросовестные и предавать академика Сеченова не станем ни при каких обстоятельствах, но при должной внимательности можно заметить, что ещё вчера работавший напротив тебя делопроизводитель сейчас скачет в камере, как большая лысая обезьяна. Чтобы привыкнуть к новой обстановке, человеку требуется от 20 до 60 дней. Чтобы привыкнуть к постоянным леденящим душу крикам, бесчеловечным опытам и запаху всяческих человеческих выделений, витающему в воздухе даже хорошо вентилируемого помещения, никакого количества дней не хватит. Чтобы такое выдержать, нужно родиться, как это говориться, с толстой кожей. Ко всему равнодушным, даже к себе. И нет, академик Сеченов, прячась за оправданиями Вы ни к чему не привыкните. Внушение в данном конкретном случае не работает. К слову, о впечатлительных сотрудниках: в коридоре с видом на камеры стоит, опираясь о стену, молоденький лаборант в белом халате. Лицо у него бледное, потоотделение повышенное, и вид в целом такой, будто его скоро настигнет нужда опустошить желудок. Опять же: зрелище привычное, но от этого не менее настораживающее. Завидев Захарова, лаборант по мере своих возможностей выпрямляется и здоровается: — Харитон Радеонович, здравствуйте! — Здравствуйте. Плохо себя чувствуете? — интересуется Захаров. — Да нет, всё в порядке. Увидел просто… кое-что неприятное. Сейчас отдышусь и вернусь к работе. Захаров окидывает взглядом камеры: подопытные ведут себя спокойно, большая часть из них спит. Ничего такого, что могло бы вызвать столь бурную реакцию. — А что именно Вы такого увидели, позвольте спросить? Лаборант заметно съёживается. Видимо, впечатление на него увиденные картины оказали неизгладимое. — Сюда только что доставили каких-то солдат. Не знаю, что это за ребята такие, но видимо шишки важные, раз их аж в Академию повезли. Сам Дмитрий Сергеевич их встречать пошёл, представляете? — Ближе к делу. Лаборант виновато опускает голову и шумно сглатывает. — Так вот… приехали они в очень плачевном состоянии, солдаты эти. От них почти ничего не осталось, но они каким-то чудом всё ещё живы. Серьёзно, это… это просто две груды горелого мяса. Ещё и запах такой… Боже… Пока лаборант борется с рвотными позывами, Захаров обдумывает услышанное. Верно подмечено: если кого-то привезли сюда, вместе с грифом «сверхсекретно», то человек это чрезвычайно важный и пребывает он в чрезвычайно опасном положении, иначе ограничились бы обычным госпиталем или комплексом «Павлов». Если это солдаты, то скорее всего из отряда «Аргентум», но Захаров что-то не помнит, чтобы там был кто-то настолько близкий Сеченову, чтобы тот самолично отправился разгружать без пяти минут останки. На продуманную рекламную акцию это тоже не похоже: слишком маленький круг лиц увидит этот жест доброй воли. Тогда что же это? Что же ты, Сеченов, задумал? — Где сейчас пострадавшие? — спрашивает Захаров. — В третьей операционной… О, и Харитон Радеонович! Если Вы идёте туда, передайте, пожалуйста, Дмитрию Сергеевичу, что я минут через пять подойду. Сбегаю до туалета, умоюсь… Туда и обратно, честное слово! Захаров молча кивает и направляется в медицинский отсек по коридору, где эхом звучат только его шаги и стоны пребывающих в сознании подопытных. «Горелое мясо» не было преувеличением. Это именно та фраза, которая приходит на ум, когда видишь то, что лежит на операционном столе. Ни прибавить, ни убавить. Можно разве что позволить себе поиграть в сравнения; у Захарова, например, в голове сидит назойливая ассоциация со стейком, который сгорел снаружи, но так и не прожарился внутри. Мясо с кровью, деликатес. Грубо, конечно, но не то чтобы Захаров собирался делиться с кем-нибудь своей непреднамеренной мысленной шалостью. На человека оно похоже едва ли. Это скорее грубая попытка нарисовать его по памяти при условии, что ты располагаешь лишь грязной палитрой смешанных друг с другом красок и чертовски неудобной кистью. Понять, где именно у этой груды плоти находится лицо, можно только по надетой на него кислородной маске. А ещё исключительно она даёт понять, что груда плоти эта ещё дышит, а значит, ещё жива. Академик Сеченов стоит у окна в операционную, спрятав руки в карманы белого халата. На появление Захарова он поначалу не реагирует, потому что слишком увлечённо наблюдает за тем, как врачи кружат над обречённым телом, словно рой мух кружит над кучкой дымящихся отходов. Лишь когда они оба сполна насладились зрелищем, Сеченов соизволит говорить: — Это Сергей Нечаев. Помнишь его? Крупный такой парень, выше нас с тобой ростом. Борода, интересная причёска. Вечно шутил. Как узнал от кого-то, что шоколад положительно влияет на мозговую активность, стал приносить нам на «Челомей» по плитке каждый свой визит. — Не помню, — отвечает Захаров. — Помнишь. Он был одним из первых, кому мы установили «Искру». Ты ещё прозвал его твердолобым за то, что на нём у тебя пила перестала нормально резать. — А, этот. Да, прискорбно. Единственное, что Захаров может вспомнить о Сергее Нечаеве — это то, что у него были проблемы с сосудами головного мозга. На вид слишком сужены. Есть вероятность инсульта. — В соседней операционной лежит его жена, — продолжает Сеченов, немигающим взглядом наблюдая за обгоревшим телом, будто в любой момент оно встанет и пойдёт. — Катька Нечаева, её ты точно должен помнить. Красотка, искусная балерина и не менее искусный боец. Ей оторвало обе ноги взрывом, а в голове её теперь красуется огромный кусок оконной рамы. Единственное, что Захаров может вспомнить о Екатерине Нечаеве — это то, что именно она подарила свои движения роботизированным балеринам для балета «Щелкунчик», который ставили в театре имени Майи Плисецкой около полугода назад. Сеченов явно хочет сказать что-то ещё, но вместо этого прикрывает лицо руками и устало выдыхает. — Что ты собрался делать? — спрашивает Захаров. Не убирая рук от лица, Сеченов отвечает: — Спасти их обоих. — Нечего тут спасать. От них почти ничего не осталось. — Пока целы мозг и позвоночник, спасти можно кого угодно. Ах этот академик Сеченов. Вчера он захотел поиграть в захватчика мира, сегодня — в Виктора Франкенштейна. Человек невероятных амбиций. Человек, который не знает, куда деть свою гениальность. — Допустим, — идёт на уступку Захаров. — Но на это уйдёт очень много средств. Придётся делать для них полимерные конечности, искусственную кожу, заменять повреждённые внутренние органы. Я уже не говорю о том, какую колоссальную работу придётся провести с их мозгами. Ты думаешь, оно того стоит? Сейчас, когда тебе нужно все силы и средства направить на собственный проект? — Мы говорим о человеческих жизнях, Харитон. — С каких это пор они тебя волнуют, Дима? Сеченов, который без сожаления смотрит на то, как жертв его очередного эксперимента с растениями сжигают заживо, словно биологические отходы. Сеченов, который растит поколение детей с промытыми верностью Родине мозгами, будущих агентов на убой. Сеченов, превращающий людей в машины для геноцида. Сеченов, который, глядя на массовые суициды подопытных добровольцев, лишь поправляет причёску и говорит, чтобы камеры вычистили к прибытию следующей партии его гордых идейных фанатиков. Этот Сеченов говорит, что готов огромные деньги потратить на спасение тех, кого он сам обрекал на гибель. Этот Сеченов смеет делать обиженное лицо в ответ на, прошу заметить, абсолютно верное замечание Захарова. Этот Сеченов потом останется в истории героем за спасение двух, когда за его плечами будут убийства сотен. Нет, Захарова не возмущает количество жертв на счету Сеченова, как и не возмущает его столь глупая трата финансов. Возмущает Захарова лицемерие, которым Сеченов пропитан. То, как он играет в добряка и сам в это искренне верит. То, как он убедил себя в какой-то высшей цели и наотрез отказывается замечать глупость собственной идеи и перспективность другой. То, как он плачет по бедному Серёже Нечаеву, а сам уже продумывает с десяток способов использовать его выкарабкавшееся из Ада тело, если то подлежит восстановлению. Но Захаров ничего из этого не скажет. Промолчит и Сеченов. Они оба уже давно поняли, что их товарищеские отношения не прошли проверку временем. Их взгляды на будущее слишком разнятся, как и видение в этом будущем человечества. В конце, как ни крути, выживет только одна идея. Вопрос стоит лишь в том, кто от кого быстрее избавится, чтобы обеспечить своему маленькому замыслу спасение.

***

Лечение Сергея Нечаева в общей сложности обходится в триста пятьдесят семь тысяч рублей тринадцать копеек. Именно такая сумма получается, если сложить все чеки, общую стоимость всех договоров и держать в голове, что это траты только официальные и к ним следует прибавить ещё тысяч сто в качестве погрешности. Деньги в самом прямом смысле этого слова баснословные. Если говорить на современный лад, то космические. Деньги нереализованного прогресса. Космический мусор. Пока бухгалтер, молодая девушка в белой рубашке с большим вырезом, судорожно бегает глазами по электронной картотеке, бормоча себе под нос: «Тут, наверное, какая-то ошибка…», Захаров листает большую прошитую стопку документов, где собраны все данные о ремонте Сергея Нечаева. Вот договор купли-продажи, в котором фирма «Урал-Металл» обязуется предоставить заказчику, тобишь Сеченову Дмитрию Сергеевичу, высококачественные штыри из титанового сплава, которые заменят Нечаеву кости рук. Вот конверт с письмом, где некто по фамилии Капустин уточняет, в каком количестве Сеченову требуется обогащённый коллагеном гидрогель — основа для искусственной кожи. Такую изначально собирались использовать для создания сверхреалистичных роботов, но потом рассудили, что выйдет слишком дорого. Слишком дорого для нового шага в будущее, слишком дёшево для минутной прихоти. Вот пища для размышлений: эти деньги ведь можно было потратить с пользой. Наделать ещё сотни вариаций полимерной внутривенной смеси. Начать строительство нового комплекса (хотя бы заложить фундамент). Создать новую партию роботов для гуманитарной помощи другим странам. Организовать подопытным более комфортные условия проживания. Профинансировать исследования красного нейрополимера. В общем, перечислять варианты можно ещё очень и очень долго, но это не изменит того факта, что Сеченов решил проигнорировать каждый из них. Как будто вместо помощи любимому советскому народу он решил собственную квартиру обделать мрамором, а потом обтянуть все доступные поверхности крокодильей кожей. Безвкусно и ужасно дорого. — Вот, я нашла ещё один файл на имя «Нечаев», — говорит девушка-бухгалтер и двигается в сторону, чтобы Захаров мог посмотреть в экран. — Ну, точнее, здесь у нас «Нечаева». Сумма уже более реалистичная, не думаете? На реабилитацию Екатерины Нечаевой, если верить записи, было потрачено около восьмидесяти тысяч. Сумма настолько меньше не потому, что характер её ранений был куда менее серьёзным, а потому что в графе «состояние», находящейся прямо под её старой, издевающейся своей красотой фотографией, коротко и ясно написано слово «мертва». Если хотите подробностей, можно найти заключение врача, быстро пробежать по нему глазами и вычленить самое главное: «Отключена от аппарата жизнеобеспечения из-за повреждения головного мозга, неподлежащего восстановлению». Если коротко, то больше денег на неё потратить попросту не успели. К счастью. Иначе смотреть на эти суммы было бы совсем тошно. Академик Сеченов из тех людей, которые не понимают, что иногда лучше заменить старую вещь, чем пытаться её починить. Академик Сеченов из тех людей, что в детстве бережно тащили матерям каждую влетевшую в стекло птичку и слёзно просили им помочь, хотя у бедного создания уже висела голова набекрень и в клюве булькали слюни. Академик Сеченов из тех людей, у которых много денег и много комплексов из прошлого, что сейчас можно потихоньку разрабатывать. И, в конце концов, академик Сеченов из тех людей, что поддерживают безотходное производство. Екатерину Нечаеву хоронили в закрытом гробу. Не потому что от тела её мало что осталось — потраченных денег хватило бы, чтобы привести останки в божеский вид, — а потому что тела внутри гроба не было. Куда оно делось — это вы спросите у академика Сеченова, который через некоторое время представит своим инженерам проект боевых балерин. Что обо всём этом думает скорбящий муж — это вы спросите у него, когда он придёт в сознание. Оговорочка вышла: если придёт. Периодически Захаров посещает медицинский отсек, чтобы посмотреть, как проходит реабилитация Нечаева. Может показаться, что ему искренне интересно следить за процессом восстановления, но предположение это будет неверным. На самом деле он ждёт — можно даже сказать, затаив дыхание — момента, когда эта маленькая спасительная операция Сеченова пойдёт крахом, Нечаев спокойно отойдёт в мир иной и можно будет громогласно заявить: «А разве я не говорил?». Феерично так заявить, как раньше, когда два друга только начинали прогрызать свой путь в мир науки и часами могли друг другу доказывать, как работает суть тех или иных вещей. Захаров обещал себе быть менее язвительным, но это, кажется, выше его сил. Уж простите ему эту пагубную привычку. Он себе уже простил. Сначала лечение Нечаева больше напоминает реконструкцию робота. Его кое-как восстановленная основа закреплена в положении звезды: остатки рук и ног смотрят в стороны, будто он пытается сделать на операционной койке снежного ангела. Рядом с его конечностями (где-то мяса осталось больше, где-то меньше; пострадали, в основном, руки) лежат полимерные протезы с титановыми основами, которые медики скрупулёзно, искусственный нерв за искусственным нервом, крепят к нервам настоящим. Процесс это долгий и сложный: точность нужна, очевидно, хирургическая. После присоединения хотя бы одной конечности нужно проверить, чтобы каждая полимерная мышца, каждое полимерное сухожилие функционировало как надо. Если вместо указательного пальца внезапно подскакивает мизинец, то что-то явно пошло не так и придётся начинать сначала. Добавьте к этому человеческий фактор и падающую с каждым часов внимательность докторов/механиков, и получите операцию длиной в несколько суток. Сеченов тоже участвует. Вот он, страдалец, добрая душа: потеет в три ручья в душном помещении, пытаясь закрепить левую руку на её законное место. Вот он, трудоголик, протезных дел мастер: пыхтит, краснеет и с ног до головы трясётся, пытаясь скрепить два проводка нервов. Будто пытается завести упрямую машину марки «Нечаев», устроив ей короткое замыкание. После нахождения очередного удачного кусочка в этой мышечной мозаике, Сеченов выпрямляется (можно представить, какой хруст в этот момент наполняет операционную), разминает затёкшие плечи и смотрит в длинное окно в стене, прямо на Захарова. Зрительный контакт оказывается скупым на события: Сеченов устало хмурится, Захаров делает ровным счётом ничего. Объяснять друг другу они ничего не обязаны (хотя правильнее будет сказать, что они оба знают о бесполезности попыток друг друга распросить), но у обоих в голове стоит одни и тот же вопрос: «Не соизволишь разъяснить, коллега, что ты здесь делаешь?» — Если бы ты нам помогал, дело двигалось бы куда быстрее, — говорит Сеченов, спиной обессилено подпирая стену. Где-то с минуту назад он покинул операционную, утирая тыльной стороной ладони пот со лба, и сейчас, вроде как, наслаждается своим пятиминутным (уже четырёхминутным) перерывом. Если присмотреться, то можно заметить, как напрягаются его пальцы, пытающиеся нащупать фантомные нервы. — Это немного не мой профиль, — отвечает Захаров, стоящий у стены напротив. — То, что не является твоим профилем, можно пересчитать по пальцам одной руки, и протезирование в этот список не входит. — Хорошо, я перефразирую: я не хочу тратить своё время на откровенно гиблое дело. Сеченов вздыхает. Открывает рот, чтобы что-то сказать, затем его закрывает. Обдумывает слова. От его перерыва остаётся всё меньше времени. — Спасение человеческой жизни — это никогда не гиблое дело. — Жизнь продолжается и без рабочих конечностей, по стоимости сравнимых с военной техникой. — Это не жизнь получается, а сплошные страдания. — Нет, это вполне себе жизнь. Посмотри на наших послевоенных инвалидов: несмотря на увечья, они до последнего цепляются за то, что у них осталось. Только для тебя лично такая жизнь будет бесполезна. Каких бы планов у тебя не было на Нечаева, они явно несопоставимы с отсутствием у него рабочих рук и ног. Причём рук и ног таких, что не сломаются при падении с десятого этажа. Сеченов применяет свою любимую тактику на случай, если начинает проигрывать в споре: качает головой, делая вид, что на беспочвенные конфликты у него нет времени, и как можно скорее откланивается, в нашем случае обратно в душное жерло операционной. А у него, между прочим, оставалось ещё две минуты на заслуженный отдых. В следующий раз Захаров навещает операционную, когда на Нечаева уже натянули кожу. Искусственная выглядит слишком гладкой и сильно контрастирует с настоящей (напоминает неравномерный загар), но этот косметический дефект устранится сам собой, когда полимер приживётся и немного разносится. Как разнашиваются новые ботинки. Возможно, будет немного натирать. Захарову повезло прийти именно в тот момент, когда начался процесс трансплантации волос. Оставшийся в одиночестве доктор сидит на стуле, склонившись над головой Нечаева, и формирует каналы для пересадки волосков из чудом уцелевшей бороды. Видимо, Сеченову важно, чтобы его новая игрушка была не только эффективной, но и выглядела презентабельно. Не сохранись у него борода — запихали бы в каналы волосы синтетические. Одолжили бы белые пряди у куклы Маринки и сделали бы из Нечаева статного блондина. Захаров знает, какие отделы мозга человека отвечают за его потребности. Захаров знает, какие нейрохимические процессы управляют нашими желаниями. Захаров может взять на себя бразды управления сознанием любого человека, если проведёт незамысловатые махинации с расширителем функций мозга. Но ни знаний, ни способности взять человека под свой контроль ему всё равно недостаточно, чтобы понять, что иногда людьми движет. Почему они делают то, что делают, почему они хотят от жизни откровенно глупых вещей. Они хотят быть лучше и всю жизнью свою тратят на то, чтобы обогнать кого-то в социальной таблице, сильнее соответствовать абсолютно субъективным стандартам красоты, получить хотя бы на каплю больше власти, чем другие. Они живут минутными прихотями и пытаются удовлетворить все свои идиотские желания: превосходство внешнее, превосходство внутреннее, воплощённый в реальность показатель того, что они чего-то добились, что они что-то знают и