Фаворит

      — Три года, три года катался! Не накатался! Ужасный Троппау.       Чем больше проходило времени с очередного отъезда императора, тем реже приходили письма, и тем суше они становились. Фёдор знал, Николай любитель говорить много и громко, а особенно писать, ведь мало кто из насыщенных аристократов, и тем более монархов, Европы был готов терпеть несмолкаемую болтовню русского самодержца. Однако пара страниц, что получил канцлер в этом месяце, единственные за него, содержали лишь сдержанный восторг, одну интересную встречу и рассуждения о здоровье и архитектуре. Более ничего, хотя раньше, даже отъезжая самостоятельно на пару месяцев в Москву, Николай успевал настроить с десяток писем в самых ярких подробностях описывающих его жизнь. Что-то изменилось. Фёдор не понимал что. И это злило.       Изменилось давно, ещё с Вены. Сначала был шквал писем, но чем ближе был Париж, тем меньше стало писем. Канцлер себе это объяснял занятостью. Однако он точно дано, что конгресс в Вене целыми днями только и занимается, что пьёт и перетирает сплетни. Мог бы и найти время написать что-то больше пары строк. Количество листов в эмоций на них сократилось при путешествии по стране, сильнее упало в Ахене и, и вот они — две странички в месяц.       Николай будто интерес потерял. Он будто птица, что вырвалась из клетки, не спешил назад и не прилетал пощебетать хозяину.       Злило. И Достоевский считал, что имеет на злость полное право.       — Кажется он за последние годы в собственной империи пробыл меньше, чем в побранной чертями Вене! — письмо с шумом опустилась на стол, пока Достоевский успокаивался, глубоко вздыхая.       Императрица, сидевшая на бархатном диване в императорском кабинете, занятом канцлером на время отсутствия хозяина, отвела глаза. Вид бесящегося Демона, что терял контроль, её в тайне радовал. Утратив на секунду самообладание, она допустила лёгкую улыбку. Конечно, от взгляда Фёдора это не укрылось.       — Мария. — полувопросительно обратился он. — Тебе что-то известно.       — Вовсе нет, Фёдор Михайлович. — императрица кратко на него взглянула, но тут же вновь отвела взгляд. Казалось, разозлила.       — Мария. — Достоевский быстро обошёл стол и направился к ней. — У тебя есть какая-то информация, которой нет у меня? Ты должна поделиться.       — Я Вам ничего не должна. — не смотря в глаза, поджала губы женщина. Однако её схватили за руку, вынудив обратить прямое внимание. — Да что ты себе позволяешь?!       — Он тебе пишет? — надавив на второе слово, глаза в глаза спросил канцлер.       — Ну и что с того? — вырвалась Мария Фёдоровна, вставая с дивана. — Я, если ты изволил забыть, его жена.       — А спит он со мной. — парировал Фёдор, не намереваясь отпускать женщину.       — Поэтому и пишет мне. — съязвила она в конце, энергично направляясь к дверям.       Канцлер ненадолго впал в ступор, осмысливая сказанное. А после устремился за императрицей.       — Что Вы имели ввиду? Я требую объяснений.       Женщина обернулась и, кажется, впервые в жизни посмотрела на этого человека сверху вниз.       — Вам не понравится. — хищная улыбка озарила её зрелое лицо. В ответ лишь нахмурились. — Прошу.       Мария пошла вперёд, к своему кабинету, где хранила письма от мужа. Николай ей писал часто, вновь найдя в ней того дорогого друга, на коем женился. Того друга, которого искусственно вытеснил из его жизни всепоглощающий Демон. Писал о всяком: о впечатлениях, о забавных перепалках, о любовниках и редких любовницах, даже о политике иногда.       Окрашенные в белый деревянные двери с золотой лепниной, отделяющие от коридоров дворца приёмную императрицы, закрылись за двумя фигурами. Нужное письмо нашлось быстро и перекачивало в руки Фёдору.       Алые аметисты глаз быстро метались по рукописным строкам. А потом снова. И еще раз. Столько раз он даже предложения французов о мире из Москвы не читал. На губах Марии появилась усмешка, сама она расслабила позу, опершись о стол.       — Я не понимаю. — тихо проговорил канцлер, отрываясь от письма. В жутких глазах читалось тень растерянности.       Женщина закусила нужную губу и прикрыв глаза, отвела их. Ситуация веселила.       — Жаль. Вы так кичитесь своим умом, Ваше Высокопревосходительство, что иногда греховным делом начинаешь Вам верить.       — Не шутите. — ледяной тон почти сбил уверенность, но вскоре показался защитной бронёй. Императрица усмехнулась.       — Он счастлив. Я за него рада.       Достоевский думал слишком долго для такой простой фразы. Хотя вроде не так стар. Ненароком растеряв маску, он даже растерянно моргнул пару раз. А стоило осознанию дойти до сознания, как лицо чуть ли не перекосило от взыгравшей ярости и обиды.       — Он бросил нас! В своих чёртовых Европах, он оставил и меня, да и Вас! Всю свою империю!       — И я за него рада. Искренне, меня веселит ваше смятение.       — Вам должно быть хуже, нежели мне. — съязвил Фёдор. — Как Вы сами изволили напомнить, он Ваш муж.       — Но как Вы сами изволили напомнить, спит он с Вами. Мы с ним не более сердечных друзей… — Мария грустно улыбнулась, вновь не смотря прямо. — Обязанных друг другу. Обязанных невмешательством. Он не трогает моих любовников, радуется за моё счастье. Я не трогаю Вас. Не трогала, пока Вы не стали портить жизнь.       — Ой, так ли портил жизнь, чтобы позорно сбегать! — возможно, реакция была слишком эмоциональной. Но впервые Фёдор чувствовал себя так уязвимо. Одиноко. Брошено? Неизведанные эмоции рвались наружу гневом. — Сбегать, словно последний трус, оставляя всё.       — Вам. — перебила тираду женщина. Теперь она смотрела прямо, уверенно.       — Что, простите? — злобно оскалившись, переспросил канцлер.       — Вам. Он оставил всё это… — Мария обвела рукой пространство вокруг. — …Вам. Он отдал Вам всё, чего Вы так желали. Он отдал Вам всё, что что ценил, что любил, что оставлял. Отдал Вам империю, её трон, отдал Вам самое дорогое — сына. Лишь бы Вы отдали ему его свободу. И он получил её. Жаль только, что не здесь и такой ценой.       Повисло молчание. Внутри что-то сломалось. Весь тот механизм, что был выстроен таким кропотливым трудом на протяжении почти двадцати семи лет, казалось, рухнул в один момент. А может рушился уже давно, просто увлёкшийся делами Фёдор этого не заметил.       Пусто.       — Знаешь. Мы в последние года часто об этом говорили. Или переписывались, когда как. Вообще-то, всегда, но после смерти Лизаветы особенно. Он, — Мария улыбнулась тёплой, немного грустной улыбкой, с которой можно говорить только о по-настоящему любимых людях. — Он часто задавался вопросом, любишь ли ты его. Точнее, сначала не так. За что ты любишь его. Но изредка проскальзывало и первое. И, знаешь, я не знала, что отвечать. Часто он сам находился с ответом, я лишь внимала. Но недавно, почти накануне последнего отъезда, он вдруг понял.       — Что? — взгляд, резко вскинутый канцлером на императрицу, горел отчаянным безумием загнанного человека.       Внутри него рухнула не стена, а целый бастион. Мария даже немного испугалась, но вскоре продолжила, смотря прямо и спокойно. Зверь может сколько угодно рычать и бросаться, но он все ещё в клетке. Страх не оправдан. Демона нельзя впустить в свою душу, не согласившись на это.       — Что ты не любишь его. Наверно, никогда не любил. Точнее, вовсе не его. Ты любил его власть, его корону, его трон. Не Колю. Российский престол. Не настоящего Колю, а зависимого мальчишку, на которого ты влияешь. Ты любил себя рядом с ним. А вот он тебя любил. Обожал даже. Поэтому решил осчастливить вас обоих.       Канцлер пытался вернуть себе самообладание. Вроде. Всё сохранено. Всё ведь верно. Всё то, к чему он стремился. Первый человек в империи. Наследник его обожает. Статус с ним. Да и император теперь не нужен. Только вот что-то ныло. Будто из пазла выдрали один кусочек из самой середины.       Императрица не хотела даже начинать испытывать нечто похожее на жалость. У Демона нет сердца, у него нечему болеть. Она прошла к выхожу из своего кабинета и остановилась перед самыми дверьми, положив руки на ручки.       — Он оставил Вам ваш обожаемый трон. Оставьте за ним его свободу.       Мария ушла. Об этом канцлеру сообщил звук двери. Буря. Настоящая снежная буря. Ничего не поменялось внешне, зато пришло осознание.       Провалился. Он проиграл, выиграв. Однозначно, трон с ним. Империя теперь его. Пока Николай пьет в Троппау, а Великий Князь с обожанием заглядывает в рот к всесильному канцлеру, он полностью правит самой большой империей, и будет править. Однако…       Только не закричать.

