Фаворит

      Императорский экипаж подъехал ко дворцу. Не успев должно закончить одну войну, империя тут же вступила в другую, что была логичным следствием первой. Как сказал Фёдор, врага надо добить, не погибать же людям зря. А война требовала регулярных отлучек к армии. Пусть Николай не считался знатоком военного дела, высочайшие смотры никто не отменял. Тем более, все планы должны были проходить через него. Сейчас генералы готовились к генеральному сражению у прусского местечка Фридланд. Попытка взять реванш. Все складывалось из рук вон плохо, пруссаки отступили, шведы в кольце, а французы носят на руках своего императора. Упаднические настроения и тотальное разочарование распространялись не только в рядах солдат, но и на всю столичную элиту. Однако Николай старался держаться привычно бойко.       В Петербург его попросили поторопиться. На удивление, жена. Хотя император допускал, что её попросил Фёдор, так как в своих письмах он намекал на возвращение.       Как бы то не было, Николай уже видел родные каналы и спешил подъехать. Ужасно, что площадь перед дворцом мало уступала пространству перед зданием знатных домов по размерам. Появятся в казне лишние деньги — точно перестроит площадь. А для этого надо выйти из пагубной войны.       Экипаж подъехал, и император ступил на родные холодные ступени. В окнах он смутно увидел, как вниз встречать его бросился женский силуэт. Сердце неприятно сжалось, предчувствуя беду. Блуждающая улыбка радости от возвращения домой сменилась неясной тревогой.       Стоило переступить порог, как к нему бросилась младшая сестра. Вид у неё был такой, будто она видела призраков. Да и наряд чёрный.       — Mon frère, mon frère, horreur…enfin toi… — она расплакалась, бросаясь в крепкие объятья.       — Анна, Анечка, mon cher, что случилось, что такое? — сердце било ужасную тревогу. Слезы сестры в последний раз он видел по случаю смерти отца.       — Коленька, брат мой, Лизонька… — Анна снова сорвалась на плачь, оставляя всё в подвешенном состоянии.       Николай вертел головой в поисках поддержки. Он решительно ничего не понимал, но подсознательно боялся. Однако стоило встретится с взволнованными алыми глазами, как душа пришла в спокойствие.       Фёдор спускался с лестницы, боясь опоздать. Нет, надо перехватить императора первым.       — Mon ami, объясните хоть Вы! — издалека крикнул ему Николай.       Анна тут же отпрянула от груди брата. В её девичьем взгляде прочитался сущий ужас, первородный страх. Она вся замерла, задрожала, что не скрылось от императора. Фёдор не неё не глядел вовсе, подошёл ближе, почти вставая между ними.       — Mon cher, не слушайте женские драмы. — своей статной фигурой в чёрном мундире он оттеснял Великую Княжну, а та, плача уже тихо, отступала.       — Нет, нет, что-то произошло, я чувствую. — сопротивлялся Николай, однако его под руку уже крепко взяли и повели к лестнице, что оставалось лишь удивлённо вертеть головой. Шли быстро, да и судя по дыханию, канцлер куда-то очень торопился.       — Ничего неотложного. А чувствуете Вы другое, mon cher, поверьте.       Фёдор уводил императора наверх, к кабинету. А внизу послышался истошный крик юной девушки. Николай тут же обернулся, мечущимися разноцветными глазами находя Анну. Она согнулась к полу, закрыла голову, вцепилась себе в волосы и кричала, роняя слезы. Император ахнул, сердце сильно билось и не унималось. Он начал спускаться, однако его настоятельно потянули наверх. Холодные аметисты смотрели отстранённо.       — Идёмте. Истерия нынче часта. О ней позаботятся.       И правда. Слуги тут же подбежали, успокаивая и уводя Княжну. А императора увели наверх.       — Мой… — послышалось снизу знакомым голосом, но Николай успел лишь краем подслеповатого глаза заметить Пушкина, которого настойчиво уводили гвардейцы Достоевского.       Канцлер шёл быстро, обходя людей, которые всё нарывались подойти к Николаю. Однако Фёдор на всех смотрел убийственным взглядом и вёл к кабинету.       