могут позволить себе этим насладиться. Люди будут отрицать, что это хвастовство, но даже если у них нет цели впечатлить кого-то другого, они всё ещё пытаются впечатлить самих себя. «Разве людям запрещено просто чего-то хотеть, Харитон? — спрашивает в голове Захарова Сеченов, бескультурно подслушавший его внутренний монолог. — Нам не нужна особая причина, чтобы приукрасить свою жизнь. Дама хочет новую причёску? Она её делает. Мужчина хочет импортный автомобиль? Он его покупает. Нет за этим никаких спрятанных психологических подтекстов. Тебе что, никогда и ничего не хотелось? Если так, то ты проживаешь ужасно печальную жизнь» Ты собрал свой собственный автомобиль «Победа», Сеченов. Ты его настроил, отполировал, привёл в порядок. Так зачем же делать на нём гжельскую роспись и в кабину ставить разноцветную подсветку, если на качество работы твоей машины это никак не повлияет? «Ты сейчас говоришь не о машине, Харитон, а живом человеке, который по возвращению к нам не хотел бы видеть на себе напоминания о тех ужасах, что с ним случились. Это элементарно, как дважды два. Так почему же ты не хочешь этого понять? Может, потому что относишься ты к нему не как к человеку, а как к вещи?» А ты разве видишь его как-то по-другому? Время идёт. Несмотря на то, что сейчас Нечаев выглядит как совершенно новый человек — а главное, человек здоровый и ни в коем разе не взорванный, — он не просыпается. Показатели пульса давно стабилизировались, широкая грудь бесперебойно вздымается и опускается, но Нечаев упрямо отказывается покидать свой мирный сон. Будь Захаров человеком более вдохновлённым, то обязательно пожал бы ему полимерную руку за этот осознанный (и правильный) выбор. Неважно, какие конкретно планы у Сеченова: они будут в разы хуже, чем взрыв в Болгарии. Разве это стоит того, чтобы возвращаться? Не стоит, товарищ майор. Спите крепко. Сеченов с каждым днём всё больше выглядит так, будто на полном серьёзе обдумывает поместить тело Нечаева в комплекс ВДНХ в качестве нового экспоната, если тот в ближайшее время не соизволит открыть глаза. Узрите (читать голосом Терешковой): новое чудо советской науки — первый во всём мире усовершенствованный солдат «НЕЧ-В1»! Он снабжён передовыми полимерными конечностями, позволяющими ему поднимать тяжести, в десять раз превышающие массу его собственного тела, а также усовершенствованной полимерной кожей, защищающей его от любых механических повреждений. Чем же будет помогать советским гражданам это чудо техники и биологии, спросите? Он будет служить нашей опорой и защитой, охраняя покой всех жителей СССР. Ещё, возможно, он будет участвовать в вооружённых конфликтах, непременно возникнущих на пути операции «Атомное сердце», но это вам, дорогие гости, знать уже совершенно не обязательно. И Захаров был бы абсолютно не прочь, случись оно так, даже лично посетил бы выставку в честь появления нового образца советской мысли, но, увы, его надеждам было суждено разбиться о в будущем знаменитый в стенах Академии Последствий инцидент под названием «Пироги». А случилось это так: В комплексе обед. Захаров в столовой терпеливо ждёт, пока повариха, смерив его подозрительным взглядом, наложит ему в тарелку картофельное пюре. Причина её подозрительности и, как следствие, нарочитой медлительности — это безосновательная убеждённость в том, что Захаров повинен в пропаже двух граненых стаканов и одной суповой тарелки. Доказательств у неё нет: она непоколебимо уверена в виновности Захарова, просто потому что тот любит обедать в своём кабинете. Сколько бы они с ней не спорили, другие кандидатуры на место преступника она рассматривать не хочет и требует компенсацию, которую она от ложно обвинённого Захарова не дождётся. Принципы. Пока Захаров следит за тем, как пюре медленно, но верно копится на его тарелке, в столовой появляется Сеченов, о прибытии которого извещает громогласное: «Добрый день, Дмитрий Сергеевич!», раздающееся со всех уголков комнаты. Поздоровавшись со всеми в ответ (экий приличный начальник), Сеченов торопливо подходит к Захарову и встаёт справа от него, тихо кивнув в качестве приветствия. Повариха, всё это время двигавшаяся со скоростью доверху набитого товарного состава, ползущего в черте города, внезапно набирает обороты пассажирского экспресса, в рекордные сроки наполняет тарелку и протягивает её Сеченову, не забыв обильно полить крепость из пюре подливой и украсить эту съедобную композицию киевской котлеткой. — Дмитрий Сергеевич, здравствуйте! — широко улыбается повариха, зачерпывая стаканом компот. — Вот, берите, кушайте. Заработались небось совсем. Захаров откашливается. Повариха злобно щурится в его сторону. Сеченов неловко смеётся. — Простите, Людмила, не сейчас. Нас с профессором ждут важные дела. — Работа работой, а обед по расписанию! — упирает руки в боки повариха. — Ваши полимеры никуда не убегут. Сядьте, поешьте нормально. С этой вашей наукой совсем забыли про здоровье! — Если Вы так настаиваете, мы можем взять еду с собой, — предлагает между делом Захаров. Взгляд поварихи становится просто убийственным. Пока кому-то не прилетело поварешкой по лбу, Сеченов спешит утащить своего коллегу прочь из столовой. Когда опасность остаётся позади, а вместе с ней и дразнящие запахи картошки и котлет, Сеченов останавливается посреди коридора и триумфально разводит руки в стороны, как он обычно делает во время выступлений по телевизору. Захаров ожидает, что он сейчас скажет что-то вроде: «Харитон, представляешь, нас с тобой пригласили выступить на международном симпозиуме по робототехнике!» или, в случае более фантастического развития событий: «Коллектив 2.0» наконец заработал!», но Сеченов объявляет кое-что совершенно неожиданное: — Сергей Нечаев пришёл в себя. И Захаров понимает, что даже новость об успешном запуске нового «Коллектива» удивила бы его меньше, чем это. — Это произошло совершенно спонтанно, — говорит возбуждённо Сеченов, прокручивая видеозапись из палаты Нечаева назад. — Он с самого взрыва не приходил в сознание, а тут… Вот, вот здесь. Смотри внимательно. Одетый в халат пациента Нечаев лежит на маленькой койке, не подавая ярких признаков жизни. Таким Захаров видел его на протяжении месяца, таким он привык его видеть и надеялся бы видеть в дальнейшем. Как поражающую своей детализированностью, но неизбежно мёртвую куклу. Как память о некогда существовавшем человеке. Как муху в янтаре. Как чучело в музее. Двое санитаров находятся в палате вместе с ним. Один меняет капельницу, другой составляет ему компанию, сидя на стуле рядом. Они буднично обсуждают работу, семью, политику и прочие ценности советского гражданина, пока разговор плавно не переходит в русло войны. А если и говорить о войне, то будет упущением не подчеркнуть её жестокость, приведя для красочности парочку примеров. Примеров, что лежат прямо под носом и сами напрашиваются на обсуждение. Хватает лишь пары фраз о Нечаеве и его жене, как вышеупомянутый взлетает на ноги. Происходит это так быстро, что кажется, будто часть записи не сохранилась: моргнёшь и упустишь момент, как Нечаев буквально оживает. Ещё секунда — и он хватает ближайшего санитара за плечи и швыряет его в стену с такой лёгкостью, будто несчастный весит не больше килограмма. Второй санитар ошарашенно приподнимает руки и пятится назад, словно перед ним стоит не человек, а дикое животное, но попытка сбежать от праведного гнева с треском проваливается: Нечаев вырывает иглу из своей руки, подбирает с пола капельницу и, схватив её на манер топора, в два шага преодолевает расстояние между собой и санитаром. Последний даже пискнуть не успевает перед тем, как капельница бьёт его сначала в живот, а потом по голове. Так бы и не осталось от парня ничего, кроме кровавых ошмётков, если бы другой санитар вовремя не поднялся с пола и не начал вопить во всю глотку: «Огонь, огонь!». На Нечаева это возымело мгновенный эффект: он выронил из рук капельницу, свалился на колени и прикрыл голову руками, как бы пытаясь спрятаться от несуществующего снаряда. Секундой позже в палату забегает охрана, а Сеченов ставит запись на паузу. — Сейчас он снова без сознания, но это нестрашно. Главное, что есть прогресс. Ты только посмотри, — Сеченов снова перематывает запись назад, на тот момент, где Нечаев швыряет санитара в стену, — конечности работают как надо. Ему даже курс адаптации проходить не пришлось. Разве это не замечательно? Захаров не сдерживается: фыркает. «Замечательно» — это не то слово, которое он употребил бы для описания данной ситуации. Слово «прогресс» — тем более. Здесь больше подходят «глупость полнейшая» и «крах», но если сказать об этом прямо, Сеченов обвинит его в пессимизме и слушать не станет. Это как выбор без выбора: ты или согласен со мной, или неправ. Но Захаров не из тех людей, что будут молчать, когда ему указывают на чёрное и говорят, что это белое. Даже если его собеседник до фанатизма хочет в это верить. — У меня создаётся такое впечатление, будто мы с тобой смотрим две совершенно разные записи, — говорит Захаров. Размеренно, будто пытается втолковать сложную до головной боли информацию ребёнку с расстройством аутистического спектра. — И на твоей всё более радужно. Сеченов корчит выражение лица под названием «Ну почему ты хотя бы раз в жизни не можешь меня поддержать?», но вопрос задаёт сдержанно: — Тогда позволь мне узнать, что ты видишь на своей. Спасибо, барин, что соизволили обратить своё внимание на чужую точку зрения. Я знаю, с каким трудом Вам это даётся. — На своей я вижу, — говорит Захаров, пальцем указывая на экран, на Нечаева, его закатившиеся глаза, отвисшую челюсть и плотно сжатые до появления полимерных вен кулаки, — потерявшего рассудок человека. Глубоко травмированного. Непригодного к использованию. — Почему ты считаешь, что Нечаев… «непригоден»? — спрашивает Сеченов, всё ещё пытаясь играть в этом спектакле положительного героя. Напрасно старается. Никто ведь не смотрит. — Потому что в его голове не осталось ничего. Буквально. Со стороны физического здоровья у него тяжёлая черепно-мозговая травма, со стороны психического — болезненные воспоминания, на которых его повреждённый мозг зациклился. Момент взрыва проигрывается в его голове раз за разом, отчего месячная кома превратилась в один продолжительный кошмар. Ты видел жертв Второй Мировой, Дима. Ты знаешь, что пережив подобное, люди обычно не приходят в себя. — Но ты ведь только что видел, что Нечаев проснулся! — начинает терять самообладание Сеченов. — Причём он не просто открыл глаза и кататонически уставился в потолок, он распознал слова о травмировавшем его событии и проявил агрессию к их источнику! Это разве нельзя назвать осознанностью? — Это не осознанность, это простейшая реакция на раздражитель. Он избавился от того, что причиняет ему беспокойство — он вернулся обратно в коматозное состояние. Агрессия — это всего лишь рефлекс его тела. Который он не осознаёт. Не осознаёт так же, как ты не осознаёшь глупость собственных слов, Сеченов. Пустые аргументы — это твоя реакция на раздражитель в виде любого, кто с тобой не согласен. Это твой рефлекс, который, как ты прекрасно знаешь, коллега-биохимик, является ответом автоматическим. Ты как амёба уползаешь от света, не спрашивая себя, почему ты так делаешь. Ты как мертвец дёргаешься от судорог, хотя твой мозг уже начинает гнить. — Хорошо, допустим, — сжимает переносицу Сеченов. — В таком состоянии его держат воспоминания о взрыве, так? Почему бы нам просто их не удалить? — Потому что, — отчеканивает Захаров, сдерживая язвительный комментарий о гуманности фразы «удалить воспоминания», — кроме них в голове Нечаева больше ничего не осталось. Взрыв записался поверх всего остального. Как на плёнку, заменяя старую запись на новую. — В таком случае мы воспользуемся «Искрой». Если Нечаев не сможет выполнять приказы, я буду управлять им сам. — Чтобы расширитель функций мозга работал, тебе нужно, чтобы работал этот самый мозг, а у Нечаева он находится в вегетативном состоянии в ожидании момента, когда рядом кто-то снова заговорит про взрыв. Эта машинка на радиоуправлении не поедет, потому что у неё не работает антенна. Этот телевизор не включится, потому что сигнал от пульта обрывается на полпути. Этот человек не станет оружием в твоих руках, потому что в его мозге зияет дыра, буквальная и метафорическая. Пора признать, что ты проиграл, Дима. Пора признать, что всё это было напрасно. — Знаешь, я устал слушать твои домыслы, Харитон. Если ты не хочешь отнестись к этому серьёзно, то я буду вынужден прервать этот бессмысленный спор. Захаров редко когда удивляется, и ещё реже его удаётся по-настоящему разозлить. Товарищ Коваленко — психоаналитик, делавший по заказу ЦК КПСС конфиденциальную (по крайней мере, так в комитете думали) характеристику на сотрудников Предприятия, писал: «Захаров Х.Р. отличается крайне флегматичным нравом. Его спокойствие объясняется крайней степенью равнодушия ко всему: к вопросам личной жизни, к делам коллег, к критике и похвале. С одной стороны, это делает его крайне эффективным сотрудником Предприятия 3826, так как он не склонен вступать в конфликты с другими работниками и во всём сохраняет объективность, но с другой — возникает проблема в контроле его поведения. На данный момент эффективных средств давления на него не обнаружено. Рекомендуется продолжить наблюдение». Если б Вы только знали, товарищ Коваленко, что лишить Захарова Х.Р. душевного равновесия не так уж и сложно. Достаточно всего лишь плавно наращивать дозу идиотизма в ваших высказываниях, а потом феерично выстрелить дробью из чуши прямо ему в лицо. — Домыслы, — говорит Захаров, и это слово горькой смолой растекается по всей полости его рта, заливаясь в глотку. — Домыслы, — повторяет Сеченов, и это слово наверняка ликующе отдаёт в его рту приторной сладостью сгущёнки. — У тебя есть доказательства, подкрепляющие твои аргументы? — Когда ты смотришь на воду, тебе нужно доказательство того, что она мокрая? — Давай обойдёмся без абстрактных метафор и поговорим как взрослые люди. — Из нас двоих только ты ведёшь себя как ребёнок. Особенно если судить по уровню твоего интеллекта. А ведь когда-то они были друзьями. Лучшими друзьями, даже. Две противоположности с совершенно различными взглядами на суть вещей, объединившиеся под эгидой науки, чтобы сделать этот мир лучше. Тогда, в самом начале их совместного пути, сотрудничество окрыляло: помогало заметить собственные просчёты, добавляло остринку конкуренции, приводило к новым, инновационным открытиям. А главное, оно не было навязчивым: Захаров и Сеченов могли продолжать работу по-отдельности и одновременно с тем служить друг другу как опорой, так и ограничителем. Золотая система сдержек и противовесов, где все друг другу равны и никто никому не лжёт. Прекрасное время. А потом случилась идея «Коллектива 2.0». Потом кто-то начал лгать самому себе. Потом уже другой кто-то понял, что идея о всеобщем счастье и процветании в рамках одного единого разума — это ветвь эволюции, обречённая зайти в тупик. У одного появилось слишком много власти — устоявшаяся система дала трещину. Другой не захотел мириться с этим — система окончательно сломалась. Теперь каждый идёт по собственному пути, прокладывая его, исходя из собственных принципов. Только вот дороги в конце сливаются в одну. И места на ней не хватит для двоих. И они оба это прекрасно знают. — Все твои возражения — это всего лишь теории, — говорит Сеченов, стоя от Захарова на таком расстоянии, на котором будет легко отскочить в сторону в случае, если тот решит напасть не только словесно. Это неожиданно льстит, но раздражения не убавляет. — К тому же, очень предвзятые теории. Ты с самого начала относился к восстановлению Нечаева предубеждённо. С таким отношением ты не способен на логичные выводы. Если ты видишь, что кто-то тебе противный собирается собирается сунуть пальцы в розетку, и говоришь ему о том, что это плохо кончится, — это не предубеждённость, это здравый, сука, смысл. — Тогда давай проверим, — предлагает, настаивает, требует Захаров. — Мы же учёные, проведём парочку экспериментов. Результаты опыта говорят лучше всяких слов, так ведь? — Состояние Нечаева сейчас крайне нестабильно. Мы не можем вмешиваться. — То есть, ты обвиняешь меня в ошибочности моих суждений, хотя у тебя нет на то никаких оснований? — Ровно как и ты ставишь диагнозы, ничем их не подкрепляя. Это на спор уже мало похоже. Теперь это обычная перестрелка грязью, примитивная попытка проломить головой крепкую кирпичную стену. В своё время они это в друг друге уважали: способность отстаивать свою точку зрения до последнего. Сейчас за такую упрямость они готовы друг друга придушить. Ситуация до иронии похожа на супружеские отношения: чем дольше состоите в браке, тем сильнее надоедают в партнере те черты, что раньше казались идеальными. Интересный факт: как утверждает статистика, значительная часть муже- и жёноубийств происходят по той причине, что супруги друг другу просто-напросто надоедают до такой степени, что убийственные порывы становится невозможно сдерживать. — Я не понимаю, почему ты настроен так негативно, — говорит Сеченов. — Всё, что я хочу — это помочь Сергею Нечаеву снова стать полноценным членом нашего общества. Как будто тебе не всё равно. Как будто только за этот диалог ты несколько раз уже не проболтался о своих истинных намерениях. — Если ты правда хочешь ему помочь, — говорит Захаров, — тогда позволь ему упокоиться с миром. А если не хочешь брать на себя такую ответственность, то хотя бы отправь его в психиатрическую больницу, где доктора как смогут облегчат его состояние. Сеченов колеблется. Нет, он не идиот, хоть и очень хочет им показаться. Идиот не открыл бы полимер, не связал бы Союз единой сетью, чтобы он стал ещё союзнее, не поднял бы города в небо и додумался бы нацелиться на мировое господство. Идиот не стал бы метаться взглядом из стороны в сторону, поджимать губы, цепляться большими пальцами рук за карманы. Идиот не понял бы, что если он и правда хочет быть адептом гуманизма, тем самым вдохновляющим идолом для шагающих на полимеризацию болванчиков, то ему нужно поступить именно так, как предложил Захаров. Подумать хоть раз не о себе и не о массе, а о нуждах одного конкретного человека. Сеченов не идиот. Но очень, очень хочет им быть. — Для человека, который должен людей ненавидеть, ты порой слишком сильно о них заботишься, — говорит он. — Не люди, Дима, меня заботят. Ты прекрасно знаешь, чего я хочу добиться этим спором. — К твоему сожалению, этого не случится. К твоему сожалению, кто-то не страшится идти на более рисковые меры ради достижения цели.