.........

      Николай задержался на целый год. Из Троппау он поехал не домой, не в Варшаву, он поехал в Лайбах, где продолжил свои беседы о судьбах Европы с такими же дураками-императорами и их советниками. Или вовсе увлёкся фокусами, словно дитя малое.       Однако он всё же приехал. Его Россия давно научилась жить без него. Всё сконцентрировалось в руках всесильного автократора, только, увы, без короны на голове. Хотя на троне Фёдор иногда посиживал.       Достоевский хотел перехватить императорский экипаж ещё в Польше, потом в Вильно, в Риге, в конце концов в Новгороде. Но каждый раз какие-то дела мешали. Получив записку о том, что монарха стоит ждать к шести вечера среды, хотел встретить его на пороге. Однако острая игла злобы кольнула его сердце. Выбегать встречать — удел домохозяек с пелёнками. А к нему сами придут.       Так что в шесть в среду канцлер был в императорской библиотеке. Он сидел, читал немецкую новинку и попивал чай. Фёдор старался выглядеть максимально расслаблено, будто его вовсе не волнует поведение его дорогого друга и его приезд после двухлетнего отсутствия. Однако слова никак не складывалось в предложения, строчки бегали, а одна страница читалась уже минут десять.       Наконец двери распахнулись, и в них показалась фигура в белом, на новомодный австрийский манер сшитом, мундире.       — Mon cher Dieu, quel plaisir de te voir, tu m'as manqué. — громко начал Николай, конечно, не на русском, подходя ближе и расставляя руки для объятий.       Однако вопреки его ожиданиям, Фёдор не поспешил подняться и обнять в ответ. Фёдор вообще ничего не сделал. Кинул короткий взгляд через плечо и с тихим «мгм» продолжил читать. Николай впал в замешательство, обошёл канцлера и, подвинув себе кресло, сел напротив.       — Что-то случилось, mon cher? — Достоевский не ответил, лишь кратко приподнял брови. В родной речи послышался французский акцент, что заставил канцлера сморщиться. — Это из-за писем? Из-за моей отлучки?       — Объясни, почему тебе так не хочется быть в России? — Фёдор резко поднял на него взгляд.       Аметисты буравили это белое напудренное, но в меньшей степени, чем в молодые годы, лицо. Николай был растерян. В своих мыслях, под пристальным позором, он опустил голову вниз. Вдруг на губах промелькнула улыбка, хотя и быстро спала. Но вот ещё раз. Её император стряхнул, будто бы отрицая свои мысли, покачав головой. И вдруг поднял свои магические разноцветные глаза.       — Да не в России дело. — Николай улыбался, но не по-обыкновению весело, а скорее виновато.       — А в чём? — алые глаза потемнели, а книга перекочевала на столик.       — В тебе? — император вовсе хохотнул, заглушая смехом свои чувства.       Фёдор поднял бровь. Вот только не это. Его взгляд метался по лицу напротив, но находился только раскаяние. Не сожаление.       — Мне не хочется быть с тобой. Ты… — Николай закусил губу и стал вертеть кистью руки, подгоняя свои мысли. — Тебе всё равно на меня, ты любишь себя со мной рядом.       — О, mon Dieu, тебе эту чушь Мария внушила? — Достоевский решил играть. Свои чувства он сам то и не анализировал, а тут кто-то другой их знает… Злость начинала подходить.       — С чего вдруг? — разноцветный взгляд будто тоже потяжелел и приобрёл свои годы.       — Она мне не так давно сказала те же слова, причём так же и в той же форме.       — Потому что я ей их сказал. — Николай смотрел прямо в лицо напротив. Он видел, как от непонимания зарождается гнев. — Но, видишь, ты отказываешь мне даже в праве думать и выражать мысли. А всё…. Ты любишь лишь часть меня. А моя личность, мои тревоги…       — А, то есть в твоих европах всем есть дело до твоих чувств! — внезапно слишком сильно вспылил Достоевский, чуть ли не вскакивая с кресла.       — Нет. — опуститься назад заставил довольно спокойный тон монарха. — Но в том то и дело, там и не должно. Там я — могущественный государь, спаситель Европы, символ мира. А здесь я снова будто мальчишка, которого может отчитать кто угодно. А я не мальчишка, мне не пятнадцать. Я император, а меня отчитывает сын медика, недоученный инженер…       — Светлейший князь и канцлер твоей империи. — фыркнул Фёдор. Он хотел сказать что-то ещё, но был довольно резко перебит.       — Видишь! — Николай всплеснул руками. — Ты снова про титулы, про империю. Но ты тут не из-за титулов, не из-за империи. Ты тут из-за меня, другого меня. Ты — мой фаворит… Хотя я уже давно не знаю, кто чей. Может даже я твой. Я не знаю. — голос сник, и следующая фраза звучала совсем тихо. — Я не знаю, когда стану тебе неугодным и ты меня сменишь.       — Как, позволь спросить? — гнев и непонимание помешались на веселье. На сухих губах Достоевского растянулась почти сумасшедшая улыбка, пока алые глаза буравили одну точку — белое лицо.       — Моему сыну осталось меньше года до того возраста, в котором ты моими руками убил моего отца. И я боюсь…       — Ты думаешь, что я могу убить тебя? Боже помилуй, ты…       — В том то и дело! — Николай вскочил с кресла. — Я не знаю, что ты можешь. Я не знаю, что от тебя ждать. Ты же… — внезапно взорвавшаяся экспрессивная мимика будто выдохлась. Император покрутил рукой в воздухе и грузно опустился назад. — Ты же не думаешь о людях, о их чувствах. Только о государстве. Ты не дал мне даже дня оплакать отца, не пускал к трупу дочери…       — Потому что было не время, потому что империя…       — …И я не знаю, когда я сам стану неугоден твоему любимому государству.       Повисло молчание. Борьба слетела с языков и перешла во взгляды. Обречённый и обрекающий, и не ясно кто где. Птица в клетке и крыса в мышеловке.       В душе разбились стекла. Фёдор даже не знал, что сердце может болеть. И, наверно, впервые чётко понимал, что чувствует. Он облажался, он выбрал не то. Не так сыграл, точнее… точно так, как должен был. Как сыграл бы герой романа или совершенный человек ампира. Но вокруг него были вовсе не античные боги. Увлёкшись игрой, он отсёк единственному ангелу крылья, уподобился тому демону, которым его прозвали.       Потому что Николай его боится больше, чем любит.       Надо что-то поменять, но что? И надо ли? Душа кричала, что да. Что надо, что любовь… но душу не принято слушать. Разум должен преобладать, как учили ещё Вольтер с Монтескье, которые их однажды и сблизили.       Возможно Николай его понял. Возможно, просто струсил. Возможно что-то иное. Однако белая коса мелькнула, очерчивая в пространстве окружность, а звук каблуков по паркету стал отдаляться. Император уходит. Возможно, насовсем.       Возможно, он не уедет. Но это и не важно. Его душа давно уехала. И в этом вина лишь одного человека.       Возможно, так и надо.       Руки в алых перчатках уже легли на золотые ручки, как из глубины библиотеки послышался хрипловатый голос.       — Je vous laisse partir, mon oiseau. Volez.       Николай кивнул. Слёз не было. Лишь пустота. Не окинув взглядом ни библиотеку, ни одиноко сидящего в ней канцлера, император ушёл.       Взгляд был бы последним вовсе не от того, что он собирался уезжать и не возвращаться, или вовсе пускаться в последний путь. Просто он ставил точку. Ещё тысячу раз он взглянет в эти алые глаза, ощутит холод шершавой руки с длинными пальцами, услышит усталый бархат речи. Только больше он не откликнется в сердце бурей.       Ведь это финал.