Двери закрыли резко. Николай стоял совершенно растерянный в своём большом кабинете, в дорожной одежде, с частым от неожиданной быстрой ходьбы по лестнице дыханием, и с обливающимся кровью сердцем. Достоевский выглядел так, словно был на взводе. Редкость.       — Федь, mon ami, я решительно не…       — Едьте назад. — резко перебил канцлер, а император застыл с приподнятой рукой.       — Зачем?       — Я видел Ваш план. Мне дали. — вопрос «откуда» Николай проглотил. — Нельзя. Нельзя, слышите?       — Я не…       — Мир! Армия не готова, финансы не выдержат, французов больше, и они сильнее, получили засекреченные резервы. Я Вам писал, но видно Вы не видели. Быстро возвращайтесь и приказывайте отменять! — говорил Фёдор несвойственно ему быстро и отрывисто.       — К чему спешка? План реализуется через месяц, я успею тут побыть… — начал было Николай, но вновь был перебит.       — Нет! Быстро вниз и в карету. — боже, он почти безумно выглядит. Канцлер всё ещё стоял у дверей, готовый их открыть в любую минуту. Или же не дать им открыться.       — Но я…       — Сию минуту! — сорвался на крик.       Николай потерялся окончательно. Если все так быстро, зачем же увёл в кабинет, а не отправлял с порога? Почему нельзя отправить кого иного? Почему не подождать? Вопросы читались в цветных глазах. Фёдор успокаивался. Он выпрямился, расправил плечи, загладил назад волосы, глубоко вздохнул и смотрел теперь снова спокойно.       — Армию разгромят. Мир заключать всё равно придётся. Порта жмёт с юга, нам нужны люди. И Вам надо сделать это прямо сей…       Снаружи послышались быстрые, но уверенные удары каблуков. Двери резко распахнулись, что канцлеру пришлось резко отскочить.       — Николай! — Мария Фёдоровна появилась на пороге. Вся в чёрном, она метала взглядом молнии, словно древний бог.       — Машенька, душенька, что тут происходит? — император сразу же к ней подбежал, однако был встречен звонкой пощечиной, стоило достаточно приблизиться. В глазах застыло удивление, пока щека начинала гореть. — Я не понимаю…       — Как ты мог! Уехал, когда твой ребёнок болен, а по приезде даже не справился о нём! — из глаз императрицы текли слезы. — Не слушая никого, пошёл в свой чёртов кабинет! Бросил Аню там, гнусно…       — Маша, Маша, я не… я не знал, что…       — Аня шла за тобой, черти его поберите, Александр шел за тобой, ты не мог не видеть!       — Меня увели! Даже слова не узнал! Она бросилась рыдать, а потом… а он… — женщина отстранилась и смерила взглядом с недоверием. — Боже, да что тут случилось?!       — Ты не знаешь?! Я тебе писала! Недели назад!       — До меня дошла только записка с прошением вернуться, и…       — Мария Фёдоровна, извольте удалиться до решения важных вопросов… — опасно для себя встрял Достоевский, надеясь перетянуть на себя всё внимание монарха и отправить его назад.       — Ты! — вскрикнула императрица, оборачиваясь. Чистая ярость, помешанная со слезами. — Ты, мерзкая крыса, перенял мои письма! Ты, чёртов ублюдок, увёл его! Не могут подождать твои амбиции даже траура!       Оскал Фёдора перекосился, он понял, что поспешил с решением вмешаться. Разъярённая императрица подходила к нему, пока дорогу ей не перекрыл Николай, удерживая за плечи.       — Боже мой, да расскажите мне, что случилось!       Все замерли. Мария дрожала в его руках, стараясь не разрыдаться сильнее. Канцлер чувствовал провал плана, полный. Император ждал ответа.       — Лиза умерла.       Будто игла вонзилось в сердце. Николай замер, остолбенел. Руки сами собой опустились. Сердце забилось слишком часто.       — Что?..       Мария шмыгнула и отошла на пару шагов. Она утирала слезы рукавами траурного черного платья.       — Два дня тому назад. Упала будто. Корчь схватила. Потом огневица. — женщина скорчила лицо, пытаясь не пустить слезы. — А ты уехал. Тебя не было. А она звала тебя. Отец ещё называется.       Полная пустота. В голове звенело, будто тогда, почти семь лет назад. Только тогда он видел смерть. А сейчас она снова опутывала его своими костлявыми руками. Сердце билось, казалось, через раз. Слезы тихо покатились из глаз.       