***

— Харитон Радеонович, Вы меня напугали! Пожалуйста, не подкрадывайтесь так! Захаров не подкрадывался. Стук подошвы его ботинок был отчётливо слышен в пустом медицинском крыле. К тому же, чтобы попасть внутрь, ему пришлось открыть дверь на электронном замке, которая громко согласно пискнула перед тем, как его впустить. И откашляться, чтобы вахтёр перестал считать ворон и обратил на посетителя внимание. Его можно упрекнуть в рассеянности, но в боязливости — не стоит. От долгого пребывания в Академии Последствий у многих людей начинают формироваться новые фобии и разной степени паранойя. Виной тому факторы разные: эмоциональная нагрузка; подопытные, которые могут из-за сбоя в работе «Коллектива» или в качестве чьей-то злой шутки дружно сотворить что-нибудь жуткое (однажды кто-то заставил их разом прильнуть к окнам камер и в одно горло завопить «Марш энтузиастов»; прогресс, несомненно, был виден на лицо, но проходивший мимо архивариус уволился сразу же, как только пришёл в себя); любители пораспускать слухи, оставляющие на «Грушах» жуткие истории о призраках собственного авторства. А недавно парень, переведённый сюда из «Вавилова», оставил в коридоре привезённый с собой щебетарь с записью звуков, производимых экспериментальными растениями. Буквально за полчаса прослушивания звуков природы в центре начался сущий кошмар. Теперь свои шутки парень шутит в «Нептуне». На должности уборщика. — Снова работаете допоздна? — спрашивает успокоившийся вахтёр, зевая. — Наука отлагательств не терпит, — отвечает Захаров. — Будьте добры, ключ от шестой палаты. — От шестой? — уточняет вахтёр, бегло осматривая стену. — Это та, в которой солдат в коме лежит? Захаров кивает. — Важный видно парень, раз к нему Вы и академик Сеченов захаживаете. Недавно вот видел, как в его палату целая толпа охранников забежала, только мне, как назло, потом никто не рассказал, в чём дело. Вы по этому поводу так поздно пришли? — Может сказать, что так. Хочу проверить, не случилось ли каких-либо изменений в состоянии его нервной системы с момента последнего осмотра. — А, ну это дело хорошее. Под Вашим контролем мужик мигом на ноги встанет. Будьте добры, заполните здесь. Захаров быстро чиркает свою фамилию, время (23:11 — гласят часы на стене), номер палаты и роспись. Вахтёр забирает у него журнал, довольно мычит и протягивает в ответ ключ с биркой «6». По нынешним меркам ключ старый и неудобный: такими пользовались ещё до того, как в жизнь советских граждан вошли новороченные электронные замки. Захаров с интересом подмечает, что успел привыкнуть к крупным ключ-дискам и ключ обычный теперь ощущается в руках как будто бы чужим. Вот так маленький прогресс заменяет практически пятьдесят лет знакомого уклада. Пугает? Нет. Скорее интригует. Захаров доходит до конца коридора, находит в тускло освещённом закутке дверь с цифрой 6 и вставляет ключ в замочную скважину. Поворачивается он туго, с противным скрежетом и режущим слух щёлканьем. Любой уважающий себя больной от такого шума уже проснулся бы. Если он не пребывает в полукоме, разумеется. Нам везёт. Нечаев, Сергей Алексеевич. Наша встреча — знаменательное событие, не находите? Уже как месяц мы с Вами ходим вокруг да около, повинуясь неоправданной вражде, и, как мне кажется, этого времени было достаточно для того, чтобы каждый из нас сделал конкретный вывод: мы друг друга невзлюбили с самого начала. Хотя Вы меня даже не знаете. Это не Ваша вина. Некоторые люди просто не сходятся характерами, а другие — обстоятельствами. Если хотите кого-то винить, то академик Сеченов — прекрасный кандидат. Он держит Вас состоянии, в котором Вы ни живы, ни мертвы. Он решает Вашу судьбу за Вас. Мне казалось, люди Вашей профессии — существа свободолюбивые. Так сколько же Вы ещё будете позволять ему вертеть Вашей жизнью (Вашим пограничным состоянием), как ему вздумается? Возьмите себя в руки, товарищ майор! Я помогу. Не ищите в этом подвох: от нашего симбиоза нам обоим станет только лучше. Если всё пройдёт гладко, а Вы не станете сильно упорствовать, то скоро с кошмарами можно будет попрощаться. Отнеситесь к этому, как к походу к зубному: стоит потерпеть всего секунду боли, чтобы потом противный кариес Вас больше не беспокоил. И всё. Блаженное ничего. Знакомое Вам «Лимбо», но длиной в бесконечность. Замечательная сделка, от которой у Вас нет возможности отказаться. Захаров закрывает дверь на ключ изнутри. Нечаев прикован к кровати. Несколько ремней серого цвета удерживают его тело по рукам и ногам, плотно обвивают его туловище. Они мешают ему дышать: грудь не поднимается до конца и опадает на полувдохе, отчего кажется, что дышит Нечаев рывками. Прибавим к этому подрагивание напряжённых век, беспорядочные спазмы конечностей и свист на выдохе, умножим на отвратительную духоту помещения, округлим до целых и получим (не)утешительный прогноз. Кажется, Захарову много делать не придётся. Он двигает стул к кровати, садится. Находит взглядом на стене «Ромашку», которая с любопытством фокусирует на нём свой единственный механический глаз. Садится ровнее, чтобы на записи выглядеть так, будто он сюда пришёл проводить научный опыт, а не по душам говорить с коматозником. Вытаскивает из кармана пиджака щебетарь, открывает его и кладёт на тумбочку рядом с койкой. В уме отсчитывает до трёх и начинает: — Говорит Захаров Харитон Радеонович, начальник отдела нейробиологии комплекса «Павлов». В данный момент я нахожусь в шестой палате медицинского крыла Академии Последствий, со мной — майор Нечаев Сергей Алексеевич, член отряда «Аргентум», проходящий реабилитацию после инцидента в Болгарии. На данный момент пациент находится без сознания после того, как утром сегодняшнего дня напал на двух санитаров. Я оцениваю его состояние как… Нечаев начинает дышать громче и чаще, койка поскрипывает. Захарову приходится повысить голос, чтобы шум не заглушал его слова: — …стабильное. Проведению исследования ничего не препятствует. Поймите же вы, майор, что так не задались у нас отношения не из-за неприязни. Неприязнь — слово слишком грубое и не совсем точно описывает наши с Вами взаимные чувства. Мне кажется, в нашем случае больше подходит… «негативное первое впечатление, плотно отпечатавшееся в голове и не возымевшее возможности измениться в лучшую сторону». Клише, но так оно и есть: я — учёный, Вы — солдат. На мой вкус Вы слишком неотёсаны, я на Ваш — слишком нудный. Вот, я как раз вспомнил! Во время нашей первой встречи Вы назвали меня занудой, потому что я запретил Вам и Вашей жене открыто показывать неудержимую симпатию друг к другу в стенах комплекса. Видите? Первое впечатление — главное впечатление. — Цель исследования — проверить сохранность функций мозга майора Нечаева и степень повреждения устройства «Искра». Главная гипотеза исследования, которую мне предстоит доказать, звучит следующим образом: «Из-за полученных травм пациент более не может выполнять трудовую функцию, а следовательно, является недееспособным. Также, согласно последним наблюдениям, можно с полной уверенностью сказать, что пациент склонен к приступам агрессии и опасен для общества. Повреждения головного мозга, ответственные за появление агрессивных тенденций, восстановлению не подлежат». Стыдиться в этом нечего, товарищ майор. Вы — не единственный, кого настигла подобная участь. Взять, например, Вашу жену: у неё в заключении прописано ровно то же самое. Это не делает вас хуже или лучше других, разумеется, а этот факт я подмечаю лишь потому, что нахожу ваше единство диагнозов в какой-то степени романтичным. Но если Вы из тех людей, майор, что до сих пор верят в патриархат, и факт равенства с женой ранит Ваше мужское эго, то спешу Вас уверить: Ваша жена умерла раньше, да и степень повреждений у неё была значительно больше. — Метод исследования — воздействие на сознание пациента посредством вызова у него эмоциональных реакций на определённые раздражители. В качестве раздражителей выступят воспоминания пациента об инциденте в Болгарии. Как вы можете заметить… — Захаров двигает щебетарь ближе к Нечаеву, когда тот вновь начинает дёргаться, — …при упоминании слова «Болгария» пациент начинает проявлять повышенную активность. На данном явлении и будет строиться опыт. А теперь, когда основные моменты я прояснил… Ну что, товарищ майор, Вы готовы? Мы заканчиваем переговоры в мыслях и начинаем говорить в реальности. Точнее, говорить начинаю я, а Ваша задача — внимательно меня слушать и время от времени отвечать скулежом, рыком или подобными проявлениями тугости ума. Это ведь несложно, правда? Вы справитесь. Может быть, я даже чем-нибудь Вас поощрю. Не сидели бы Вы на парентеральном питании, я бы предложил Вам «Медовик» по окончании эксперимента. А так могу утешить Вас искренней похвалой. Вы молодец, товарищ майор! А сейчас позвольте мне покопаться у Вас в голове. — Начинаем. Давайте вспомним, как оно было. Болгария, май месяц. Теперь Вы не Сергей Нечаев, Вы — Плутоний, член отряда «Аргентум», доверенное лицо академика Сеченова и всего СССР в вопросе урегулирования вооружённых конфликтов, организуемых противниками коммунистического строя. Болгария характеризуется смешением нескольких климатических зон, но Вам повезло оказаться на территории, где господствует средиземноморский климат, поэтому погода стоит тёплая, а рядом лениво набегают на берег волны. Хоть, я уверен, Вас одолевало сильное желание воспользоваться возможностью и отдохнуть, такую роскошь Вы не могли себе позволить: по рации с Вами связывается штаб и докладывает, что член Горянского движения заложил бомбу в жилом доме и держит его жителей в заложниках. Захаров внимательно смотрит, выискивает на лице Нечаева нужную реакцию. Пока тот изображает только хмурость. Вы меня простите за то, что большая часть моего рассказа — это вольная интерпретация произошедшего. Материалы о том инциденте были крайне скудны. Кто-то, видно, захотел, чтобы как можно меньше людей узнали подробности Вашей неудачи. А может, и вовсе о Вашей причастности. Нужный дом оказывается в весьма оживлённом районе. Панельные дома предположительно напоминают Вам о Родине; поправьте меня, если я не прав. В Вашей голове, может, при взгляде на них промелькнула мысль, что после этой миссии пора начать подыскивать себе похожую. Чтобы была у Вас жилплощадь не служебная, а собственная, в которой можно пустить корни и начать думать о расширении семьи. Или о питомце, если Вы детей не жалуете. Только вот все мысли о мирном будущем исчезают, когда вокруг воцаряется хаос. Паникующие люди эвакуируются, из громкоговорителей визжит сирена, а где-то неподалёку взрывается первый снаряд. Предупредительный. А затем ещё один. Вы помните, майор, как вспыхнула стоящая рядом с Вами машина, как осколки стёкол полетели во все стороны? Дыхание Нечаева становится прерывистым. Ему как будто бы даже страшно. В Вашей характеристике написано, что Вы решительный, настойчивый и целеустремленный боец. Могу предположить, что это именно Вы проявили инициативу и проникли в дом первым. Союзники уважали Вашу смелость, но за Вами последовали с осторожностью: всё же, не все готовы рисковать собой так, будто самоотвеоженность заложена в них на нейробиологическом уровне. Даже такие необычные солдаты, как члены отряд «Аргентум», имеют слабости в характере и программном коде. Зачинщик всех бед встречает Вас в одной из распахнутых настежь квартир. Он явно не в себе и провоцирует Вас на агрессию. По всему дому заложено огромное количество взрывчатки, а на верхних этажах заперты заложники, которые в случае одного неудачного слова или действия, как говорится, взлетят на воздух. Вы злитесь, потому что не любите, когда Вами помыкают, а ещё больше Вы не любите чувствовать себя беспомощным. Вам нужно что-то сделать, и быстро. Я не знаю, что конкретно Вы сделали, товарищ майор, но это было бесполезно. Террорист нажал на детонатор и спустя считанные секунды прогремел взрыв. Театральная пауза. Актёр самоуверенно ждёт реакции публики. Проходит секунда, две, три, и вот уже должны были прогреметь ярые аплодисменты, полететь во все стороны цветы, защёлкать вспышки у фотоаппаратов, но происходит ровным счётом ничего. Зрители застыли — кто от неловкости, а кто от скуки, — и на замену тишине обычной приходит тишина удушающая. Когда ты знаешь, что должен что-то сделать, но от неожиданности не можешь сообразить, что именно. Нечаев глотает ртом воздух, словно лежащая под лихорадочным солнцем рыба, но не просыпается. Захаров откашливается: — Взрыв, товарищ майор. Здание взорвалось. Подрывник, заложники, другие члены отряда «Аргентум», невезучие прохожие — все, кто находились поблизости, погибли. Количество жертв до сих пор не могут установить до конца. Вы не смогли их спасти. Дёргает головой. Не просыпается. — Вы подвели этих людей. Вы подвели академика Сеченова. По какой же причине всё пошло не так, майор? Вы прибыли слишком поздно? Вы были недостаточно подготовлены? Или, может, Вы были слишком несдержанны и ринулись в бой в ситуации, когда нужно было подумать головой? Мне остаётся только гадать, каким именно из сотен возможных способов Вы ошиблись. Не хотите мне подсказать? Сжимает и разжимает пальцы. Не просыпается. — Вы, наверное, заупрямились так же, как упрямитесь сейчас. Что-то такое в Вашем досье тоже было: если я правильно помню, автор характеристики назвал Вас опрометчивым. Так может Вы, столь уверенный в своих силах, отказались слушать Ваших товарищей и сделали выбор за них? Причём выбор неверный, я хочу заметить. И глупый. Ничего нового. Не просыпается. Может, оно и к лучшему, что Нечаев продолжает спать. Нет сознания — нет проблем. Теперь Сеченов убедится, что его игрушечный солдатик не только барахлит, но и вообще не запускается. С чистой совестью они с Захаровым избавятся от брака, немного поругаются, потом поругаются ещё и в конце концов вернутся к тому, что умеют лучше всего: к науке. Сеченов продолжит пыхтеть над новым «Коллективом», Захаров с головой окунётся в исследование красного полимера, все снова будут жить если не счастливо, то хотя бы продуктивно. И Захаров мог бы пойти сейчас к Сеченову, оторвать его от заучивания какой-нибудь речи для очередного выступления, включить ему щебетарь, показать ему запись, притащить его за руку в палату, в конце концов, чтобы он увидел, как его проект стоимостью в целый квартирный комплекс дёргается в припадке и мочится под себя, а потом победно заявить: «Я же говорил», пока чёртов гуманист недоделанный кусает губы от досады. Захаров мог бы и он сделает это, потому что именно такого конца он добивался целый месяц, но перед тем, как развернуться и уйти, он напоследок кидает раздражённое: — Как Вам угодно, товарищ майор. Если Вам так удобно закрывать глаза на правду, то мешать я более не намерен. Вы только помните, что все погибшие гражданские, солдаты и Ваша жена в том числе спасибо Вам не ска… И вот оно происходит: Нечаев внезапно дёргается, как будто его пробивает мощным разрядом тока, а затем также внезапно застывает. Ни конвульсий, ни хрипов — ничего не остаётся. Он просто лежит, не двигаясь и не дыша, словно у него в один момент не выдержало и остановилось сердце. Словно он в одночасье превратился в холодную смесь мышц и металла. Словно это искусственно вызванное чувство вины было таким невыносимым, что он предпочёл смерть пробуждению, до которого было рукой подать. Вот и поэкспериментировали. Вот и подоказывали. Проходит секунда, две, ещё с десяток. Ничего не происходит. Слышно только, как тихо тикает щебетарь, извещая о том, что он до сих пор послушно ведёт запись. Захаров смотрит на «Ромашку» — та осуждающе зыркает на него в ответ. Если охранник на посту не уснул, то он тоже. Ситуация, с одной стороны, крайне неприятная получается. С другой, Захаров не станет отрицать того, что рассматривал возможность… доведения Нечаева до точки кипения. Может быть, даже не просто рассматривал, а полноценно планировал, перечитывая раз за разом записи об инциденте в Болгарии в попытках найти удобные точки для давления. Может быть, он даже не очень-то и расстроен, а ужас и мысли о крайней неэтичности собственных деяний меркнут на фоне уверенности в том, что стоит слёзно прочитать на щебетарь отрепетированную речь — и это превратится в преступление по неосторожности, доказательства которого будут потеряны в архиве или уничтожены лично Сеченовым. Может быть, Захаров тянет руку к шее Нечаева не потому, что искренне за него волнуется и хочет нащупать пульс, а чтобы создать на записи видимость крайнего беспокойства. Может… Только пальцы дотрагиваются до горячей шеи, только успевают подушечками почувствовать бешеный ритм, как Нечаев распахивает глаза и с невероятной для прикованного военного инвалида скоростью подаётся вперёд. Буквально секунды ему не хватает, чтобы впиться зубами Захарову в руку. Не дёрнись тот вовремя назад — лишился бы пальца. А то и всех. — Товарищ майор?.. Этот товарищ майор не мигая пялится вытаращенными глазами на Захарова, пытаясь вырваться из-под крепко удерживающих его ремней. От титанических усилий Нечаева боязливо скрипит кровать, испуганно скрипят ремни и пугающе скрипят зубы, которые узник палаты сжимает вместе до хруста в челюсти. То тело, что ещё пару мгновений было лишено всякой живости, сейчас вибрирует от переполняющей его энергии подобно дизельному двигателю. От переполняющей его неосмысленной злости. — Надо же… — бормочет Захаров. Прижатой к груди спасённой рукой он с неудовольствием замечает, что его собственное сердцебиение тоже начало набирать обороты. — Вы всё-таки соизволили проснуться. Позвольте узнать, что же сподвигнуло Вас изменить решение? Устали терпеть мои обвинения? Или я удачно затронул запретную тему? Ответом ему служит только клацание зубов. Нечаев сейчас ужасно похож на сидящую за забором сторожевую собаку: глупое животное не понимает, что его и потенциального грабителя разделяет слой сетчатого металла, и во всей своей собачьей ярости бьётся головой о преграду, оглушительно лая и роняя изо рта густую пену. Отличает Нечаева от какой-нибудь немецкой овчарки только природа территории, которую он так яро защищает: крепость его целиком и полностью состоит из мыслей. Чертоги разума, по периметру окружённые колючей проволокой. Захаров вспоминает всё, что успел упомянуть в своём то ли монологе, то ли художественном рассказе. Вспоминает каждое движение бровей Нечаева, каждую гримасу на его лице в связке с ключевыми словами. Он даже возвращается ещё дальше и усердно воспроизводит в голове разговор двух санитаров, что умудрились первыми вывести пациента в коме из равновесия: осуждение/поддержка партийного руководства, день рождения сына, Вторая мировая, нелестные высказывания о немцах, грубое сравнение Нечаева и его жены с пирогами… В голове Захарова что-то приятно щёлкает. Часть механизма встаёт на место, шестерни приходят в движение, мыслительные процессы набирают обороты, распаляется уверенность. — Дело в Вашей жене, не так ли? В Екатерине Нечаевой. Глаза Нечаева (из-за полимерного покрытия роговицы и склеры кажется, будто на них образовалась тонкая, еле различимая корка льда) наливаются кровью. Он начинает дёргаться сильнее; от его усилий даже кровать подпрыгивает. Изо рта его вырываются прямо-таки нечеловеческие звуки: рык, бульканье, щелканье зубов. Если над крокодилом подвесить кусок мяса, то тот в попытках достать его будет издавать такие же. — Вы же до сих пор не знаете, что с ней случилось. По отношению к Вам, её мужу, это крайне несправедливо. Позвольте мне исправить это недоразумение. Захаров достаёт из кармана брюк матовую чёрную коробочку размером с два спичечных коробка в ширину и три — в высоту. Сверху на коробочке каллиграфическим почерком выведено слово «Плутоний», причём таким роскошным, золотистым цветом, с переливами. Дизайн не в меру вычурный (можно даже сказать, пафосный), практической значимости никакой не имеет; в таком стильном футляре в пору кольцо с бриллиантами даме сердца на колене предлагать, а не носить устройство для удалённой активации модуля «Искра». Но все вопросы к Сеченову. Это была его инициатива — сделать всё бессмысленно красиво. Таких устройств существует по два на каждого бойца с имплантированными расширителями функций мозга: один экземпляр — в «Челомее», другой — в Академии Последствий, то есть в тех комплексах, где Сеченов с большой вероятностью будет находиться, когда возникнет нужда модули активировать. Конечно, всегда есть (и не маленькая) вероятность, что Сеченов во время этой самой нужды будет находиться где-то ещё, на улице или в каком-нибудь другом комплексе, поэтому в разработке находится более компактная и удобная версия активатора, которая сможет работать независимо от систем «Челомея» и Академии Последствий. Наработки находятся в «Павлове», потому что занимался ими непосредственно Захаров, так что, фактически, у него тоже есть беспрепятственный доступ к активации «Искры», но с одним ньюансом: активатор сначала надо доделать. А на это времени нет. Поэтому пришлось провернуть всё немного нелегально. Чудовищно, несомненно, но никакая проверка сверху не сможет Захарова в этом упрекнуть, потому что они будут заняты лицезрением тысячи чёртовых овощей. Проникнуть в кабинет Сеченова особого труда не составляет. Записывайте: сначала ждём, пока уставший учёный муж уйдёт спать в свою комнату класса «люкс», гордо стоящую отдельно от мест отдыха других сотрудников, машем перед лицом стоящего на охране бугая папкой бумаг, которую надо доставить в кабинет академика Сеченова в безотлагательном порядке (если охранник будет упрямиться, не стесняемся пользоваться авторитетом), открываем кабинет запасным ключом, подаренным нам Сеченовым в знак крепкой дружбы и ради удобства (этот кабинет некоторое время назад можно было считать их с Захаровым общим), находим крупный чёрный дипломат, подбираем несложную цветовую комбинацию на замке и забираем активатор Нечаева. Только учтите, юные воры, что если свет вашей с академиком Сеченовым дружбы начал угасать, то времени на работу с активатором у вас будет немного. Рассчитываете только на его — Сеченова — невнимательность. Под громкие полустоны-полурыки Нечаева Захаров открывает крышку активатора. Внутри — кнопка, лампочка-индикатор и небольшой динамик для голосового ввода команд. Принцип работы у устройства следующий: пользователь нажимает на кнопку, устройство подаёт сигнал модулю «Искра», в динамик произносятся необходимые команды, солдат их исполняет. Если активатор находится далеко от модуля, то сигнал поступает в главный компьютер «Челомея» или Академии Последствий, а тот, в свою очередь, активирует мощный ретранслятор электромагнитных волн, с помощью которого сигнал достигает носителя модуля, даже если тот находится на другом конце земного шара. Минутку теории закончили — время приступать к практике. А то такими темпами кто-нибудь вмешается в самый ответственный момент. — Екатерина Нечаева, она же агент «Блесна», участвовала в контртеррористической операции в Болгарии вместе с Вами, помните? — беспощадно продолжает Захаров, игнорируя пыхтения Нечаева, давно превратившиеся из злобных в болезненные. — И в эпицентре взрыва она тоже побывала. Это ведь последнее, что Вы видели, не так ли? Захаров нависает над кроватью, наклоняет лицо всё ближе и ближе к живому медвежьему капкану и шепчет, чтобы на щебетарь это не попало: — Как её руки и ноги полетели в разные стороны, словно части лопнувшего арбуза. Сеченов ему многое может простить по доброй памяти, но оскорбление почившей дорогой дамы, на которую он немало слюней пролил в своё время, терпеть не станет. Нечаев, к слову, тоже. Он кричит. Орёт. Вопит. Завывает так громко и живо, будто полученные из-за взрыва травмы только сейчас начали раскрываться богатым букетом боли. Одна сторона Захарова так и подмывает его закрыть уши, а ещё лучше — плотно накрыть лицо Нечаева подушкой и держать так, пока он не заткнётся. Другая ликует: условий для проверки «Искры» лучше не придумаешь. Человек кричит от физической боли. Это не просто непроизвольная реакция организма, это способ поднять уровень эндорфинов в крови и притупить неприятные ощущения. Если человек ударился о дверной угол, обжёгся кипятком или ему без наркоза пилят руку — он кричит, и в двух случаях из трёх это чем-то да поможет. Но если болит не тело, а разум, если болезненные воспоминания и мысли пилят рассудок, то кричи сколько влезет — не поможет. Разве что заглушишь источник дурных идей. Ненадолго. «Искра» — крайне эффективное болеутоляющее средство, потому что она боль не просто утоляет, а выключает полностью. Захаров и Сеченов её такой и задумывали, такой они её и программировали, но всё равно были крайне удивлены, когда увидели плоды своих стараний в действии: на записи печально известной миссии из Магнитогорска солдат под действием модуля продолжал как ни в чём не бывало стрелять по противникам (причём с завидной точностью!), хотя его тело горело. Буквально. Вспыхнуло вместе с лужей бензина и продолжало коптиться заживо, пока на солдате не сгорела вся одежда, пока не начала слезать с него пластами кожа. Если вас эта история задела или возмутила своей жестокостью и бесчеловечностью, то поверьте, переживать не стоит: Сеченов выводы сделал и со своими учёнами изобрёл огнестойкую форму для солдат «Аргентума». Чтобы гореть, стреляя по врагам, можно было чуть дольше. Что касается моральных терзаний: на такой случай «Искра» обладает функцией болепредупреждающей. Сознание агентов, переведённых в боевой режим, насильно отключается, и действовать они продолжают в автономном режиме, подчиняясь приказам, поступающим через активатор. Вы спросите: «Зачем это нужно? Постоянно требующие контроля солдаты объективно уступают в эффективности тем, что могут действовать самостоятельно». А затем, друзья-аналитики, что после тех вещей, что им приходится делать на миссиях, в здравом уме останется разве что законченный психопат, что уже само по себе заявление противоречивое. Звучит сомнительно, но на деле перевод бойцов в автономный режим — это не только необходимость, но ещё и большая по отношению к ним милость. Только благодаря этому после миссии они могут сидеть бок о бок в «Комаре», смеясь и обсуждая планы на отпуск, а не прокручивать в голове устроенную ими же человеческую мясорубку. «Искра» не даёт сойти с ума тем, кого она же обрекает пачкать руки в крови. Она жестока, но справедлива. Но если человек уже сошёл с ума, что «Искра» может сделать? Может она выключить боль, которой в реальности нет? Может она излечить больной рассудок? Это Захаров и хочет узнать. Это он и ставит под сомнение. — Тише, товарищ майор, — говорит он спокойно, и его слова тонут в оглушительных криках. — Лежите смирно. А после в предвкушении нажимает на кнопку активатора. Лампочка внутри коробочки начинает мигать жёлтым цветом. Этого по кое-какой причине не слышно, но устройство должно тихо попискивать, пока ищет нужный модуль. Обычно много времени это не занимает — буквально с полминуты, даже если модуль находится, скажем, в Африке, — но сейчас процесс тянется невероятно долго. По крайней мере Захарову, пристально следящему за лампочкой и постепенно глохнущему на оба уха, так кажется. И вот, спустя непозволительно долгое время (семнадцать секунд, если быть точнее) Нечаев, постепенно сбавляя тон воплей, окончательно затыкается. И поверьте: никогда ещё тишина не была такой желанной и разочаровывающей одновременно. Не совсем тишина: теперь стало слышно, как пищит активатор, пытающийся наладить связь со своей второй половиной, спрятанной за слоями тканей мозга, черепных костей и кожи. Забавное наблюдение: сбитое дыхание Нечаева практически идеально синхронизируется с писком коробочки, на которой написан его позывной. Как будто подключаются они друг к другу всеми возможными способами. Как будто хрипы Нечаева — это его попытка настроиться на нужную частоту. В такие моменты человек перестаёт походить на сложно устроенное существо, способное к самосознанию, длительным мыслительным процессам и установлению следственно-причинных связей, а становится самым обыкновенным роботом, которого, если имеются нужные знания и материалы, можно запрограммировать на что угодно. Биохимия этим и занимается: ищет ответ на вопрос «как работает?», чтобы потом задать новый — «как подчинить?». Как робототехника, только про людей. Но сколь бы бесчеловечным Нечаев сейчас не казался, сколь бы не сбивало с толку его неожиданное, почти механическое спокойствие, глаза его всё ещё голубые, всё с той же заметной полимерной коркой и всё с тем же желанием проломить Захарову череп. Лампочка на активаторе с недовольным гудением загорается красным и гаснет через несколько секунд, так и не дождавшись ответа. Нечаев с шумом сглатывает — смачивает раздражённое горло, — как может откашливается и, одним глотком набрав в лёгкие воздуха, начинает кричать вновь. Кричать и неистово дёргаться под ремнями, как эпилептик в своём худшем припадке. Ликование. Никак иначе и не описать ту эмоцию, что Захаров испытывает, глядя на это орущее, пускающее слюни безмозглое нечто. Не радость, не злорадство, не присущий ему сухой научный интерес, а самое настоящее ликование. Чувство торжественное, чувство приятное, идеально сбалансированная смесь восторга и гордости за себя самого. Чувство — лучшая награда для человека, который пытается расширить границы восприятия свои и других людей. Который успешно доказывает, что был прав. Победа над коричневой чумой, развитие Предприятия, открытие «Лимбо» — это и многое другое вызывало в жизни Захарова приятный эмоциональный отклик. Но, как и у любого амбициозного учёного, мыслящего чуть более реалистично, чем Сеченов, его аппетиты стали пугающе расти, пока новые открытия, сколь бы чудесными и полезными они ни были, былое удовольствие приносить перестали. Уже долгое время Захарову казалось, что оживить былые чувства смогут только вещи, на данном этапе развития человечества невозможные — победа над смертью, например, или достижение коммунизма без насильного умерщвления свободы воли человечества. Но нет, вот оно, приятно свербящее в груди ликование от, казалось бы, такой мелочи. От чего-то настолько незначительного, как победа в споре над, упаси Боже, Сеченовым. Размяк, Захаров, размяк. Кто будет имидж холодного расчётливого флегматика поддерживать? Тот отчаянный, которому вопрос сохранения репутации спать по ночам не даёт. Вы, разумеется, поняли, о ком речь. — Модуль «Искра», имплантированный в мозг пациента, на сигнал не отвечает, — говорит Захаров, как можно ближе поднеся щебетарь ко рту. Помогло это прорваться сквозь крики или нет — узнаем только на прослушивании. — Этот факт позволяет сделать вывод о том, что дело не только в повреждениях мозга: устройство само по себе неисправно. Возможно, именно его поломка оказала негативное влияние на травму майора Нечаева: отсоединившиеся детали модуля могли значительно повредить оба полушария и мозжечок. Позже я изучу снимки мозга пациента, чтобы проверить свою теорию, а пока могу изложить лишь промежуточный вывод: модуль «Искра» не работает. Что и требовалось доказать. Но Сеченов просто так не сдастся. Он вскроет Нечаеву черепушку, пинцетиком вытащит каждый осколочек «Искры», лично каждую пылинку с его извилин сдует. Потом запихнёт в мякоть его мозга — дырявую и рыхлую на ощупь — новую бомбу замедленного действия, накроет сверху костяной крышкой и отправит этого живого мертвеца разгребать очередной конфликт в какой-нибудь Абхазии, где у него прямо посреди боя окончательно поджарится та жировая масса, что раньше звалась мозгом. Не спасти уже Нечаева. Если что-то в голове его осталось и, самое главное, если это что-то можно от припадков ярости излечить, то этого хватит, разве что, на работу грузчиком, где думать не надо, надо тяжести таскать (а на что ещё ему протезы с такой грузоподъемностью, собственно?). Будет он вместе с Вовами, этот инвалид по квоте устроенный, таскать ящики из комплекса в комплекс и зарплату получать своим металлическим дружкам соответствующую — капсулами полимерными. Давайте избавим майора Нечаева от этой страшной участи, вместе доказав, что в голове его остались, грубо говоря, одни опилки. Может, над ним сжалятся и подарят ему за заслуги перед Родиной бесконечную путёвку в санаторий. В Ялту поедет. Будет купаться в отдельном бассейне, чтобы никаких бабушек-дедушек в припадке не утопил. Из-за криков и собственных, пожалуй, слишком упорных размышлений Захаров не сразу замечает, что кто-то со всей дури тарабанит в дверь и дёргает ручку. Благо, у Нечаева начала заканчиваться жизненная ёмкость лёгких и силы голосовых связок, так что голос из-за двери ещё можно расслышать: — Харитон Радеонович, что у Вас там происходит?! — кричит, судя по всему, вахтёр. — Всё крыло уже проснулось! — Всё в порядке, всего лишь… — Что? Вас не слышно! Захаров быстро осматривает палату и хватает то единственное, что в теории может послужить глушителем — скомканную в ногах Нечаева белую простынь. Свернув её в два раза, Захаров кидает самодельную звукоизоляцию на верхнюю половину тела источника шума. Помогло мало чем, на самом деле; кляп был бы эффективнее. Но пихать что-то в рот Нечаева Захаров не рискнёт. — Я говорю, что всё в порядке, — отвечает Захаров, подойдя к двери ближе. — Пациент занимается эмоциональной разгрузкой. Я вколю ему успокоительное и крики прекратятся. Ручка двери снова дёргается. — Вы зачем дверь закрыли на ключ? — Разве это не очевидно? Чтобы никто не помешал исследованию. — Вы, прошу прощения, какими такими исследованиями занимаетесь, что у Вас пациент орёт как резаный? — Я повторяю: это всего лишь способ эмоциональной… — Харитон Радеонович, откройте дверь! Нечаев подозрительно замолкает. Слушает, видимо, зараза. — Не могу, — настаивает Захаров. — Мне нужно закончить. — Что закончить? Вы там убить парня собрались что ли? — Только не нужно Ваших глупых домыслов, товарищ. Я не делаю ему ничего плохого. — Я вот сейчас как пойду в охранный пункт и по камерам посмотрю, чем Вы там занимаетесь! — Пожалуйста! Идите и убедитесь, что ошибаетесь. За дверью слышится быстрый отдаляющийся топот. Нехорошо: времени у Захарова осталось мало. Если Нечаев продолжит орать — и того меньше. Придётся слегка помочь ему успокоиться. Это, конечно, может повлиять на исход опыта, но если ничего не сделать, то скоро сюда сбежится весь центр. Ещё слишком рано. Комплект доказательств неполный. — Цель следующего исследования — проверить сохранность других воспоминаний пациента, — вещает в щебетарь Захаров, пока в локальном шкафу с медикаментами ищет что-нибудь с успокоительным эффектом. — Метод — наблюдение за реакциями пациента на раздражители, не связанные с инцидентом в Болгарии или его женой. Гипотеза состоит в том, что… Хлорпромазин. То, что доктор прописал. Захаров открывает ампулу, набирает нейролептик в шприц, проверяет, чтобы внутри не осталось воздуха. — …повреждение мозга и травмирующий психику опыт послужили не блокаторами для воспоминаний пациента, а и вовсе их, образно говоря, удалили с «жёсткого диска». Продолжая аналогию с компьютером, можно сказать, что мозг майора Нечаева заражён вирусом, который постепенно избавляется от хранящихся на нём критически важных данных. Сейчас я и попытаюсь узнать, сколько таких данных уцелело. Но по предварительной оценке хочу сказать, что мы слишком поздно спохватились. Теперь самое сложное — вколоть успокоительное, пока Нечаев извивается, словно уж в воде. Скажем спасибо ремням: они значительно упрощают задачу. Простыни тоже скажем спасибо: Нечаев от досады начал её жевать, так что крики временно превратились в увлечённое чавканье. Влажное чавканье. Слюны он столько напускал, что на ткани расползлось внушительных размеров мокрое пятно. И вот это, напоминаю, Сеченов хочет выпускать на миссии национальной важности. Если бы в какой-нибудь американской разведке прознали про это, всё Предприятие поставили бы на смех. Захаров убирает в сторону край простыни, закрывающей руку Нечаева, ощупывает внутреннюю сторону его локтя, чтобы найти место, где в упругой полимерной коже предусмотрен ввод медикаментов и забор крови. Нечаев в ответ на прикосновения начинает мычать как будто бы возмущённо — ну уж простите, что укол делаем без перчаток и смоченной спиртом ватки! По Вашим наполовину искусственным венам никакая зараза всё равно не пройдёт, так что не жалуйтесь. Игла успевает войти под кожу буквально на пару миллиметров перед тем, как Нечаев ожидаемо подаётся вперёд всем телом. Нестрашно, казалось бы: побуянит и перестанет. Захаров даже не дёрнулся, всё внимание сосредотачивая на том, как бы не поломать иглу, случайно врезавшись ею в твёрдые полимерные ткани. А вот следовало, профессор, быть немного внимательнее. Чуть осторожнее и чуть наблюдательнее — тоже. Начинается всё так быстро, что мозг не успевает ни уловить, ни обработать произошедшее. Если, например, руки внезапно ошпарит кипяток, пока вы упорно вымываете с тарелки пятно, то ощущения будут точно такие же: сначала ничего, а потом последствия во всей красе. Эти две-три секунды кульминации просто не сохранятся в памяти, а очнётесь вы уже в нескольких метрах от раковины с ярко-красными руками, лютой болью и вопросом: «А что, собственно, произошло?». А произошла, профессор Захаров, кретин Вы эдакий, Ваша грубейшая невнимательность! Вы хоть понимаете, в какой ситуации оказались? Осознаёте всю степень опасности? Если честно… не особо. В один момент Захаров вводит иглу под полимерную кожу, а в другой — находится в таком состоянии, в котором ни одна из его конечностей не касается пола. Летит он, проще говоря, с ускорением. И хоть полёт этот длится совсем недолго — по ощущениям не больше секунды, — в голове Захарова успевает сформироваться ряд конкретных вопросов (например: «Что?»), который при столкновении его спины со шкафом приобретает восклицательный оттенок (например: «Что?!»). Влетевший в шкаф Захаров шлёпается на пол, как небрежно брошенный мешок с картошкой (или мешок с компостом, если как человек вам Захаров не очень нравится). Удар был достаточно сильным, чтобы моментально выбить весь воздух из его лёгких, но валяться и задыхаться, проклиная свою беспечность, времени нет: неустойчивый шкаф с лекарствами опасно наклоняется вперёд. Захаров еле-еле успевает оттащить своё бездыханное тело в сторону, прежде чем убийственный вес медикаментов с грохотом пикирует вниз. Какие-то доли секунды, буквально десятичные цифры с кучей нулей до и после запятой отделяли его от превращения в отбивную, приправленную стеклом, зелёнкой и болеутоляющим. Тот, кто догадался поставить в палате Нечаева целый шкаф с лекарствами вместо маленького аккуратного комодика или полочки, отправится драить полы в «Нептуне». А лучше — на исправительные работы в «Вавилов». К Захарову постепенно возвращается способность дышать, а с ней — способность к анализу. Наблюдения следующие: майор Нечаев Сергей Алексеевич стоит, тяжело дыша, у кровати, к которой должен быть прикован, а ремни, что Захаров совсем недавно мысленно похвалил, порвались все разом аккурат посередине и теперь печально шкрябают пол, свисая по бокам с металлического каркаса. И это ведь не были ремни, которыми люди штаны затягивают; нет, это были ремни стяжные, для крепления грузов. Но и удерживали они не абы что, а груду военных протезов. Говорят, при встрече с медведем надо вести себя спокойно. Говорят, нужно показать, что вы человек и опасности не представляете. Говорят, если зверь стоит на задних лапах, опустив передние вниз, то он не агрессивен, а лишь проявляет любопытство. Обнюхает вас, потеряет интерес и уйдёт восвояси. Говорят, бояться не нужно: животные чувствуют страх. — Товарищ майор… Сергей… — кряхтит Захаров, приподнимаясь на локтях. Голова у него немного кружится, очки слетели, но фокуса хватает, чтобы увидеть лежащий неподалёку громкий призыв к действию в виде шприца. — Пожалуйста, успоко… Нечаев натурально рычит. Так по-животному свирепо, злобно, практически неестественно для человека выгибая спину. Не обольщайтесь, профессор: эта зверина до сих пор не напала не потому, что ей ещё знакомы человеческие нравственные терзания. Он просто ищет самое аппетитное место, куда в первую очередь вонзятся его клыки. Или смакует ужас, который Вы напрасно пытаетесь подавить. А ещё говорят, что медведи иногда приближаются с совершенно другой целью: растерзать вас. Вскрыть вам брюхо и пожрать потроха за то, что вы их чем-то обозлили. Они ведь обидчивые животные, медведи эти. И очень вспыльчивые. Что эксперты посоветуют в такой ситуации? Носить с собой в лес двустволку и сборник молитв. Они двигаются одновременно: Захаров, неловко поднявшись на четвереньки, рывком пытается добраться до шприца, а Нечаев, в свою очередь, на мощи полимерных ног преодолевает ничтожное расстояние между собой и своей будущей жертвой (для сравнение: это как на реактивном самолёте долететь от дивана до телевизора). Шансы были не равны, и исход настал очевидный: Захаров получает прицельный пинок в живот и катится по полу не хуже футбольного мяча. В кишечнике, в районе двенадцатипёрстной кишки, взрывается осколочной гранатой комок режущей боли. Нужно быть на «ты» с болью, если хочешь далеко продвинуться в мире науки. Но сколько бы ты ни пытался быть вежливым и готовым к компромиссам, она всегда отвечает грубостью. Дышим, терпим, не скулим. Осматриваемся. Вон, видишь? Шприц лежит. Завораживающе сверкает в свете лампы и манит к себе так же, как путника в пустыне манит прохладный оазис. Обещает спасение. Всего-то нужно найти в