И через боль, снова, как тогда, пробилась яростью. На себя, а после…       — И ты мне не сказал. — прозвучало ужасно холодно.       Фёдор сзади тяжело вздохнул и поджал губы. Руки он сложил на груди и оперся о стол.       — Вы бы раскисли. И не поехали. Простите, но война сейчас важнее.       — Ты мне не сказал! Ты не дал сказать им! Даже написать! — голос срывался на крик.       — Я не дам вам из-за личной драмы убивать страну.       — Это моя дочь! — Николай резко развернулся. Красные от слёз глаза смотрели почти с ненавистью. — К чертям армию, всю чёртову войну, это моя дочь!       — И что?! — самообладание канцлера дало трещину. Он тоже сорвался на крик и стал подходить. — Боже, разве смерть одного ребёнка должна приводить к глупым поражениям! Ваша жизнь…       Звякнул металл. Фёдор резко остановился. Прямо ему в грудь упиралось тонкое острое лезвие шпаги.       — Сука, только подойти ближе. — прямо на канцлера смотрели красные от слез и раздражения глаза.       — Вы совершаете глупость.       — Если у тебя нет сердца, не значит, что его нет у других.       — Вы должны отменить битву.       Мария взяла мужа за локоть и аккуратно потянула.       — Пойдём. Хоть простишься как полагается. — тихо проговорила императрица сорванным от слёз голосом.       Продолжая смотреть с ненавистью, Николай убрал шпагу в ножны. Не удостоив ответом, развернулся за женой и быстро ушёл наверх, к спальням.       К спальням, одна из которых хранила труп девочки.

......

      Двери открылись. Фёдор сидел в своём кабинете, устало читал книгу, закинув ноги на стол. Скрип благородного дерева о не менее дорогой паркет заставил канцлера поднять взгляд. Чёрная бровь взметнулась вверх, после чего алые глаза вновь вернулись к страницам.       — Могли бы и извиниться.       Николай застыл. В нём вновь начинала закипать ярость, что только недавно отошла. Вынуждена была отойти. Полтора месяца они не говорили вовсе. Первые недели император делал вид, будто никакого канцлера у империи нет, а такого человека, как Фёдор Михайлович Достоевский он в жизни не знал. Тот смирился и, зная характер, ждал успокоения. И вот оно настало.       — За что?       Твёрдая интонация в дрогнущем голосе заставила уголок ура потянутся вверх. Глаз на монарха канцлер так и не поднял.       За день до этого пришло письмо из Пруссии. Поражение может и не сокрушительное, но лишь потому, что французы так же, как и русские, похоронили приличный процент солдат. Однако увеличив количество жертв и превратив Фридланд в кровавое поле, генералы лучше ситуацию не сделали. Теперь ни о каком нейтральном мире говорить точно нельзя.       Это и заставило Николая прийти. Скорбь туманила его разум долго, вынуждая чувствовать лишь грусть, тоску и злость. И сейчас эти чувства в нем остались с чёрным цветом траурной одежды.       — Ну как же, Ваше Величество. Вы снова меня не послушали, Вы снова поставили Ваш интерес вперёд. — канцлер закрыл книгу и отложил её на стол, одновременно меняя позу. Он поставил локти на твёрдую дубовую поверхность и уложил на руки подбородок. — И снова облажались.       — Прекрати.       — Снова заставили множество народу идти на смерть из-за личной прихоти.       — Это моя семья…       — А это — Ваше государство. Если Вы не готовы думать о нём всё время, можете хотя бы просто слушать меня и не перечить.       Николай смотрел ровно на него с невиданной злостью. Словно дикий зверь в клетке, понимающий всю свою беспомощность и не желающий расставаться с тем единственным, что ещё могло ему принадлежать — с жизнью. Фёдор смотрел в ответ. Спокойно, ровно, холодно-насмешливо. Ведь он то по другую сторону клетки. Император закрыл глаза и опустил голову.       — Прости. Я ужасный правитель.       Канцлер не ответил. Он лишь снисходительно хмыкнул и указал на кресло напротив своего.       — Не худший.       