себе силы, чтобы подняться. А если не получится, то хоть руками, хоть зубами за землю цепляясь, доползти. Но, как известно, пропорционально желанию что-то получить растёт недостижимость цели. Волею пинка жаждущий и его оазис на кончике иглы оказались по разные стороны палаты, и, как будто бы мало нашему герою было испытаний, с удивительной для безмозглой живой мясорубки сообразительностью Нечаев наступает на шприц ногой, превращая его в стеклянную крошку. А ведь ни осколки, ни игла его даже не поцарапают: ступни у него пуленепробиваемые. Захаров признаёт: он поторопился, когда сравнил Нечаева с бешеным медведем. Бешеный медведь не поставит на паузу свои убийственные намерения, чтобы лапами разрядить ваше ружьё. На такие причинно-следственные связи способно только умное существо. Да, Захаров только что назвал Нечаева умным. Довольны? По этому поводу он больше разочарован, нежели напуган. Остальные способы выживания в данной ситуации не блещут результативностью: активатор «Искры», стоящий на тумбочке рядом с кроватью, уже доказал свою бесполезность, а дверь на свободу ещё надобно открыть ключом в условиях тотальной нехватки времени. Можно, конечно, попробовать… о, прошу прощения. Нечаев не дал мысль закончить. Как-нибудь в другой раз. Около восьмидесяти килограмм разного происхождения мускулатуры стремительно падают на Захарова сверху. Он, безуспешно пытаясь обороняться, раз за разом кричит как можно громче слово «огонь» (так часто и быстро, что получается уже какая-то автоматная очередь), но Нечаев к этой махинации уже выработал иммунитет и ни секунды не медлит, прежде чем схватить Захарова за голову и начать репетативно бить его затылком о пол. От повреждения затылочной области сжимается ярёмная вена, что приводит к застою жидкости в полости черепа. А оттуда повышенное внутричерепное давление, нарушение зрения, косметические дефекты лица. Есть ещё шанс смещения затылочной кости и что-то, связанное с кишечником, но Захаров уже и не вспомнит. Слишком больно думать. Абстрагироваться от боли невозможно. Проведите сколько угодно времени в попытках оградить себя от «всего лишь сенсорного неприятного переживания», но вы никуда от него не убежите. Любая выстроенная между вами и болью стена будет дырявой, любые мысли, даже о самых нежных сердцу вещах, неизбежно будут возвращаться к агонии. Мысленно вы можете отдыхать на курортах Краснодара, но это не изменит того, что руку вашу разъедает экспериментальный химикат или жуёт оживший побег. Захаров может сколько угодно пытаться уловить ритм в коллизиях своей головы с полом, но это не избавит его от боли боли боли боли За пару ударов до того, как к голове Захарова можно применить уже знакомое сравнение с лопнувшим арбузом, к Нечаеву возвращается нотка человечности. К сожалению, выражается она не в сострадании, как кое-кто понадеялся, а в чисто человеческом желании сделать своему обидчику как можно больнее в течение как можно более длительного времени. Нечаев решает не вдаваться в экзотику и останавливается на проверенной временем классике: ещё с века Отелло и Дездемоны широко известно, что самое чувственное убийство в порыве ярости — это удушение. Оно же — одно из самых мучительных. Странно, но вся жизнь перед глазами у Захарова не проносится. Детство, молодость, учёба, Сеченов, великие открытия, великие разочарования, пустая квартира, лишённые удовольствия достижения — всего этого нет, как нет и волны сожалений об упущенных возможностях. Не интересует сейчас Захарова жена, которую он мог бы найти, не будь он таким нелюдимым, не волнуют его теоретические дети, внуки и правнуки, совершенно не заботит уютная квартирка где-нибудь на краю Дальнего Востока, подальше от страстей центра, и кристально фиолетова спокойная заслуженная пенсия. Чего уж греха таить — сердце не болит даже по научным прорывам, которые ему больше не суждено совершить. А лучше бы болело. Лучше бы в голове было хоть что-то, кроме поплывшей рожи Нечаева. Такое обычно не выбирают, но Захаров хотел бы, чтобы в посмертии, если таковое имеется, его преследовало нечто более прозаичное, нежели это невыразительное скалящееся пятно. Поэтому он перестаёт дёргаться и закрывает глаза. Нечаев может идти к чёрту: привилегии быть его личным вечным кошмаром он не получит. … А что дальше, Харитон? Всё, конец, занавес? Будешь ждать, пока сердце не остановится? Я знаю тебя как человека, который скорее в лепёшку расшибётся, чем сдастся. Так в чём проблема? И тебя тоже, Дима, своим посмертным кошмаром я видеть не хочу. Не хотел бы — меня бы здесь не было. Только не спорь с этим, прошу тебя: кому как не тебе знать, что собеседника для внутренних диалогов выбирает твоё собственное бессознательное. Разумеется, я знаю. Но это не значит, что выбор мне нравится. Ты расстроен? Скорее разочарован. В себе. Ну-ну, по такой незначительной причине корить себя не стоит. Потому что скоро ты дашь мне причины посерьёзнее? И снова ты уходишь в язвительность. Скажи, от кого ты на этот раз пытаешься спрятаться за колючими стенами? От себя самого? Так у тебя не выйдет — только уколешься. Ради себя любимого, друг мой, расслабься. Представь, что мы сидим у тебя на кухне поздно вечером и просто общаемся. Знаешь, как раньше: непринуждённо. Вот из твоего окна открывается вид на сквер. Вот чёрное пятно на обоях в цветочек — это ты кипятил реагенты на кухонной плите. Вот Муся шкрябает когтями дверь, а ты упрямо не хочешь пускать её к нам, потому что считаешь, что её присутствие в твоих мыслях ослабит твою защиту. Удивительное создание, эта кошка. Даже в подсознании влияет на тебя просто невероятным образом. Это всё, конечно, замечательно, но рисовать милые глазу бытовые картины сложно, когда твоё горло сжимают руки, способные без особых проблем раздавить эспандер каждая. Согласен, сложно, но ты попытайся. Именно ты в своё время выяснил, что человеческое сознание способно творить настоящие чудеса. Если обычный человек может создать внутри своей головы целый мир, то Харитон Радеонович Захаров уж точно может сотворить одну маленькую квартирку. Не надо мне твоей лестности, Дмитрий Сергеевич Сеченов. Ты ведь сюда не эмоциональную поддержку пришёл оказывать. Так зачем ты здесь? Хочу, чтобы ты понял, что сделал не так, и попытался это исправить. Я так и думал: ты пришёл читать мне нотации! Я пришёл тебе помочь. Чем помочь? По мозгам моим проедешься? Будешь мне о мечтах несбывшихся напоминать? Так давай я сэкономлю твоё время: у тебя не выйдет. Я шёл на это осознанно и ни о чём не жалею. А дела мои незаконченные завершит Лариса и присвоишь себе ты. Неправильно ты меня понял, Харитон. Не в твоих нереализованных достижениях дело. Я хочу, чтобы ты о чувствах Нечаева подумал. Тот бардак, что сейчас в его голове происходит, на твоей ведь совести. Ага, на чувство вины наметился. Так это вообще дохлый номер. Думаешь, мне до него есть дело? Я таких как он клепал пачками ради твоего «Аргентума» и как-то не задумывался, что обрекаю их на смерть или существование под вечным контролем. А полимеризированные для твоего маленького «Коллектива»? То же самое, но в больших масштабах. Как по-твоему, после нескольких тысяч людей, что я, что мы с тобой вместе сломали, меня все ещё кто-то заботит? Эгоист ты. Вечно обвиняешь меня в том, что я не могу признать свои собственные чувства, хотя сам делаешь ровно то же самое. Строишь из себя ненавистника людей, злодея, психопата без эмоций и морали, а внутри коришь себя каждый божий день. Если тебе плевать на Нечаева, то почему ты так долго и упорно оправдывался перед ним в своих мыслях? Почему слышать его крики тебе было страшно? Не было. Может, потому что ты прекрасно понимал, что причина этих криков кроется в тебе? Я сказал, не было мне страшно. Ты, я думаю, и без меня знаешь, что у тебя есть склонность к патологической лжи. Чего ты от меня добиваешься? Покаяния? Хочешь, чтобы я в колени тебе упал и начал просить прощения? Нет, до таких крайностей доходить не будем. Пока мне будет достаточно того, что ты хотя бы этой малюсенькой, создавшей меня частью мозга признаешь неправильность собственных действий. Прогресс всегда делает миллиметровые шаги, но рано или поздно приходит к чему-то великому. Я буду ждать и надеяться, что твоё перевоспитание не станет исключением. Да, да, конечно. Надейся, сколько душе твоей угодно. Только я тебе напомню, что меня скоро не станет и перевоспитываться, следовательно, будет нечему. Не будь таким пессимистом: всё наладится. Вам всего-то и нужно, что найти общий язык. С кем? С соседями сверху. Не чувствуешь, как на лицо что-то капает? Это у тебя потолок на кухне протекает. Заливают, видать. Пойди, разберись, что ли. Знаешь, ты просто ужасная карикатура на Сеченова. Совершенно не похоже. Я тот Сеченов, которого ты хочешь видеть. Каким я был когда-то и каким ты меня запомнил. Каким ты меня ценил. И как тот Сеченов, к которому ты ещё не потерял доверие, как твой друг, я хочу сказать следующее: Ты не такой плохой, каким пытаешься казаться, Харитон. Если дашь понять это себе и другим, то, может, найдёшь наконец в этой жизни то, чего тебе так не хватает. … Когда возвращается возможность дышать, пропадает всякая сдержанность: Захаров бесстыдно всасывает воздух ртом, да причём с такой жадностью, будто скоро на всей Земле его не останется. Руки и ноги непроизвольно дёргаются как при судорогах, пальцы сжимаются и разжимаются в бездумном стремлении за что-нибудь ухватиться. Перед глазами всё плывёт сильнее обычного и скачут то тут, то там разноцветные пятна, причудливые формы. «Собачий кайф», но без кайфа. И голова болит. Захаров пытается подняться, ибо касаться пола затылком — предположительно разбитым — кажется самой настоящей пыткой, вытерпеть которую не помогает даже близкое знакомство с хроническими мигренями, но оперативно вернувшиеся на шею руки быстро убеждают его остаться в положении лёжа и не возникать. Давление на этот раз несильное: не с целью причинить дискомфорт, а чтобы показать, в чьих руках — буквально — находится контроль над ситуацией. Захарову ответить нечем: он послушно, хоть и с большим неудовольствием, капитулирует. Тишина. Смотрят друг на друга выжидающе, только кто и чего ждёт — непонятно. Нечаев, наверное, извинений или повода сжать руки посильнее, а Захаров — знака свыше, потому что только за сегодняшний вечер его ожидания относительно игрушки Сеченова несколько раз оказались вкорне неправильными, вследствие чего верный курс действий для выживания теперь определить сложно. Пытаться сказать что-то наугад — это как вслепую идти по замёрзшей реке, где один неверный наглый шаг — и послышится хруст льда (шеи). Хотел бы Захаров сказать, что смерть его не страшит, что он готов хоть бегом нестись по тонкой ледяной корке, хоть на машине по ней мчать, но после любезно дарованного ему Нечаевым второго шанса заниматься расточительством редкого ресурса под названием «жизнь» уже не хочется. Особенно если это снова приведёт к поучительной беседе. Усугубляет ситуацию то, что без очков Захаров не может как следует разглядеть лицо Нечаева. Эмоции могли бы стать подсказкой к тому, что сейчас сказать будет правильнее: если напуган — успокоить, если зол — сыграть в подчинение, если смотрит в пустоту и приоткрыл рот, словно пребывает в трансе, — то просто молча переждать. Но сколько бы Захаров ни щурился, увидеть что-то кроме очертаний у него не выходит. Это уравнение приходится решать с условием, что значения всех переменных — два голубых углубления, очертания носа, губы оттенка чуть ярче чем кожа и не до конца отросшая после трансплантации борода — неизвестны и произвольно летают по доске из-за неунимающегося головокружения. И время ограничено. Но свой лимит жестокости на сегодня жизнь уже исчерпала и дарит Захарову маленькую милость: ответ на его эмоциональное уравнение приходит с каплей. Каплей, что неожиданно бьёт его по носу, заставляя поморщиться. И ещё одной, что падает чуть выше и по переносице стекает прямо ему глаз. «Вырубился прямо на мне и слюни пускает», — подумал было Захаров, смаргивая чужеродную влагу, но следующий за каплями громкий всхлип намекает на кое-что другое. Тело сверху шевелится, судорожно втягивает воздух. Пальцы на шее неуверенно ползут по коже, пока не находят пульсирующую точку. Прижимаются к ней, пожалуй, слишком сильно. Чувствуют. «Что, совесть замучила?» — крутится у Захарова на языке, но он как может сглатывает эти слова вместе с желчью. Не сейчас. Не так. Если выкарабкаешься из этой ситуации, то сможешь язвить, сколько пожелаешь. Даже про бесполезные ограничения свои забудешь и пойдёшь во все тяжкие, как в старые добрые, когда говорить людям правду в глаза не было опасно. Вспомнишь годы студенческие, оторвёшься на Сеченове, послав к чёрту безопасную холодную вежливость. Ты только переживи эту ночь. Сыграй на бис в последний раз. Если грустит — пожалей. — Мне очень жаль, что мои слова Вас расстроили, товарищ майор. Пальцы на шее испуганно дёргаются. — Мне казалось, что лишь надавив на Вас, я помогу Вам выйти из кататонии. Нечаев наклоняется ближе, чуть поворачивает голову в сторону. Ещё пара капель стекает по его щекам и падает вниз, на чужое лицо. — Но я не подумал об их негативном эффекте и непреднамеренно сделал Вам больно. Вы такого не заслужили. Я прошу про… — Тихо. Почти неразборчивое, утонувшее в хрипе слово. Захаров замолкает, но не потому, что его попросили, а потому что ему нужно время, чтобы повторить этот звучащий как сухой кашель звук в голове и вычленить из него что-то понятное. Нечаев, довольный наступившей тишиной, наклоняется ещё ниже и ухом прислоняется к чужой груди. Слушает. Говорите со мной, пальцами чувствуете мой пульс, но все ещё не хотите верить, что я жив? Сколько же мертвецов, скрытых под масками обычных людей, Вам удалось повстречать, майор? Сколько Вы уже сомневаетесь, что каждый встречный человек — не монстр? — Ты… слышишь? — спрашивает Нечаев немного погодя. Говорит он мало того что неразборчиво, так ещё и полушёпотом. — Слышу что, майор? — Тиканье. Захаров прислушивается: и правда, стоящий на тумбочке щебетарь до сих пор исправно ведёт запись. Во всей этой заварушке мозг как-то забыл обратить на этот факт внимание. Материала там, наверное, накопилось уже минут на двадцать. — Это щебетарь, — поясняет Захаров. — Он записывает наш с Вами разговор. Вас раздражает звук? Вы можете его выключить. — Тогда был такой же звук. Тоже тикало. Ах, вот оно, в чём дело. Вы не сердцебиение моё хотите найти. Что ж, тогда я перефразирую свой вопрос: сколько же подрывников, скрытых под масками обычных людей, Вам удалось повстречать, майор? Сколько Вы уже сомневаетесь, что каждый встречный человек — не бомба? — Расскажите мне, пожалуйста, — просит Захаров, — что именно тогда произошло. Не волнуйтесь, упрекать Вас я ни в чём не намерен. Я ведь учёный. Я объективен. Приятно это — даже находясь под кем-то иметь какую-никакую власть. Давать указания, когда тебе в любой момент могут перекрыть доступ к кислороду. Наглость, конечно, требует определённого риска, но Захаров знает, сколько нужно от метафоричного блюда откусить, чтобы не подавиться. По давлению на трахею понимает, когда пора перестать прощупывать границы дозволенного. Нечаев поднимает голову, смотрит на Захарова сверху вниз с — предположительно — прищуром. Но не возражает. Потому что и сам наверняка хотел ему обо всём поведать. — Мы пришли на точку. Он прятался в квартире. Сидел на диване, одну руку закинул на спинку, широко расставил ноги. В другой руке крутил детонатор. Как игрушку. Хотел показать, что контролирует ситуацию. Нечаев делает паузу, сглатывает. После сеанса криков ему, должно быть, больно говорить. Но ничего страшного. Захарову после сеанса странгуляции это делать тоже неприятно. — Этот урод над нами насмехался, — продолжает Нечаев смелее, а с его смелостью растёт и богатство описаний. — Выделывался, возомнил себя хозяином положения, угрожал, что всё взлетит на воздух, если мы не будем его слушать. Кате… Пауза. Собирается с мыслями. Пятна губ пропадают с лица. Он их кусает. — Кате он приказал ему отсосать. Причём он был так уверен, что она без вопросов упадёт перед ним на колени, что даже не стал ждать её ответа и тут же стянул с себя штаны. — И что же Вы сделали, майор? — спрашивает Захаров так же, как спросил бы это психотерапевт на сеансе: с напускным интересом ожидая не ответа, а реакции пациента на оный. — А что бы на моём месте сделал любой муж, а? И реакция поражает: это и возмущение, и колкость, и претензия в одном лице. Невероятная солянка из сложных компонентов, которые ты ну никак не ожидаешь услышать от того, чей мозг похож на швейцарский сыр. Это как если бы обезьяна уселась на землю и начала пальцем на песке выводить уравнение химической реакции обмена. Невероятно, одним словом. Феноменально — другим. Вот же, Сеченов, чёрт тебя подери, ты в кои-то веки оказался прав! Хоть твою победу и сложно назвать чем-то большим, чем простой коварной удачей. Как говорится, и палка раз в год стреляет, да твоя не просто тихо где-то хлопнула, а выдала самый настоящий залп артиллерии, да ещё и такой необычайной мощи, что даже Захарову пришлось открыто признать своё поражение. «Волшебник» ты, Дима, не иначе. Колдун самый настоящий. Захаров не расстроен, нет. Слишком много чести — из-за Сеченова расстраиваться. Вместо досады в нём свербит чисто научный интерес. Он же — желание узнать, насколько далеко в своей эволюции может продвинуться этот примат по кличке Нечаев. Уж что-что, а необъятность человеческого сознания Захарова всегда интересовала. И как учёный, он всегда хотел необъятное объять. В ответ на вопрос Нечаева ему хочется сказать: «Поставил бы честь жены превыше успеха операции и сотни невинных жизней, очевидно же». Хочется увидеть, не снизойдёт ли он снова до слепой ярости. Хочется узнать, сколько в этой полупустой голове ещё осталось контроля. Хочется рискнуть, потому что от риска приятно щекочет в груди. Хочется, хочется и хочется, да только с не меньшей сильной колется. Всё-таки, тигра дразнить приятно лишь тогда, когда тот заперт в клетке, а не держит твою голову в пасти. — Мне сложно представить, — вопреки спонтанным желаниям отвечает Захаров. — Я никогда не был женат. — Многое теряете, товарищ учёный. Женитьба — это лучшее, что может случиться с мужчиной. Даже несмотря на отсутствие очков Захаров видит, как лицевые мускулы Нечаева борются за право улыбнуться. Его характер (Сеченов говорил: «Сергей был невероятно позитивным человеком, во всём всегда видел хорошее и людей вокруг заряжал энергией одним своим присутствием»), похороненный под толщей обстоятельств, пытается прорваться на поверхность, как зелёный росток пытается пробиться к свету через толстый слой асфальта. Эти усердные попытки отвоевать у судьбы свою индивидуальность достойны похвалы, хоть и действенность их остаётся под вопросом: на Захарова все ещё регулярно капают чужие непроизвольные слёзы. — Так что же Вы сделали, товарищ майор? — Мне Катя всегда говорила, что я слишком вспыльчивый. Мол, чувство справедливости у меня больно обострённое, мол, я в огонь готов нырнуть, лишь бы за кого-нибудь заступиться. Так ведь… ха, не ошиблась. Я не выдержал: выстрелил ублюдку в руку, а когда он уронил детонатор, кинулся его душить. Прямо как сейчас. Нечаев показательно давит на шею, заставляя Захарова непроизвольно дёрнуться, но хватку ослабляет почти мгновенно. Это вольная интерпретация, а не точное повторение. Это всего лишь намёк. — Меня пытались напарники остановить, но я не слушал: слишком зол был. Да и, думаю, не сильно-то они хотели этого мудака спасать, поэтому оттаскивали меня так, для вида. Только вот никто из нас понятия не имел, что бомба к его сердцебиению была подключена. Стоило мне выдавить из него последние капли жизни — всё стало слишком ярким и слишком громким. И мы поджарились. Как… ебучие пироги. Нет в этом признании ожидаемого уровня печали. Даже слёзы — показатель того, что человек ещё не утратил способность чувствовать — не дают спутать смирение с сожалением. И речь сейчас не о том смирении, что после достижения некоего нравственного катарсиса позволяет нам себя простить. Мы говорим о смирении как о высшей форме принятия вины. Как об осознании необходимости себя покарать. — Поэтому Вы, — спрашивает Захаров, цепляясь пальцами за предплечье Нечаева в глупом, спонтанном проявлении смелости, — не стали меня убивать? Боитесь, что прогремит ещё один взрыв? — Всё зависит от твоего ответа. — А каков вопрос? — Катя жива? Вопрос ожидаем. Ответ очевиден. Ответ уже отчасти получен: во время своего одностороннего диалога Захаров намеренно проронил более чем достаточно намёков на смерть Екатерины. Но Нечаев или специально их все проигнорировал, или физически не смог услышать из-за пульсации крови в ушах. «Не знаю зла» — это называется. Не хочу его знать. Хочу бегать по зелёному полю, собирать цветочки и греться в лучах яркого солнышка. Желательно, целую вечность. Желательно, чтобы кроме жужжания пчёлок я не слышал больше ничего. И никогда. Но Нечаев устал нежиться в траве да слушать хор певчих птичек. Он устал нарезать круги по своему крошечному безопасному миру, пытаясь убежать от правды. Он просит конкретного ответа, от которого его поляна вспыхнет ярче той самой квартиры в Болгарии. И это заслуживает уважения. Чтобы сознательно отказаться от места в Раю, нужно иметь немалую силу воли. Или пробыть там достаточно долго, чтобы начать сходить с ума. Жизнь снова расщедривается возможности. И это не небрежно кинутая откуда-то сверху подачка, это полноценный шанс, обмотанный в золотую ленту дар, плавно спустившийся прямиком Захарову в руки. Всего-то и остаётся, что воспользоваться им. Всего-то и нужно, что солгать. Как ты умеешь: красиво и мерзко. Как ты умеешь: без зазрения совести. И не нужно, Харитон, так глупо от этой возможности отказываться. Не нужно ради минутных побуждений снова ставить на кон свою жизнь. Не нужно надеяться на отдалённые шаги в коридоре, когда действенный способ спасения прямо у тебя в руках. Не нужно, слышишь? Не нужно! Не слышишь ты. Игнорируешь. Коварствуешь без причины. Позлорадствовать хочется или просто интерес в одном месте свербит и не унимается? Сегодня ты на удивление иррационален. Сам на себя не похож, когда думаешь: Если в отчаянии — добей. — Екатерина Нечаева погибла. В результате Ваших необдуманных действий, прошу заметить. И не нужно говорить, что ты всегда был таким. Я ведь знаю, что не был. Я ведь знаю, что раньше ты не относился к своей и чужим жизням, как к расходному материалу. Так что же тебя так поменяло? Что с тобой случилось? У тебя научился, Дим. У тебя. — Тогда, товарищ учёный, — говорит Нечаев слегка сбито, с придыханием, — мне с высокой колокольни плевать, даже если с твоей смертью на воздух взлетит вся наша Родина-матушка. Теперь — плевать. Дверь в палату с грохотом распахивается. Секунды две бравый отряд спасателей смотрит на происходящее в ступоре, перед тем как знакомый голос кричит: «Пропустите!» и проталкивается через застывших на месте вахтёра и охранника. Звучит оглушительный хлопок, сыпется с потолка штукатурка. Нечаев пулей слетает с Захарова, примыкает к полу, прикрывая затылок руками, и совершенно перестаёт двигаться. Даже дышать. А Захаров, напротив, впервые за неприлично долгое время может как следует набрать в грудь воздуха. Правое лёгкое покалывает. Левое вообще как будто не работает. Охранник осторожно приближается к Нечаеву и, убедившись, что тот не в состоянии напасть, заковывает его в наручники. Вахтёр, причитая себе под нос, переступает через разведённый в палате беспорядок и присаживается рядом с упавшим шкафом. Тихо ругается, обнаружив среди осколков всеразличных склянок останки очков. — Ёкарный бабай… Вы хоть представляете, что случилось бы, если бы я не нашёл запасной ключ вовремя? — спрашивает вахтёр то ли возмущённо, то ли по какой-то неясной причине обиженно. — Премного благодарен Вам за расторопность. — Тьфу на Вас, Харитон Радеонович. Больше Вы у меня сюда ни ногой! — Я согласен. Захаров лениво переводит взгляд сначала на потолок (теперь там красуется дырка), затем на стоящего у двери Сеченова. Волосы у него взъерошенные, фирменные жилетка и галстук отсутствуют, рубашка торчит из брюк — в общем, похож он сейчас не на лицо прогресса, а свою молодую версию прямиком из студенческих годов. Ну вылитый Сеченов Димка в ночь перед экзаменом! Из композиции выбиваются разве что пистолет и подарок беспощадного старения: морщины. — Я думал, ты спишь, — говорит Захаров. — Собирался. Но Иван посчитал нужным рассказать мне, что ты шнырял по моему кабинету без разрешения. — Позволь возразить: не ты ли мне говорил, что я могу пользоваться твоим кабинетом как своим? «У нас, ближайших коллег и ближайших друзей, всё общее» — это разве не твои слова? — Захаров, у меня не осталось терпения на твои выходки. Поднимайся. Никакого: «Харитон, ты в порядке?» или хотя бы: «Дурак, ты совсем ошалел?!». Только хмурится и сухо даёт указания, даже не стараясь использовать излюбленный слащавый тон. Редко когда Сеченов меняет тактику с «Приторного пряника» на «Шипастый кнут», но, споров нет, делает он это всегда эффективно. Привыкший к его социальной персоне человек от такого резкого перехода может ненароком опешить. Но Захаров этот «кнут» уже видел, и не раз. Потому что, как нетрудно догадаться, чаще всего именно он является его появления инициатором. Злится Сеченов. Даже в ярости. В этом они с Захаровым похожи: настоящая злость у них тихая. Когда они кричат друг на друга, бросаются грубыми словечками, активно жестикулируют и откровенно сдерживают порывы подраться — это не злость, а так, плохо сдерживаемое раздражение. Настоящая злость — это когда ты тлеешь изнутри и сочишься едким дымом. Когда эмоций столько, что на крики нет сил. Когда хочется просто взять и удавить кого-нибудь. Тихонько. Без крови. Но с чувством. Сеченов, медленно защёлкивающий щебетарь, действительно выглядит так, будто с удовольствием кого-нибудь бы умертвил. Не своими руками, разумеется. Но приказ-то всё равно будет отдавать он.

***

Иронично, но от расстрела на месте Захарова спасают именно его травмы: врачи диагностируют ему ушиб головного мозга, а при повторном исследовании в довесок находят трещину в ребре. Сколько бы Сеченов не пытался убедить докторов, что лезет он с делом государственной важности, что от их с Захаровым разговора чуть ли не судьба СССР зависит, те были непреклонны и на все уговоры отвечали отказом. В итоге Захарова отправили домой на больничный, а Сеченову две недели пришлось локти кусать от досады. Исход, в общем-то, получился приятный. Для Захарова эти две недели представляли из себя чередование долгих размышлений и не менее долгих моментов, когда думать он не мог в принципе. Содержимое его головы в любой момент могло… ну, скажем, спонтанно сублимировать: мозг образно превращался в густой серый дым, занимая в таком агрегатном состоянии значительно больше пространства в черепушке, а мысли, которым места свободного не оставалось, смиренно покидали родной дом. Когда такое случалось (напомню, что бывало это довольно часто), Захаров только и мог, что сидеть/лежать на ближайшей поверхности, глядя в никуда и ожидая, когда глупое чувство пустоты в голове пройдёт. Поначалу его это пугало, ибо учёному повредиться головой — это как пианисту лишиться всех пальцев разом (то есть смерти подобно), но постепенно количество и качество этих приступов начало сходить на нет, а к моменту выздоровления от них и вовсе осталось только неприятное послевкусие в виде потемнения в глазах при резком переходе из положения сидя в положение стоя. В остальном Захаров свой незапланированный отпуск проводил не очень продуктивно. В квартире как назло не оказалось ни записей, ни отложенных на чёрный день проектов, ни наработок, которые он мог бы довести до ума за неимением лучшего занятия. В порыве отчаяния и скуки он даже звонил Филатовой с просьбой тихонечко проникнуть в его кабинет в «Павлове» и прихватить с собой пару чертёжиков, но, как выяснилось позже, Сеченов такой вариант событий предусмотрел и коды доступа в комплексе сменил. Ещё и выговор Филатовой сделал, по поводу чего она потом долго возмущалась Захарову в трубку. Пришлось проводить досуг так, как его проводит большая часть населения нашей страны: за телевизором. Книги тоже были заманчивым вариантом, но у Захарова от долгого фокуса на тексте буквы начинали выплясывать ламбаду, отчего чтение становилось крайне сложным и неприятным занятием. Так что да, телевидение. Великое и могучее. Передачи крутят на любой вкус и цвет, но преобладают, несомненно, вкусы и цвета социалистические. Политику смотреть не хотелось, а лилась она вообще из всех щелей, поэтому Захарову пришлось ретироваться на чуть ли не единственный канал, где вместо новостей и антипропаганды Соединённых Штатов транслировали кино с мультфильмами. Показывали войну. Любовь. Старую фантастику, которая по меркам современности может легко сойти за реальность. И документалки про Сеченова и Предприятие, куда же без них. Единственная, кто искренне обрадовалась временной нетрудоспособности Захарова, — это Муся. Она вообще всегда двумя лапами за то, чтобы её хозяин появлялся дома чаще, чем два раза в месяц, а тут так удачно вышло, что он две недели подряд беспомощно разлагался на диване полностью в её распоряжении. И покормит вкусно, и погладит, и плюнет на то, что она порыве нежности своими когтями ему на всей одежде затяжки понаделала. Что кошке ещё для счастья надо? Кота, разве что. Но Захаров такую семейную идиллию под боком не вытерпит. А если они ему ещё и котят организуют, то он сил в себе не найдёт, чтобы эти пушистые комки кому-то отдать. Правду ведь говорят: если вы человек рабочий, заводите породистых кошек. Желательно каких-нибудь своенравных британцев, которым кроме еды от вас больше ничего не надо. А если вы человек, который настолько любит засыпать за рабочим местом, что в своё время настоял на создании общежитий при научных комплексах (особенно это актуально для Академии Последствий и «Нептуна», добираться до которых через маяк мало того что неудобно, так ещё и крайне подозрительно), то вообще лучше никого не заводите. Даже если очень хочется. А не то будет, как с печально известной Жужей. По истечению срока больничного к Захарову домой явилась женщина-врач (хотя такую — толстую и вредную — хочется обозвать «врачихой», как нынче по мнению Филатовой и её женского пола коллег по цеху считается безкультурным), критично его осмотрела, отругала за то, что он забывал дезинфицировать рану на затылке, и нехотя выдала ему справку о выздоровлении. И вот только она ушла, дверь за ней ещё толком не успела захлопнуться, как зазвонил телефон. А на том конце линии — Штокхаузен. — Профессор Захаров, академик Сеченов уже ждёт Вашего прибытия в «Челомее», — сказал он от злорадства особенно картаво (любит ведь, сволочь такая, когда Сеченов кем-то недоволен: думает, что на фоне провинившихся ещё больше на пай-мальчика похож). — Можете не волноваться, транспорт за Вами уже выслали. И вот мы пришли к тому, что имеем сейчас. Сеченов на приветственные объятья и поцелуи не рассыпается; лишь говорит, что рад видеть Захарова в добром здравии, и язвительно, но вроде как с заботой замечает, что тому следует пристраститься к ношению головных уборов, если он не собирается заделывать шрам полимерной кожей. Захаров как бы в упрёк любителю данных косметических операций отвечает, что шрамы украшают учёных. Оба зубасто улыбаются. Заходят в кабинет. Тактика нападения Захарова — это точечные удары по самолюбию Сеченова в виде ядовитых напоминаний о его двуличной бесхребетности. Если простыми словами: Захаров собирался весь разговор давить на то, что Сеченов может без проблем отправить целую группу подопытных на утилизацию, потому что те не соответствуют его постоянно растущим диктаторским аппетитам, а рискнуть психическим благополучием одного человека у него кишка тонка. Да, этот человек по стоимости может сравниться с крылом от ракеты, но содержание и полимерные инъекции болванчиков «Коллектива» стоят не меньше. Предпочитать одно другому и называть это справедливым отношением — это уже, упаси товарищ Ленин, капитализм какой-то. Хорошо, надо кое-что прояснить: у Захарова тактика не нападения, а контрнападения, предполагающая, что свои выпады он будет делать только после того, как атакует противник. А Сеченов, туда-сюда марширующий по кабинету, атаковать не торопится. Не летят во все стороны «почему» и «зачем», не разбрасывается он угрозами, не хватает Захарова за воротник пиджака и не кричит: «Ну и на кой чёрт ты это сделал, Харитон?» (только менее цензурно). Ничего он не делает. Тихо осуждает. Только Захаров собирается что-нибудь сказать, чтобы эта игра в молчанку не длилась вечно, только собирается рискнуть и взять на себя инициативу бретёра, как Сеченов достаёт из кармана щебетарь и с чувством швыряет его на стол. При столкновении с деревом устройство издаёт жалобный механический звук. — Скажи, ты чем думал, когда происходящее на щебетарь записывал? Хотел партийному руководству доказательство своей некомпетентности на блюдечке с голубой каёмочкой предоставить? Неожиданный вопрос сбивает Захарова с намеченного пути и заставляет уйти в оборонительные оправдания: — Аудио- и видеозапись опыта — это стандартные процедуры. — Тебе ли не знать, что не все эксперименты целесообразно документировать. — А что, ты бы поверил мне на слово? — Поверил бы, и ты прекрасно об этом знаешь. Захаров еле сдерживает порыв громко фыркнуть. — Нет, Дима, я знаю другое: что у тебя с твоим «Коллективом» уже паранойя развилась. Ты во всех потенциальных предателей видишь. Думаешь, никто не замечает, как отовсюду недовольные сотрудники пропадают? Или что «Аргентум» уж больно часто стал визиты вежливости проводить? Щебетарь был моей страховкой на случай, если ты и во мне решишь злодея разглядеть. Чтобы в случае, если что-то пойдёт не так, ты не решил, что я пытался твоего Нечаева убить. — А ты не пытался? А самое смешное — самое уморительное! — в этих словах то, что Сеченов говорит их таким нарочито испуганным тоном, будто концепция убиения ему далека и непонятна. Будто он святой, который в жизни и мухи не обидел. Будто он даже в собственных глазах пытается казаться лучше очередного козла собственного отпущения. — Ты наверняка уже прослушал запись, — отвечает Захаров. — Сделай выводы. — В том-то и дело, что у меня не вышло. Сеченов садится за стол, жестом призывает последовать его примеру. Захаров отодвигает стул (неприятный скрежет эхом разносится по всему кабинету, заставляя его владельца еле заметно поморщиться; передвижение стула не несло за собой цель доставить дискомфорт, но с учётом происходящего кажется, что кто-то скрипел им специально), присаживается. Их положение за столом — Сеченов, как подобает начальнику, визуально возвышается — наглядно показывает, что хоть они и шли одним путём, достигли в итоге разных вещей. Большинство на личном уровне оскорбились бы такому раскладу событий, но не Захаров. Он на профессиональном уровне раздражён тем, что капитан этого судна иногда понятия не имеет, куда его следует вести. — Я не стану на тебя докладывать, — говорит Сеченов так, будто их дружеская беседа и отсутствие на посадочной полосе самолёта правительственной комиссии этот факт ещё не доказали. — Хотя мне стоило бы. И, признаю, какая-то часть меня всё ещё этого хочет. — И почему же, позволь узнать, ты до сих пор не поддался соблазну? — Потому что твой ум нужен Предприятию, Харитон. И, что более важно, потому что ты мой друг. Лет двадцать назад (а может, и пятнадцать, если немного помечтать) эти слова имели бы поистине волшебный эффект. Добавить к ним улыбку Сеченова (тогда ещё не фирменную фальшь, а добрую ухмылку с ноткой лукавства) и сложный характер Захарова (что в те времена был нелюдимым по совершенно другим причинам), и получится удивительной силы реакция, в рамках которой две, казалось бы, несовместимые части объединяются и превращаются во что-то, как выразился бы юный амбициозный Димка, грандиозное. Такая реакция в своё время привела к созданию Предприятия 3826. Такая реакция в своё время тысячи жизней спасла. А теперь эти слова вызывают в Захарове лишь желание закатить глаза. Или сплюнуть горечь. — Но, надеюсь, ты понимаешь, что я тебя прикрываю не только по доброте душевной, — говорит Сеченов, и тон его приобретает строгие, деловые нотки (так он общается, например, с каким-нибудь Пестицидным цехом «Вавилова», с одной стороны умасливая их умолчать о половине штаба съеденных Борщевиком сотрудников, но в тоже время прямым текстом намекая, что в случае разглашения другая часть отправится за первой следом). — Тебе предстоит исправить то, что ты натворил. — А я-то всё думаю, где подвох кроется! Как там, кстати, Нечаев поживает? — Очень мило, что ты поинтересовался его состоянием. Парень стабильно остаётся в сознании. — Что тогда тебя не устраивает? — То, что каждую секунду бодрствования он молит о смерти. Если его отвязать от кровати, он бьётся головой о стену до потери сознания. Если принести еду, он не будет глотать её ни в какую, приходится пропихивать через трубку. Недавно он чуть не откусил себе язык, потому что санитарка от жалости сняла с него кляп. С тех пор мы постоянно держим его на успокоительных. — Знаешь, эвтаназия кажется мне самым гуманным решением проблемы. — Боже, Харитон, тебе хотя бы чуточку стыдно? — Я бы ответил тебе, но, боюсь, ты во мне окончательно разочаруешься. Сеченов, прячущий лицо в ладонях, до смешного похож на страуса, зарывающегося головой в песок. Захаров, правда, до конца не уверен, подсознательная ли это попытка убежать от проблемы, или очередная хитрая манипуляция, нацеленная на пробуждение в нём чувства вины. Причём эта бессмысленная атака на эмоции происходит с двух фронтов: другой Сеченов, что недавно поселился у Захарова в голове, эта любящая пофилосовствовать опухоль, тоже сейчас капает ему на мозги. Пытается убедить, что под толщей со временем превратившегося в привычку безразличия скрываются даже не стыд с виной, а кое-что посерьёзнее. Начинается на «у» и заканчивается на «с». Уксус, по всей видимости. Ядовитое болото. Отлично натуру Захарова описывает. — Хорошо, давай обсудим это серьёзно, — идёт на уступки Захаров. Лицо Сеченова, выглядывающее из-за ладоней, выглядит расстроенным, но в то же время плохо скрывает облегчение. — Как именно ты хочешь, чтобы я ему помог? Парня гложет невыносимое чувство вины, а у меня нет психологического образования и достаточно развитой эмпатии, чтобы это исправить. К тому же, мы имеем дело с полной потерей контроля над эмоциями: то у него вспышки агрессии, то он плачет без остановки, то приходит в ужас от звука выстрела. Это всё терапии требует, а не моего вмешательства. — На терапию у нас времени нет, — категорично мотает головой Сеченов. — На это месяцы уйдут, если не годы, и не факт, что этого будет достаточно, чтобы вернуть его в строй. Нужно что-то более быстрое и действенное. И это как раз по твоей части. Захаров вопросительно выгибает бровь. Сеченов не без гордости за собственную идею торопится объяснить: — Ты ведь сам говорил, что разум Нечаева можно сравнить с поражённым вирусом компьютером. Нам просто нужно удалить все повреждённые файлы, и тогда система придёт в норму. — Может, и так. Но повреждённых файлов может оказаться слишком много. Возможно, придётся удалить всё содержимое компьютера. Отформатировать его, образно говоря. — Нестрашно. Если ситуация потребует, то именно так мы и поступим. — Ты ведь понимаешь, что от Нечаева тогда ничего не останется? Мы уничтожим его личность. Сохранится только оболочка, которую нужно будет заново чем-то заполнить. — Я прекрасно понимаю, Харитон, но жертвы есть жертвы. Если потеряв личность Нечаев станет моим лучшим солдатом, то я готов пойти на столь… неприятные меры. Ошибся Захаров: нет у Сеченова ни к кому особого отношения. Для него все без исключения — это наваленные друг на друга ступеньки на пути к прикрытому благом могуществу. Не важно, сколько мозгов сгниёт, не важно, сколько людей поляжет, он будет продолжать забираться по без конца растущей куче жертв, пока не упадёт к подножию своей горы из биологических отходов, опалённый Солнцем. Через тернии к звёздам, как говорится. Через чужие терзания к возвышенной мечте. Омлет не приготовить, не разбив пары яиц. Идеальное общество не построить, не убив пары сотен человек. Пары тысяч. Пары миллионов. Пары миллиардов. Разница лишь в том, что кто-то умрёт инструментом, а кто-то — орудием. Разница лишь в том, что кто-то будет видеть «Лимбо» с дивана своей квартиры, а кто-то — с поля боя. Захаров мог бы для приличия возмутиться. Мог бы для приличия ужаснуться. Мог бы мимикой показать, что от этой идеи не в восторге. Но не станет. Потому что ни одна из вышеперечисленных реакций его отношение к ситуации не описывает. Потому что он не Сеченов, чтобы под личиной трагика фальшиво плакаться перед равнодушными зрителями. И, в конце концов, потому что до судьбы Нечаева ему нет дела. Мы с этим ещё полтора месяца назад определились. — Как именно ты хочешь, чтобы я опустошил парню мозги? Сеченов аж привстаёт со стула: настолько сладкой кажется ему эта очевидная победа. — Позволь задать встречный вопрос: насколько ты близок к завершению модуля «Восход»? — Как раз был на финишной прямой, когда тебе пришло в голову насильно перебросить меня в Академию Последствий. — Отлично. Просто замечательно.