Николай слабо улыбнулся обидной шутке и опустился на бархатную пурпурную обивку. Ему будто было больно тут находится. Горло сдавливал ужасный ком, в тисках была грудь, воздух вовсе казался отправленным. А вот Фёдор чувствовал себя прекрасно.       — Прости. — вновь повторил император. — Впредь я буду…       — Вы уже мне сиё обещали. — перебил его Достоевский, откидываясь на кресле и вновь закидывая ноги на стол. — И где мы теперь?       Николай снова опустил голову. Если бы в нём остались силы плакать, он бы плакал.       — Я усвоил. — он достал из черного мундира письмо и положил на стол.- Думаю, у Вас оно есть.       — Разумеется.       — Что делать? Армия мне мою глупость не простит. — тяжёлый вздох, и голос снова дрогнул. — Никто не простит.       — Regardez-moi, mon ami. — Фёдор вернулся в нормальное положение и, перетянувшись через стол, накрыл рукой руку. — Regardez-moi.       Разноцветные глаза с влажной пеленой вскинулись на зов. И тут же утонули в иллюзорной мягкости заботы взгляда напротив. Сердце, казалось, стало пропускать удары.       — Я Вас прощаю. Если, конечно, Вы впредь обещаете больше не глупить. — лёгкая хрипотца голоса обволакивала, заставляя верить. И Николай ей верил. Всегда верил.       — Клянусь.       Фёдор улыбнулся, в ответ последовала краткая улыбка. Вернувшись в ровное положение, канцлер скрестил руки.       — А с этим… иного выбора, как мир, у нас нет.       — Думаете, согласятся?       — Думаю, они подумают, что навязали его. — пождал губы Достоевский. — Хороших условий ждать глупо, как второго пришествия в наши года.       — Второе уж вероятнее. — Его Величество усмехнулся. — Можно отправить Сыромятникова.       — Нет. Тут Вам самим должно ехать. Иначе, думаю, не согласятся вовсе. — поймав потерянный взгляд, Достоевский поспешил объяснить. — Унижение, mon ami, унижение. Выскочка стал императором, ему страсть как хочется унизить всех истинных монархов. Вспомните хоть беднягу Франца и его «Священный Рим».       — Значится сам… Торговаться я могу?       — Не только можете, mon cher, обязаны. Простите, но придётся забыть о Лизавете. Вам нужно всё ваше очарование, а оно у Вас огромно.       — Я постараюсь. — монарший голос вновь дрогнул.       — Я составлю Вам список, что желательно бы исполнить.       Николай недоверчиво потупил взгляд, пока Фёдор, устремив взор в потолок, а мысли в дебри политики, размышлял над вариантами. Но какими?       — Разве после трёх поражений, без армии, приехав унижаться, я могу что-то хотеть?       — Конечно. Вы ведь всё-таки император, а их армия не в Москве. — канцлер приложил перо к губам. — Первоочередно, вы желаете дружбу с ним.       — Как?       — Искусственно, mon cher. Но с врагами лучше дружить, Вам же известно. Так усыпишь его взор и мысль. Более того, Вам следует стать его другом более, чем Порта. Иначе его вмешательство может оказаться пагубным.       — Я понял. — Николай закусил щеку, смотря куда-то в окно. Может, если его открыть, хоть чуть от этого яда в воздухе уйдёт. — Вам лучше составить список того, на что соглашаться нельзя.       — Да, составлю. — живо отозвался Фёдор. — Увы, я не могу знать всего. Но постараюсь всё предвидеть.       Император кивнул, выражая благодарность. Отчего-то хотелось бежать.       — Тогда буду ждать списки, mon cher ami.       Достоевский почти утонул в своих мыслях, а Николай почти уже ушёл, как его остановил негромкий возглас.       — Коль. — звал его фаворит. И когда монарх обернулся, продолжил. — Мне правда жаль Лизу. Но я хотел спасти армию.       Николай грустно улыбнулся, почти силой выдавливая из себя эти приподнятые уголки губ. Вновь сжало сердце, а в душе запела грустная скрипка.       — Я понимаю. Нельзя было поддаваться эмоциям.       Двери закрылись за императором. Канцлер остался вновь один, только теперь с ним было жгучее ощущение, что всё пошло не так. Пусть Николай пришёл, пусть извинился, но будто что-то в нём поменялось. В его взгляде, в жестах, в голосе. В сердце. Разум бил тревогу, но не видел поломки. Значит и чинить нечего. Но душа кричала об обратном.