***

Антракт длиною в десять минут — и вот они уже летят на машине Сеченова (что-то импортное, возможно немецкое; Захаров наверняка сказать не может, он в автопроме не эксперт) до комплекса «Павлов», где удачно собрались рядом друг с другом наработки «Восхода» и привезённый из Академии Нечаев. За бортом, как докладывает «Шмель», солнечно, двадцать пять градусов тепла по Цельсию, ветер юго-восточный, скорость — пять метров в секунду. Из радио играет новенькая песня про космос, Сеченов тихонько тарабанит пальцами по сидению ей в ритм (ещё одна его гениальная привычка — убирать в сторонку профессионализм и вести себя так, как вёл бы себя человек, огромными полномочиями не обременённый; чтобы простой люд, видя в таких мелочах поведение родного человека, сам к нему тянулся). Обстановка, в общем, ненавязчивая. Самое время прояснить рабочие моменты. — Я хочу выдвинуть ответные условия, — говорит Захаров, убавляя звук на радио как раз в тот момент, когда певец торжественно собирается перейти к припеву. — Если мы и правда намерены провернуть эту, отмечу, весьма рисковую затею. Сеченов в ответ только хмыкает, не отрывая взгляда от медленно выплывающих из-за облаков красот Предприятия. — Что? — Да ничего. Просто это так на тебя похоже: ты провинился, но это не мешает тебе чего-то требовать. — Уж извини, но я не считаю твоё молчание достаточной платой за те труды, что мне предстоит проделать. — Те труды, что тебе не пришлось бы проделывать, не потребуй твоё эго испортить мои планы. — Тем не менее. Сеченов собирается сказать что-то ещё — и, судя по всему, это что-то должно было быть грубым, — но его на полуслове перебивает галдёж птиц, пролетающих в опасной близости от машины. Такого по задумке быть не должно: «Шмель» запрограммирован улавливать движения рядом с транспортом и издавать отпугивающие ультразвуковые волны в случае, если эти движения принадлежат птицам. Но не всегда радары у «Шмелей» работают как надо, особенно у старых моделей. Такие и гелиевые шарики за вражеские снаряды принять могут. Но сейчас эта своевременная неисправность пришлась очень кстати: лёгкий испуг отбивает у Сеченова всё желание спорить, и он, махнув рукой, сдаётся: — Я слушаю твои условия. — Во-первых, — говорит Захаров, — ты профинансируешь мои эксперименты с красным нейрополимером. Сеченов задумчиво смотрит вверх — прикидывает, насколько пострадает его дорогой зоопарк, ещё не оправившийся от предыдущей финансовой потери в лице четы Нечаевых — и выдаёт сухое «ладно». — Во-вторых, я настаиваю на том, чтобы ты ослабил протезы Нечаева. Если что-нибудь пойдёт не так, пока мы работаем над «Восходом» — а я тебя уверяю, так и будет, — никакая психотравма уже не помешает этому монстру размазать нас обоих по полу операционной. — И как ты себе это представляешь? Не могу же я просто снять с него руки-ноги и раскрутить в них винтики! — протестует Сеченов. — Но ты можешь ввести в его протезы вещество, которое размягчит полимерные мускулы. Не усложняй себе жизнь, Дима. Решение буквально на поверхности лежит. Ну да, не удастся тебе увидеть, как Нечаев мощным хватом отрывает головы врагам Родины, как пионер из мультфильмов для мечтающей попасть в «Аргентум» малышни. Не велика потеря. И не нужно так хмурить брови. Недюжую силу легко заменят огнестрельное оружие и твои новенькие полимерные перчатки. — И в-третьих, — продолжает Захаров, — я хочу, чтобы ты рассказал мне, для чего собираешься Нечаева использовать. Только не нужно лгать о том, что ты хочешь ему помочь. Я тебе не поверю. Как и любой человек, чья наблюдательностью находится на уровне трёхлетнего ребёнка и выше. Железка опять ошиблась: предвещала весь день солнечную погоду, а над ВДНХ и дальше, вдоль берега, уже растянулись чёрные тучи. Подлетают чуть ближе — становится видно стену дождя, в нос ударяет запах озона, по округе разносятся первые раскаты грома. Захаров торопится нажать кнопку на приборной панели, и крыша успевает закрыть внутренности машины за секунду до того, как по ней ударяют тяжёлые капли. Тихое подвывание радио тонет в симфонии ливня. В салоне сделалось темно и душно. А ещё по вряд ли связанной с дождём причине прохладно. Сеченов отвечать не торопится: смотрит, щурясь, в лобовое стекло, будто пытается разглядеть что-то сквозь льющий водопадом ливень. Думает, еле заметно прикусывая губу, в каких пропорциях смешать горчащую правду и безвкусную ложь, чтобы получившееся блюдо хотелось проглотить, а не выплюнуть. — Мы с тобой, друг мой, живём в поистине удивительной стране, — говорит Сеченов, как всегда начиная свою сказку сказывать издалека; с времен, когда по Земле ещё ходили динозавры. — Нигде в мире ты больше не найдёшь столь крепкого, столь сплочённого объединения народов. СССР — это не просто «союз», это целое, кусочки которого стремятся к неразрывности, к полному единению. И это прекрасно. Многовековая история множество раз давала нам понять, что именно в единстве кроется настоящая сила. «Шмель» начинает снижаться. Уши закладывает. — Но, к большому сожалению, не все хотят быть частью одного целого. Кто-то ошибочно полагает, что объединение — это убийство человеческой индивидуальности, без которой невозможна полноценная жизнь. Другие считают, что они находятся выше остальных людей, что у них есть полное право выйти из целого и захватить над ним власть. Но, как ни крути, и первые, и вторые — это всё ещё части огромного механизма, и части эти хотят и могут отрицательно влиять на работу отлаженной системы. Главная задача Нечаева и будет состоять в том, чтобы этого не допустить. — Поэтично, — говорит Захаров. — Только вот ты — не экскурсовод на ВДНХ, а я — не восторженный октябрёнок, пришедший поглазеть на новые экспонаты. Мне не нужны краски, мне нужна суть. Сеченов кивает — мол, ладно, как скажешь, — но по его лицу видно, как тщательно он пытается скрыть неудовольствие. Чем меньше в твоём рассказе воды, тем больше риск того, что ты сболтнёшь лишнего. Он рад бы в своих изречениях уподобиться ливню, но это только в очередной раз покажет, что у слов его двойное дно. — У «Коллектива» неизбежно появятся противники, причём противники могущественные. Такие, что с целью нам помешать будут или положением своим пользоваться, или умом и харизмой. Такие люди — уже не просто пешки, для устранения которых достаточно «Аргентума» или несложных махинаций с бумагами. С такими людьми должен разбираться человек из тени, пока остальные фигуры на шахматной доске разыгрывают спектакль для ослабления вражеской бдительности. Человек, способный не единожды спуститься в Ад и подняться обратно, ибо путь к победе будет тернист и полон неприятных неожиданностей. Псом его Нечаев будет. Огромной кровожадной звериной, что в мирное время будет тихо сидеть на поводке подле своего хозяина, а в час охоты вгрызаться в глотки тех, на кого укажет господская рука. И нет, не той породы этот пёс, какие сидят в псарне «Аргентума». Нечаев будет псом таким, какого в одиночку отправляют валить медведя. Причём определить, для кого исход этой охоты будет плачевным, не так уж и просто. Громыхает. «Шмель», вроде как, уже давно начал снижаться, но машина всё продолжает и продолжает медленно и подконтрольно падать в пустоту. До земли ещё бесконечно долго. — Могу я узнать конкретнее, о каких противниках идёт речь? — спрашивает Захаров. — Ты прекрасно их знаешь. Это все те, кто пускали слюни ещё на первую версию «Коллектива». Отдельно хочу отметить товарища Молотова, чей неподдельный интерес к моему проекту граничит с крайней неприязнью к моей личности. — Высоко же ты замахнулся — членов правительства устранять. Отправишь своего наёмника в Кремль, пусть беснуется? Выйдет, конечно, эффективно, только вот стране после таких потрясений будет не до твоего «Коллектива». — Соглашусь, с известными людьми будет сложно. В лучшем случае я смогу уладить разногласия сам, в худшем — хотя бы подготовлю для Нечаева подходящую почву. В это время он сможет заняться людьми менее влиятельными. — Это какими же? Хватит ходить вокруг да около. Хватит юлить. Почему признание приходится доставать из тебя силой, даже когда оно очевиднее некуда? Почему даже сейчас ты продолжаешь притворяться? Почему никак не прекратишь строить из себя того, кем уже давно не являешься? Ты не хороший человек, Дима. Ты не мой друг. Так скажи же наконец прямо, чего хочешь. Не томи зрителей бессмысленным ожиданием развязки. — Инакомыслящими с собственным представлением будущего, у которых есть достаточно амбиций и средств, чтобы попытаться это будущее реализовать. Приземление выходит резким. Небо сверкает.

***

Темнота, говорил Сеченов, это вуаль. Такая лёгкая, мягкая, еле ощутимая накидка, будто бы сотканная из чёрного как смоль шёлка. Прилегает к телу плотно, но не сковывает движений. Заботливо прячет от чужих глаз, но не клеймит трусом. Оставляет огромный простор для воображения и любезно позволяет отдаться желаниям. В темноте, в конце концов, никто тебя не осудит. В темноте, в конце концов, тебя никто не увидит. В темноте не нужно утруждать себя ношением неудобных масок. В темноте не нужно опасаться обмана, потому что убаюканные чувством вседозволенности люди забывают, как правильно лгать. Темноты не нужно страшиться, хоть поначалу страх так и будет упрямо сковывать движения. Это как слезотечение при нарезке лука: непроизвольная защитная реакция. Только вот страх при должном усердии можно обуздать и превратить в нечто сильное. Могущественное. Главное, помни: темнота — это не попытка убежать от правды. Это не признак слабости. Пусть так думают те, кто слишком глуп, чтобы понять преимущества мрака. Пусть так думают те, кто спать не могут без света ночника. Сеченов говорил, а Нечаев как губка впитывал каждое его слово. — Добрый вечер, товарищ майор. Как Ваше самочувствие? — Нормально. В палате темно. Шторы плотно закрывают окна. Жарко. Увидеть сидящего на кровати Нечаева помогает лишь свет лампы, скромно заглядывающий в комнату из коридора через приоткрытую дверь. Майор сутулится. Смотрит вниз, лица не поднимая. Захаров тянется к выключателю, но его тут же останавливает (вернее, предостерегает) резкий голос: — Не включай. — Предлагаете нам общаться в темноте? Боюсь, это будет крайне неудобно. — Тебе неудобно. Мне — нет. Стараниями Сеченова Нечаев ныне убеждён, что палата — это его территория. Его маленькая тёмная берлога, которую он, угрюмый медведь, обязан охранять. Охранять рыком, зубами и когтями. Охранять как примитивное животное, в мозги которого природа вложила лишь одно слово — «моё». Моё, моё, моё. Захаров может руками перелопатить содержимое чьей-либо головы, может вырезать на розово-серой массе какой угодно узор, может вырвать одни куски мозга и вставить на их место другие, но у него всё равно не выйдет поменять человека так, как Сеченов делает это словами. — Как Вам будет угодно, майор. Посидим в темноте. — Звучит так, будто на самом деле ты горишь желанием меня послать. — Нет, что Вы. Я могу войти в Ваше положение. Предположим, что у Ваших глаз сейчас повышена светочувствительность. Хотя, признаться честно, я впервые вижу, чтобы такое случалось у пациентов с полимерной сетчаткой. Захаров закрывает дверь, лишая комнату единственного источника света. Не ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, он двигается к стулу у кровати; отчасти по памяти, отчасти на ощупь. Возникает забавное опасение, что ещё шаг или два — и под ногами захрустят кости. Забавное, но отнюдь не смешное. А если подумать, то даже нелепое. Находит стул. Садится. Фигура Нечаева движется. Он выпрямляется, кажется, но сказать наверняка сложно: в темноте все телодвижения похожи на рябь на воде. Проходит секунд пятнадцать, прежде чем Захаров понимает, что Нечаев не только перестал сутулиться, но и прекратил бурить взглядом кровать. Теперь они смотрят друг на друга. И как будто бы даже что-то видят. — Меня уже с полсотни врачей осмотрело, — говорит Нечаев. — Значит, ещё одного стерпите без проблем. — Что ж вы за медики такие, раз третий день не можете конкретно мне сказать, здоров я или нет? — С того момента, как Вы проснулись, товарищ майор, прошла неделя. А что касается Вашего состояния, Вы сами только что себе ответили. Лёгкая дезориентация во времени — это ничего. Это не страшно. Это ожидаемое и, главное, поправимое последствие вмешательства в работу головного мозга. Людей, что путают «право» и «лево», можно переучить. Людей, что моргают в понедельник и оказываются в четверге — чуть сложнее, но тоже можно. Всё равно это лучшее, чего они с Сеченовым смогут добиться. Желаемый им идеал, к сожалению, лежит за гранью возможного. По крайней мере, на данном этапе развития науки. — У меня такое ощущение, что я тебя уже где-то встречал, — говорит Нечаев. Шуршат простыни, но что именно он пытается сделать — непонятно. — Спешу Вас уверить: это первая наша встреча. — Да нет же. Твой голос я точно раньше слышал. — В Вашем случае «точно» и «помню» в одном предложении упоминать нецелесообразно. Может, Вы меня с кем-то путаете? — Вряд ли. Такого мудака было бы сложно с кем-то спутать. Захаров хмыкает. Его предупреждали — и обиженные врачи, и Сеченов, и кто-то из «Аргентума», очень опечаленный состоянием некогда ценного бойца и товарища, — что характер у Нечаева поменялся не в лучшую сторону. Но Захарову судить сложно: его первый и последний опыт общения с этим человеком был не самым приятным. — Вот как? И что же конкретно Вы помните, раз столь нелестным образом обо мне отзываетесь? — Что я помню… Нечаев делает паузу. Мычит себе под нос, чаще дышит, ёрзает — проще говоря, громко думает, пытаясь вспомнить то, что из него изъяли хирургическим путём. Очевидно, у него не выходит. Очевидно, это его злит. — Да нихрена я, блядь, не помню. В голове постоянно свербит ощущение, что я всё это уже видел, но сколько бы я ни пытался выудить из памяти что-нибудь конкретное, у меня не получается. — Тогда Вашу негативную оценку моей личности нельзя считать правильной. В конце концов, не стоит судить о человеке исключительно по собственным ощущениям. Раздаётся смех. Тихий и колючий. Так люди смеются над иронией. Так люди смеются, когда настолько больно, что даже смешно. — Я семью забыл, друзей, знакомых. Я имя собственное вспомнить не мог. Но твой голос какого-то чёрта узнаю. И хоть убей уверен, что принадлежит он дерьмовому человеку. — Интуиция, майор, это отнюдь не надёжный источник суждений. — Тогда хватит тянуть кота за яйца и расскажи уже, кто ты есть. А вот это уже вопрос интересный. И ответов на него можно дать множество. Профессор Захаров — это гений. Это спасший человечество от коричневой чумы герой. Это человек, который искренне любит науку, и она от всего сердца любит его в ответ. Это строитель, что по кирпичикам выкладывает фундамент нашего будущего. Крепкий фундамент, по которому будут ходить это поколение, новое и следующее за ним. Профессор Захаров — это всё то, что описывает академика Сеченова, но сказанное не таким торжественным тоном. Или, по крайней мере, так было. До поры до времени. Профессор Захаров — это «серый кардинал Предприятия 3826: никогда не выходит на свет, прячась в тени более открытых обществу лиц, а сам вносит огромный вклад в развитие науки и не требует погладить его за это по голове». Профессор Захаров — это «смертник Предприятия, который примет на себя удар, когда что-то пойдёт не так, ведь за ним уже закрепился образ отшельника и безумного учёного, который так любят эксплуатировать в американских фильмах». Профессор Захаров — это «типчик неприятный: вечно ходит угрюмый и ругается, как будто каждый раз с проверкой приезжает». Профессор Захаров — это «ценный, но крайне подозрительный кадр; высок риск госизмены, продолжайте наблюдение». Профессор Захаров — это чьи угодно слова, но только не те, какими он сам бы себя описал. И раз он не хочет ничего о себе говорить, пусть за него это сделают обстоятельства. Захаров — это актёр, который непревзойдённо играет роль слепого, не замечающего огромную красную мишень, нарисованную прямо на его лбу. Захаров — это азартный игрок, которому изо всех сил нужно держать лицо и ни одним мускулом не показать, что карты у него на руках хуже некуда. Захаров — это безумец, потому что спасать Нечаева — это всё равно что сделать отложенный выстрел из ружья себе в рот. Захаров — это попытки игнорировать пульсирующее чувство предательства, которое как назло начинает пульсировать ещё сильнее, когда на него не обращаешь внимание. И, наконец, Захаров — это тот, кому удалось собрать по частям разрозненное и заново объеденить их в функционирующее, попутно отделив зёрна от плевел. Волшебник, как сказал бы Сеченов. Чудотворец. Захаров — это Попытка 1. Это новшества, это риски, это предопределённый многолетней статистикой и известной поговоркой провал. Это ошибки, которые замечаешь слишком поздно, и надежда на то, что ошибки эти будут достаточно незначительными, чтобы ни на что не повлиять. Это раскалившийся докрасна модуль «Восход». Это запах подпаленных тканей мозга. Захаров — это Попытка 2. Это размеренные, аккуратные шаги, даже боязливые. Это извлечённый из неудачи опыт, преобразованный в новое стремление. Это изучение проблемы со всех сторон: с чертежей, с материалов, с мозга. Это постепенные изменения в первом, втором и третьем. Это чужая притворная озабоченность сохранностью чужих воспоминаний. Это очередная неудача, этим притворством вызванная. (весь «Павлов» слышал, как Нечаев кричал: «Убейте меня, убейте, убейте!» и как при переходе в «Лимбо» его мольбы превращались в нечленоразборчивые, но всё ещё очень жалобные звуки) Захаров — это Попытка 3. Это клишированно летящие со стола бумаги. Это чужая злость, которой для поддержания образа нужно подыгрывать. Это время, чтобы принять окончательное решение: стоит этот риск того или нет. Это старания, на этот раз настоящие. Это финал с открытой концовкой, подробности которой, пожалуй, ни действующим лицам, ни автору неизвестны. Попытка 3 — это Нечаев. А Нечаев — это уступка Захарова. Его минутная слабость, минутная глупость и винтовочный патрон, который пока ещё неизвестно, в чьём направлении полетит. Ответов, как видите, много. Но ни один из них не стоит того, чтобы его озвучивать. — Сегодня — всего лишь Ваш невролог, — отвечает Захаров. — А если не в рамках «сегодня»? — Это Вам знать уже необязательно. Рука, змеёй прыгнувшая из темноты и вцепившаяся мёртвой хваткой в ткань лабораторного халата, особым сюрпризом не становится, но всё же вызывает у Захарова рефлекторное желание вырваться и увеличить расстояние между собой и Нечаевым до максимально возможных значений. Отвратительная реакция. Захаров никому не давал права брать его эмоции под контроль. — Чё, урод, есть, что скрывать? — рычит ему в лицо Нечаев, обдавая район правой щеки горячим, кисло пахнущим дыханием. — Успокойтесь, майор. — А вот хрен тебе! — рука дёргает за ткань халата так сильно, будто намеревается его порвать. — Припёрся, нихрена не объясняешь, так ещё и указания раздаёшь направо и налево! — Я уже объяснил, что пришёл оценить Ваше состояние, чего Вы, к слову, упрямо не даёте мне сделать. Мне что, обратиться за помощью к академику Сеченову? Он уж точно будет рад тому, что его в очередной раз отрывают от работы Ваши капризы. Упоминание Сеченова действует лучше любой угрозы (или, если продолжать эту приевшуюся аналогию с семейством псовых, лучше любого свистка для собак): рука моментально отпускает халат, недовольно дёрнув его напоследок, а сам Нечаев, судя по скрипу кровати и мельтешению перед медленно привыкающим к темноте глазами, грузно опрокидывается на спину. Захаров Вас понимает, товарищ майор: ему тоже не нравится, когда кто-то пытается вырвать у него из рук власть над ситуацией, но это не повод опускаться до ребячества. Если Вы лежите, скрестив руки на груди и надув губы, то ради Бога, прекратите. — Давай быстрее со своим осмотром и проваливай. — В данных условиях «осмотром» это назвать сложно. Я бы выбрал слово «интервью». — И прекрати уже, сука, умничать! — Хорошо, больше не буду. Испытываете головные боли? — Так точно. — В какой части головы? — Иногда с правой стороны, иногда в затылке. — Головокружения? — Только если резко встану. — Мелькающие пятна перед глазами? — По утрам херня какая-то радужная мельтешит. — Странные сны? Сразу Нечаев не отвечает. — Майор? — А это тут причём? — Притом, что сны могут стать таким же ценным источником информации, как, например, рентген головного мозга. Ваши воспоминания, о которых Вы так сильно переживаете, вытаскивает наружу подсознание и показывает в виде абстрактных, но знакомых образов. Вы ведь и сами это понимаете, товарищ майор. Иначе не сидели бы в темноте, в которой ускользающие сны видны особенно чётко. Вопреки возможным ожиданиям, ярое нежелание Нечаева рассказывать о своих снах не вызвано тем, что речь идёт о болезненных воспоминаниях (ибо то, чего нет, болеть не может; только гаденько зудеть в местах, в которые физически невозможно дотянуться). Для него сны это тема, скорее, интимная. Тема, на которой красной печатью стоит гриф «секретно». Тема настолько личная, настолько ценная и редкая (а точнее, единственная, какую Нечаеву позволено знать), что обсуждать её можно лишь с тем, кому ты безоговорочно доверяешь. А для человека без прошлого единственный друг и товарищ — это тот, кого он видит первым, вернувшись с того света. Это Сеченов, его ангел-спаситель. Но этот самоотверженный небожитель не станет спускаться с облаков «Челомея» и тратить своё время на то, чтобы помочь бедному солдатику разложить по полочкам его запретное прошлое. Этот добрый доктор Айболит не станет жить по принципу «Мы в ответе за тех, кого приручили», потому что любую ответственность он берёт на себя неохотой. Этот бескорыстный Дмитрий Сергеевич не станет делать одолжений тому, кто уже ему пожизненно должен. Он в принципе сюда не вернётся, пока не возникнет необходимости снова подрессировать свою зверушку. Так что придётся Вам, товарищ майор, открыться первому встречному. Хотя, если Вы так уверены, что мы встречались раньше, говорить о личном Вам должно быть проще, не думаете? Думаете, думаете, я по вздоху слышу. О Сеченове, конечно, суждения Ваши не настолько критичны (Вы себя наверняка убеждаете, что он человек занятой и уже достаточно для Вас сделал), но похвалу за попытку Вы заслужили. Ставлю Вам твёрдую четвёрку. — Я вижу… разное, — сдаётся после недолгих раздумий Нечаев. — Точно не скажу, это всегда бредятины конкретной набор, но общее у этих снов то, что они все очень яркие. Как… картинки в детской книжке. Трава слишком зелёная, небо слишком голубое, божьи коровки размером с кулак летают — всё в таком духе. Вот оно, «Лимбо» в самом что ни на есть естественном его проявлении. Но, спросите вы, почему оно так нагло пытается вклиниться в сны и реальную жизнь, когда на деле должно быть миром намеренно скрытым от человеческого глаза? А Захаров вам и ответит: во-первых, «Восход» у Нечаева в голове появился совсем недавно — модуль ещё обживается, мозг к нему ещё привыкает, грань между тем и другим устанавливается постепенно; во-вторых, Сеченов под видом реабилитационной терапии на постоянной основе своего пациента на полигоны гоняет, где тот для калибровки новенького «Лимбо» превращает в металлолом тренировочных роботов. Как итог, Нечаев теперь видит отголоски выдуманного мира в реальном. Как пятна, которые появляются на внутренней стороне век после долгого созерцания солнца. — А как Вы видите себя? — спрашивает Захаров, постукивая ручкой по в данной ситуации совершенно ненужному блокноту. — Вы — главный герой сна, или всего лишь наблюдатель? Вы — это Вы, или кто-то другой? — Я… — Нечаев делает паузу, мычит как-то неловко, и продолжает уже не так уверенно: — Собакой, кажись. — Собакой? — Да, собакой. Мне ещё десять раз повторить? — Не стоит, спасибо. Не удивляет. Вот вообще ни капли. Ирония иронией, шутки шутками, а Сеченов правда людей за людей не считает. Да и по-своему это гениально: навязать тому, от кого ждёшь беспрекословного подчинения, образ самого верного животного. Промыть мозги так, что тебя при всём желании не смогут предать. Захаров знает, как это работает: на нём эту методику тоже пытались применить. Как видно, не сработало. Но определённый след в его жизни оставило. Нестираемый. Но да ладно, проблема сейчас кроется не в Сеченове и его своеобразном видении мира, а в том, насколько глубоко его влияние успело проникнуть, насколько сильно впилось корнями в разум Нечаева. Если слишком глубоко, если слишком сильно, если сорняк этот уже разросся так, что его не выкорчевать, то накрылся план Захарова медным тазом. План Б, разумеется, у него имеется, но не сказать, что он предпочтителен. Не сейчас, когда внимание и подозрения Сеченова его не покидают. — Расскажите подробнее, — просит Захаров. Ответьте, товарищ майор, побежите ли Вы с бодрым лаем за палкой, коль Вас попросит об этом Дмитрий Сергеевич. — Нечего рассказывать: собака как собака. Ну, в смысле, пёс. Ношусь по полям на четвереньках, только передние лапы и видно. Отовсюду голос звучит чей-то спокойный, но ни единого слова не разобрать. Только вот я и без этого понимаю, что голос этот просит меня сделать. И делаю. — И Вам совершенно не противно Ваше положение? Что Вы, будучи животным, подчиняетесь чьим-то приказам? И Нечаев без раздумий, без запинки, с абсолютной уверенностью в собственных словах отвечает: — Нет. Я знаю, что так и должно быть. У солдата одна правда — слова его командира. И это в очередной раз заставляет поставить под сомнение излюбленный романтиками и прочими фантастами девиз: «Человек — венец природы». Люди почему-то (и как всегда с присущим им эгоцентризмом) считают, что они совершенны. Мол, они — лучшее творение эволюции за всю долгую-долгую историю нашей Земли. Мол, они — самого Бога копирка, сохранившая часть его мощи, хоть и равна она примерно одной миллиардной на всех людей в совокупности. Мол, они достигли возможного потолка в своём развитии, и, раз стремиться больше некуда, то и не надо напрягаться, хотя на деле они просто бояться своими совершенными лбами пробить порог возможного и испуганно ползут обратно вниз, деградируя. Но разве можно существо совершенное, критически мыслящее и порой даже страдающее от собственной осознанности так легко перепрограммировать? Разве можно по щелчку пальца этот воплощённый в мозге идеал изменить? Давайте поразмышляем. И, хоть это касается всех без исключения людей, в пример возьмём солдат. Заодно филигранно вернёмся к изначальной теме монолога. Казалось бы, люди. Казалось бы, умеют мыслить и сопереживать. Но эти же мыслящие и сопереживающие люди беспрекословно выполняют приказы, которые подвергли бы в ужас любого человека (и их в том числе). А почему? Да потому, что этот их совершенный человеческий разум берут и выворачивают наизнанку люди властвующие. Вытряхивают из него всё, что делает человека человеком, а пустоту не заполняют ничем, потому что она вопросов задавать не станет. И вот солдат жжёт детей, стреляет в стариков, целые нации истребляет, но не чувствует никаких угрызений совести. Даже те, кто живут под девизом: «Если командир прикажет мне застрелить гражданского, я застрелю командира», потом сами с удовольствием открывают по ни в чём не повинным людям автоматные очереди ради не имеющих смысла наград. Их не перевоспитывают пытками, этих солдат. В них не колят экспериментальные полимерные сыворотки, изменяющие сознание. Им не угрожают. Им просто говорят о вещах, которые теплом отзываются в сердце каждого человека, но в процессе искажается их суть. Им давят на желание защищать то, что сердцу дорого, и оно из любви превращается в кровожадность. А это всего лишь слова. С громадной разрушительной силой. Нечаев не думает о том, что правильно, а что нет. Эти концепции вообще в его мозгу не имеют места, ибо слишком сложны, слишком запутаны для машины, что может выполнять лишь базовые алгоритмы. И не в «Восходе» дело. Он был таким раньше. Будет всегда. Не может человек называться существом совершенным, пока не научиться мыслить самостоятельно. А теперь задумайтесь: знала ли бы история воин, если бы люди не слушали сладких речей тиранов? Захаров думает. Поглаживает большим пальцем правой руки кнопку на механической ручке. Всё очевидно, но слишком рисково. Всё ясно, но он медлит. — Ещё какие-нибудь детали из снов вспомните? Любые, даже самые незначительные. Нечаев, судя по звуку, начинает раздражаться. Хотя он, собственно, и не прекращал. — Да что ещё… В воздухе бывает летает какая-то капля. Постоянно что-то шумит, как будто поблизости поле боя. Яблоки везде разбросаны. Белый кот тут и там сидит. — Кот? — Да, ебучие пироги, кот. У тебя точно со слухом всё нормально? Захаров игнорирует колкий выпад, перестаёт наглаживать ручку и неосознанно наклоняется ближе к кровати. — Про кота, пожалуйста, поподробнее. — Большой, белый, пушистый. Морды у него нет, а так обычный кошак. Или кошка, я не проверял. — И что он делает, этот кот? — Сидит, наблюдает за мной. — И Вы, будучи псом, настроены к нему враждебно? Пауза. — Нет. — Тогда какие чувства он в Вас вызывает? Нечаев притихает. Наверняка пялится в темноту и, используя всю ту мизерную власть над «Восходом», что у него имеется, возвращается бликами в манящий, полный хитро зашифрованных ответов «Лимбо». Сеченова и его приторного тона, маскирующего приказы под просьбы, сейчас здесь нет. С курса Нечаева сбивать никто не будет. А прямо по курсу — кот. Как кролик из «Алисы в стране чудес», белый и манящий за собой. — Любопытство, — отвечает Нечаев. — Он как будто зовёт меня к себе, но как только я подбираюсь ближе, он сразу исчезает. А ещё… облегчение. — То есть? — Да не знаю я, как описать нормально. Просто когда этот кот рядом, я чувствую себя… по-другому. Как будто меня больше ничто не сдерживает. Дышится мне легче, в общем. И голос сверху становится тише. — А Вы этому рады? Ещё пауза. Долгая. — …не знаю. Если кто-то из вас заметил, что акцент на ручке Захарова был сделан вот уже как три раза, то этот кто-то должен был понять, что ручка у него непростая. За ничем не примечательным синим корпусом прячется разнообразная электроника: провода, крошечные платы, микросхемы. За кнопкой, что должна вызывать появление пишущего узла, прячется кнопка, вызывающая активацию устройства. Какого? Такого, что подключится к модулю «Восход» в голове Нечаева и устроит тому короткое замыкание. Оно будет работать как бомба замедленного действия: Захаров нажмёт кнопку, попрощается с Нечаевым, выйдет из палаты и неспешным шагом пройдётся по всем коридорам «Павлова», пока не дойдёт до выхода. После этого Захаров последним рейсом скорого поезда отправится домой, где успеет переодеться, накормить Мусю, заварить себе чай и, может, даже прочитать отчёт Филатовой, который та, не имея возможности передать плоды своих трудов ментору лично в руки (поскольку Сеченов оккупировал «Павлов» и всех недовольных отправил в отпуск на неопределённый срок) злобно пропихнула Захарову в почтовый ящик. И уже потом, в ночи, когда никто не будет этого ждать, модуль в голове Нечаева раскалиться до температуры в несколько сотен градусов и устроит ему в голове местный аналог Болгарии. И ведь ничего, кроме паранойи Сеченова, не укажет на то, что повинен в этом Захаров. В «Павлове» не так много камер: финансирование здесь в принципе куда скуднее, чем в других комплексах. Охранники не станут бить тревогу: здесь не царство Сеченова, они ему не так сильно верны, а Захарова наоборот, знают и уважают (а кто нет, тот будет помалкивать, если в разговоре будут упомянуты деньги или «Вавилов). Даже «Восход» на стороне Захарова: модуль сбоил уже дважды, всегда может засбоить и снова. Захарову ничто не мешает нажать на кнопку и покончить со всем этим. Ничто ему не мешает обезопасить себя, спасти себя, метафорически и, в лучшем случае, безнаказанно плюнуть Сеченову в лицо. Но Захаров не нажимает. Потому что ручка — это всего лишь план Б. Видите ли, программированием «Восхода» и нового сознания Нечаева Захаров с Сеченовым занимались вместе: лишнее вырезали, нужное вставляли, редактировали имеющуюся у них на руках киноленту как только могли. Направление, разумеется, задавал тот, по чьему заказу игрушка делалась, а Захаров так, всей силой своего гения поддерживал и вносил правки на правах создателя «Восхода». И, может быть, не удержался и оставил в конечном продукте свою подпись. В качестве мер предосторожности. Что-то вроде вируса. Что-то вроде зерна сомнений: за волей Сеченова слепо следовать не нужно. Что-то вроде маленькой дыры в его влиянии, через которое начнёт сквозить влияние чужое. Что-то, что станет противовесом, противоположностью того, на что Нечаев был насильно настроен. Собака — кот. Сеченов — Захаров. Захаров не был уверен, сработал ли его план. Осуществилась ли его рисковая затея. Смогла ли крохотная лазейка в мозгу Нечаева успешно открыться. Поэтому Захаров и пришёл сюда. Чтобы проверить всё лично. И не разочаровался. — Образ кота может означать множество разных вещей, — говорит Захаров. — Это интеллект, хитрость, коварство. Это нежность, ласки, гибкость ума. Это признак самобытности принимаемых Вами решений, ровно как и Ваша зависимость от минутного порыва. Но самое главное, это признак того, что Вас ещё можно изменить. Ну почему когда речь заходит о верном и способном животном, все сразу думают о собаках? Кошки ведь ничуть не хуже! Умные, грациозные, восхитительные создания, сочетающие себе в равной степени зачаровывающую красоту и природную опасность. Львы, гепарды, тигры, ягуары, рыси — всех и не перечислить величественных хищников из семейства кошачьих. Разве они чем-то уступают волкам, лисам, гиенам? Абсолютно ничем. Они во всём их превосходят. Незачем Вам, майор, быть дворнягой на побегушках у Сеченова. Незачем Вам попусту тратить свой потенциал сидя в тугом ошейнике, который на Вас нацепил человек, совершенно не понимающий, каких высот Вы можете достичь, стоит Вас правильно подтолкнуть. Незачем Вам быть оружием в руках глупца и убивать по его приказу тех, кто может двинуть науку вперёд не только на словах. Нечего Вам быть тупой псиной. Я сделаю из Вас кое-кого получше. Я направлю Вас по нужному пути, в конце которого вы не упрётесь носом в тупик. Я сделаю так, что в Ваших снах Вы снова обретёте личность, сможете ходить на двух ногах и чувствовать себя не чьим-то инструментом, а созданием свободным, самодостаточным. С собственными, а главное, правильными желаниями и стремлениями. Я сделаю так, что когда придёт время, Вы не сорвётесь с цепи, а тихо, в присущей коту элегантности перекусите академику Сеченову горло, как перекусили бы противной толстой крысе. Я сделаю так, что «Лимбо» станет для Вас настоящим домом: пусть это будет уютная квартира, мягкий диван, лучи солнца на подоконнике и собственная миска. Я сделаю так, что Вы с ног до головы покройтесь белым пушистым мехом. Это будет долгий путь, несомненно. «Восход» даёт мне оказывать на Вас лишь мизерное, практически не ощутимое влияние. Но Вы не волнуйтесь, я от природы склонен к риску. И не побоюсь идти на, скажем так, нетрадиционные методы, чтобы Вас к себе расположить. Кошку приручить труднее. Но и пользы от этого будет значительно больше. — Так это нормально? — спрашивает Нечаев с ноткой волнения в голосе. — Что я кошку вижу? А Захаров, нащупав его руку в темноте и чувственно сжав, отвечает: — Это превосходно.